Как называется брелок на шее вольво камаз

Сможет ли Monjaro заменить Kodiaq? Сравниваем кроссоверы Geely и Skoda на полигоне

Олег Растегаев

Фото: Дмитрий Питерский
Экспертная группа: Андрей Мохов

Geely Monjaro, почти Килиманджаро. Куда проще выговорить, чем Geely Xingyue L, как именуют этот кроссовер на родине, в Китае. Но станет ли «вулкан» Monjaro в России столь же популярен, как Skoda Kodiaq?

И так, знакомьтесь — флагман модельного ряда Geely. Построенный на той же платформе CMA (Compact Modular Architecture), что и продающийся в России уже третий год купе-кроссовер Tugella, — и с тем же двухлитровым турбомотором серии JLH-4G20TDB мощностью 238 л.с., восьмиступенчатым «автоматом» Aisin и муфтой BorgWarner в приводе задних колес. Кстати, в Китае доступны и переднеприводная 218-сильная версия с роботизированной коробкой, и подзаряжаемый гибрид — они встречаются и у нас, но исключительно благодаря параллельному импорту.

«Автомат» на бездорожье вселяет больше уверенности, нежели шкодовский «робот», хотя обе трансмиссии в тяжелом весеннем снегу не были замечены в перегреве

Главное отличие официального Monjaro от «серых» Xingyue L — обогрев положен не только передним креслам, но еще и заднему дивану (причем со спинками!), рулю, лобовому стеклу и форсункам омывателя. Причем через меню можно настроить автоматическое включение обогрева руля и временной интервал работы обогревов сидений. И все это без знания китайского: все разделы меню русифицированы.

Еще одно отличие — дополнительная антикоррозийная защита кузова. И конечно, куда без системы ЭРА-ГЛОНАСС.

Чип-ключ — такой же, как у Тугеллы, с кнопкой дистанционного запуска. Попробовал — работает. Но вот с бесключевым доступом чехарда: то работает, то перестает. И с бесконтактным открыванием багажника у меня были такие же проблемы. Подходишь к заднему бамперу — начинают мигать поворотники. Значит, надо сделать шаг назад, и пятая дверь плавно поднимется. Отступаю, жду — а ничего не происходит. Потыркался туда-сюда пяток раз, плюнул, поставил поклажу, достал из кармана брелок — и по старинке, кнопкой.

Мечта девочки по вызову (fb2)

Поначалу, когда Наташке Одинцовой предложили поехать вместо Ленки Власовой по вызову одного ее постоянного клиента, Наташка не удивилась и не насторожилась. Ленка Власова, уже стареющая путана, сама подошла к Наташке и попросила ее об этом одолжении, причем таким естественным и безразличным тоном, словно это было самое обычное дело, что одна путана заменяет другую. Тем более что Мишка Слинько, их шофер, инкассатор, телохранитель и опекун в одном лице, был совершенно не против такой подмены и всем своим хмурым и не терпящим возражения видом показывал, что дело Наташки в данном случае немедленно согласиться и ничего не спрашивать.

Наташка была начинающей в сфере бизнеса интимных услуг. Ей шел только двадцать первый год. Зато позади была отсидка в пермской колонии за то, что случайно оказалась в компании парней, вздумавших ограбить одного припозднившегося пьяного прохожего – к несчастью, по неопытности те уделали прохожего до смерти, так что ни о каком условном сроке и речи быть не могло. Освобождаясь из колонии досрочно – три года условного срока оставались на ней висеть, – Наташка получила от одной из товарок адрес, где ей обещали неплохо оплачиваемую работу. Нельзя сказать, чтобы она не догадывалась, что именно это будет за работа, но тогда ей было все равно. Выходя из колонии, Наташка не чувствовала особого желания жить, каких-либо целей и мечтаний у нее не было. Получив за первую же ночь сумму денег, позволившую ей неплохо одеться и заплатить за квартиру, которую она сняла в одном из центральных районов города, Наташка почувствовала что-то вроде сытого удовлетворения и решила, что, несмотря ни на что, неплохо устроилась. Родных у нее никаких не было. Наташка была «брошенным ребенком» из семьи алкоголиков, с младенчества моталась по разного рода интернатам, пока не связалась с компанией криминальных парней и не попала в «самый крутой» интернат из всех, где прежде ей довелось бывать. Знакомых после отсидки в колонии у нее тоже не оказалось в ее родном городе. Так что упрекать ее в безнравственном поведении и загубленной молодости было некому.

Наташка была симпатичной девочкой, небольшого роста, но очень сексуальной на вид – стройная, аппетитная фигурка, правильные черты лица, длинные волосы, спадающие до плеч. Детство и юность, проведенные в компании парней, не довольствовавшихся одними только поцелуями, и отсидка не испортили ее внешнего вида ничуть. Ее подружки, товарки по профессии, Ленка Власова в их числе, все уши прожужжали Наташке, что она при своих внешних данных может достичь большего, чем на всю жизнь оставаться простой девочкой по вызову. Только надо не зевать, а искать случая, когда подвернется богатый покровитель, способный не только оценить, но и щедро оплатить ее красоту. И Наташка искала такого случая, вернее сказать, ждала. Поэтому теперь, когда Ленка Власова предложила ей эту незапланированную работу, Наташка и подумала по простоте душевной, что этот случай представился, и была и благодарна Ленке и Мишке за заботу о ней.

Ее, правда, немного смутило, что ее обещанный богатый покровитель живет чуть ли не на самой окраине города в обычном девятиэтажном доме – это было так не похоже на место проживания солидных людей. Однако спрашивать у Мишки объяснений она побоялась, тот сидел за рулем своего рыжего «Вольво«с обычным хмурым и неразговорчивым видом, Наташка знала, что ответа от него все равно не получит.

На лифте они поднялись на самый верхний, девятый, этаж, где Мишка позвонил в дверь одной из четырех расположенных на этаже квартир. Мужчина, открывший дверь, был на вид не старше сорока лет, с пухлым, круглым лицом и ранними залысинами. Одет он был в длиннополый цветастый халат и домашние шлепанцы на босу ногу. Едва глянув на Наташку, он скроил гримасу досады.

– Фу, блин, ты кого мне привез! – воскликнул он сердито. – Я тебя Ленку просил. А это кто?

– Ленка сегодня занята, – неприветливо проговорил Мишка. – Вот Наташка, ничуть не хуже.

Он уверенным движением отстранил хозяина квартиры и вошел внутрь. По привычке стал внимательно оглядывать прихожую. Это была самая обычная прихожая квартиры, где должна проживать обычная средняя семья. Наташка заметила несколько пар обуви в углу, в том числе и женские зимние сапоги. Не иначе как этот мужчина захотел отдохнуть от тягот семейной жизни, решила Наташка. По ее мнению, желание вполне понятное.

– Да где же она занята? – спросил клиент, глядя на сердитого Мишку уже не так задиристо. – Мне Ленка нравится, вы же знаете… Черт знает что! Я плачу охрененные деньги, а вы вместо того, что я прошу, привозите черт знает кого…

– Не нравится, отказывайся, – произнес Мишка. – Оплачивай час времени, и я повезу ее обратно…

– Да за что же я буду платить? Я же ее пальцем не коснулся!

– Так касайся и плати, – Мишка был неумолим. – Я, по-твоему, что, задаром в такую даль мотаться должен?

Мишка смотрел так хмуро, что клиент сдался, даже как-то обмяк и потянулся в карман за деньгами.

– Три часа, как обычно? – спросил Мишка, принимая деньги. Клиент сухо кивнул. – Тогда так, сейчас около десяти, – он глянул на часы. – Я заеду за ней ровно в час ночи. Смотри, ты, дурила, – повернулся он к Наташке, – дождись меня, пока я приеду. Не вздумай одна куда-нибудь идти…

Наташка только рассеянно кивнула. На улице был мороз и ледяной порывистый ветер, а из этой окраины среди ночи никак до дома не доберешься. Отсюда в центр города ходил один-единственный маршрутный автобус, но уже теперь, в десять часов вечера, ни одного автобуса не было видно. Наташка решила, что предпочтет попроситься переночевать здесь, в квартире клиента, пусть трахает ее даром до утра, чем сунется в такую погоду на улицу, если Мишка по какой-либо причине не приедет.

Когда Мишка, приняв деньги, удалился, оставив Наташку наедине с клиентом, тот коротко приказал ей раздеваться и проходить, а сам скрылся в комнатах. Наташка неторопливо сняла шубку и скинула сапоги, последовала за ним – клиент в главной комнате квартиры готовил большую и широкую семейную постель, стелил одеяло. Со скучающим видом Наташка прислонилась к косяку двери и принялась оглядываться вокруг. Насколько она могла судить, это была самая обычная трехкомнатная квартира, каких сотни в городе, правда, вся мебель – шкафы, диван, кресла – все красивое, добротное, но изобличающее средний класс, и не более того. Наташка стала понимать, что, пожалуй, она слишком хорошо подумала о Ленке Власовой, будто бы пожелавшей помочь ей продвинуться. В самом деле, зачем ей это нужно? С какой это стати Ленке было делиться с Наташкой хорошим, богатым клиентом? Напротив, практичная Ленка наверняка постаралась спихнуть ей своего прежнего, видимо, надоевшего, быть может, не очень платежеспособного клиента, недаром Мишка был с ним не слишком любезен, даже груб. Впрочем, Наташке теперь это было совершенно безразлично. С Мишкой этот дядечка расплатился, Наташкино дело было теперь только подставлять задницу.

– А тебя как зовут? – вдруг спросила Наташка занятого приготовлением постели клиента.

– Костя, – нехотя, сквозь зубы ответил он. Потом вдруг выпрямился, посмотрел на нее недовольно. – Так, а ты чего стоишь? Я же тебе велел раздеваться! Или я тебя уговаривать должен? Такие деньги заплатил, еще и в ножки кланяться…

Наташка покорно вздохнула и стала стягивать с себя одежду. Клиент уселся на уже готовую постель и стал смотреть на нее так равнодушно и спокойно, как смотрят телевизор. Кажется, он только теперь заметил, что она женщина. Однако постепенно вид раздевающейся молодой женщины начал действовать и на него. Когда Наташка стала снимать узкие, плотно прилегающие к ее ногам брюки, глаза клиента заблестели, он тяжело засопел, потом не выдержал, вдруг набросился на полураздетую Наташку и стал жадно стягивать с нее остатки нижнего белья. Руки его нервно дрожали, и тонкое дорогое белье трещало и рвалось под его грубыми лапами. Потом они вдвоем повалились на диван, оставив включенным свет, видимо, клиенту нравилось иметь интим при свете. Клиент навалился на нее всей своей немалой тушей, стал работать телом изо всех сил, так что на лбу его выступили бисером капельки пота, а изо рта вырывалось смрадное дыхание. Словом, все было как обычно. Клиент был в меру омерзителен, секс в меру неприятен и в меру утомителен, впрочем, Наташка начала привыкать к такого рода издержкам профессии. Клиент успел уже войти в азарт и как следует разогреться, как вдруг раздался оглушительный звонок во входную дверь – от неожиданности они оба вздрогнули. Клиент в испуге даже дернулся, остановился и, перевернувшись на спину, повалился на постель рядом с Наташкой. Тяжело дыша, он грязно выругался.

– О черт, кого же это нелегкая несет сегодня? – пробормотал он, вытирая со лба пот и глядя в сторону прихожей. Звонок меж тем повторился и был еще более долгим и настойчивым.

Наташка подумала, что на его месте она бы в первую очередь потушила в квартире свет, чтобы никто не мог и подумать, что хозяин дома, и отключила бы телефон. Звонок во входную дверь, наверное, тоже можно было отключить. В конце концов, клиент заплатил весьма приличные деньги за девочку, имеет право на время быть оставленным в покое. Однако этот ее клиент выглядел как-то необычно испуганным и раздраженным, так что Наташка почувствовала к нему холодное презрение – нельзя же, в самом деле, быть таким пугливым!

Меж тем в дверь звонили, уже не переставая, нежданный гость, по-видимому, был твердо уверен, что хозяин квартиры дома.

– Ох черт, пойду, открою, – пробормотал клиент, натягивая халат и поднимаясь с постели. – Наверное, это опять Витька…

Лежа на постели, Наташка слышала, как, шаркая по полу шлепанцами, клиент прошел в прихожую, щелкнул замок входной двери.

– О, Костян, здорово! – У гостя голос был сильный, басовитый, уверенный. – Ты чего такой взъерошенный?

Наташка услышала, как в прихожей возникла какая-то возня, и поняла, что, несмотря на протесты хозяина, нежданный гость все-таки проник в квартиру.

– Витя, ну ты чего, совсем обнаглел? – беспомощно пробормотал клиент. – Куда ты прешь-то? Видишь, я не один.

– Серьезно? – басом воскликнул Витька. – А ну-ка, покажи! Кто у тебя там?

И, не дожидаясь разрешения хозяина, он прошел в комнату. Наташка, лежа на постели и завернувшись в одеяло, увидела красное усатое лицо, нахальные и пронзительные, глядящие прямо на нее глаза. Нежданный гость ее клиента был мужчиной высокого роста и крепкого телосложения. Одет он был в какие-то старые, поношенные и измятые брюки и майку, прямо поверх которой был накинут такой же старый ватник. Хотя Наташка лежала далеко от двери в комнату, она отчетливо почувствовала запах водочного перегара, что исходил от ночного гостя.

– Хорошая баба! – сказал он одобрительно. – Сколько заплатил?

– Не твое дело! – огрызнулся, впрочем, довольно бессильно клиент. – Давай, сваливай отсюда…

– Погоди, успеешь, – ничуть не стесняясь, проговорил Витька. – Слушай, Костян, мне позарез стольник нужен. Дай до завтра, а?

– Да какой, на хрен, стольник! – вспылил Костя. – Ты мне уже три штуки должен! Вообще, что ли, совесть потерял?

– Так я отдам! – пробасил Витька. – Завтра же отдам. У нас на автобазе получка будет…

– С какого она у тебя будет? – сердито проворчал Костя. – Ты же уже полгода не работаешь на автобазе, синяк хренов…

– Ну, не работаю, – согласился Витька. – Так мне там деньги должны, отдавать не хотят. Я тебе все равно отдам, вот клянусь! Через пару месяцев все до последней копейки!

Однако на Костю, похоже, эти заверения не производили никакого впечатления. Он стоял и что-то бормотал себе под нос, не желая давать денег, но и не решаясь выпроводить наглого гостя.

– Да, кстати, как там Оксанка? – продолжал меж тем гость. – Не ругается, что ты на ее деньги девочек себе приводишь, а?

– Не твоя это забота, понял? – со злостью, сквозь зубы проговорил клиент. – Какого хрена ты в мои отношения с ней лезешь?

– Видала? – повернулся гость к безучастно лежащей на диване Наташке. – Я его о здоровье жены спросил, а он огрызается! У него жена, Оксана Дмитриевна, знаешь, крутая баба, спуску своему мужику не дает! Жалко только, что из дому отлучается слишком часто, работа у нее такая. Ну, а пока ее дома нет, наш Костян на ее же потом и кровью заработанные деньги балуется…

– Так, все, хватит, заткнись! – отчаянно крикнул клиент. Он поспешно вытащил откуда-то из складок валявшейся на стуле собственной одежды бумажную купюру и подал ее гостю. – На, сука, на, зараза, на тебе твой паршивый стольник, шантажист хренов, только отвяжись!

Наташка видела, как ночной гость с самодовольным видом прячет сторублевую купюру во внутреннем кармане своего ватника.

– Это кто шантажист! – обиженно воскликнул он. – Ты, Костян, думай, что говоришь.

– Ладно, давай вали! – отмахнулся от него Костя. – Смотри, чтобы тебе башку не проломили за этим занятием, не все такие добрые, как я. Да, и слышишь: Оксанке не говори ничего…

– Да ну, зачем же я буду говорить? – вальяжно пробасил нежданный гость. – Ведь мы же с тобой друзья, правда, Костян?

– Друзья, друзья, – не стал спорить Костя, на этот раз уже смело подталкивая Витьку к выходу. – Давай, Витя, иди, выпей за мое здоровье…

Но пьяного вымогателя оказалось не так-то просто выпроводить из дому.

– Стой-ка, Костян, не толкайся! – проговорил он. – Мне еще от тебя кое-что нужно…

– Ну? – Клиент терял всякое терпение.

– Какой тебе еще ключ?

– Ну, этот, разводной, – Витька вздохнул пьяно и печально. – Я хочу газ себе на кухне потихоньку открыть…

– Да ну тебя на хрен! – Хозяин квартиры не шутя встревожился. – Наделаешь еще дел, взорвемся все! Задолжал за газ, вот тебе его и отрезали. А мы теперь что, должны за тебя всем миром расплачиваться!

– Ничего, все будет нормально! – пробасил невозмутимо Виктор. – Давай ключ, едрена мать, я знаю, он у тебя есть. А то ко мне друзья пришли, хотим нормально посидеть, как культурные люди. А у меня в квартире холодно, как в тюрьме на нарах…

Чертыхаясь, клиент полез куда-то в шкаф, что был устроен в прихожей, загремели какие-то железяки, вскоре искомый ключ звякнул в руке нежданного гостя.

– Вот спасибо, Костян! – пробасил он. – Я знал, что ты меня выручишь. Значит, я как сделаю, сразу принесу.

– Не пропей ключ! – крикнул клиент вслед нежданному гостю, захлопывая за ним входную дверь. Наташка лежала на диване под одеялом, вытянувшись во весь рост, и покорно ждала продолжения сеанса любви.

Но, вернувшись в комнату, Костя стал нервно расхаживать взад-вперед, точно забыв про лежащую в его постели обнаженную женщину. Затем полез в карман штанов за сигаретой, закурил, уселся на край дивана рядом с Наташкой.

– Черт, вот сволочь! – проговорил он сквозь зубы, выпуская облачко сизого табачного дыма. – Заманал меня совсем, паскуда хренова! Все удовольствие испортил.

– Зачем же ты его вообще пустил? – осмелилась на реплику Наташка. – Пусть бы звонил снаружи. Позвонил бы минут десять да и бросил…

Клиент уставился на Наташку сердитым взглядом.

– Да не могу я его не пускать! – вдруг воскликнул он раздосадованно. – Рад был бы от него избавиться, но не могу!

– Что так? – осведомилась она осторожно, не зная, насколько далеко она может зайти с расспросами.

– Да потому что в тисках меня держит этот синяк, понятно тебе? – так же сердито проговорил клиент. – Что хочет, то со мной и сделает! Или ты думаешь, я от больших денег ему по стольнику каждый раз отстегиваю?

– Ну, сто рублей для вас, наверное, не такие уж большие деньги, – заметила Наташка. И тут же поняла, что зря сказала это.

– Небольшие? – вскинулся клиент, отшвыривая в сторону непогашенную сигарету. – Это в чужом кармане они небольшие, эти сто рублей! А когда своим трудом заработанные да кругом всем платить надо – то одному, то другому.

Клиент безнадежно махнул рукой, стал поспешно искать в углу непотушенную сигарету и осматривать, не начало ли где-нибудь в квартире тлеть. Наташка вдруг поняла, каким образом этот Витька держит ее клиента Костю в руках и заставляет его давать себе на выпивку.

– А он что, грозится вашей жене все рассказать, если вы ему денег не дадите? – спросила Наташка.

Клиент вздрогнул, посмотрел на нее испуганно.

– Ты откуда знаешь? – торопливо проговорил он.

– Да ну, догадаться-то нетрудно, – отвечала Наташка, все более удивляясь трусости и подозрительности клиента. Тот и в самом деле некоторое время смотрел на нее недоверчиво, словно подозревая какой-нибудь подвох.

– Да уж, – проговорил он наконец. – Все вы догадливые. Этот вот догадался, что я от жены скрываю, что вас приглашаю, вот и грозит. Намекает: мол, не дашь денег, Оксанке все расскажу…

– Ну и пусть расскажет, – сказала Наташка. – Что она вам-то сделает? Вы же все-таки мужик!

– При чем здесь это, – с досадой отмахнулся клиент. – У Оксанки ведь все нити нашего совместного дела, все деньги, стало быть. Она меня старше на двенадцать лет, – вдруг добавил он торопливо и полушепотом. – Ей сейчас под пятьдесят, ну какая из нее баба?

Наташка кивнула. Для такого мужика, как этот клиент, пятидесятилетняя женщина и в самом деле была мало интересна.

– Да, но она ревнивая, как семнадцатилетняя девочка! – продолжал клиент так же полушепотом, словно боялся стен собственной квартиры. – Чуть что заподозрит, сразу устраивает сцену. И все грозит, что выгонит меня из дела и оставит без денег… И ведь выгонит, я знаю! Оксанка слов на ветер не бросает.

Наташка вежливо молчала, блаженно вытянувшись в мягкой семейной постели клиента и закутавшись в одеяло. Вся эта история ей была совершенно безразлична. И, в отличие от Кости, она была даже немного благодарна ночному гостю, что хоть на некоторое время оторвал ее клиента от траха. Так приятно было лежать в чужой постели, когда тебя при этом никто не пашет! Хотя бы некоторое время…

Клиент меж тем докурил сигарету, потушил в пепельнице окурок, потом нервно вскочил, воскликнул:

– Да где же он, этот синяк проклятый? Чего же он ключ-то обратно не несет?

– Заснул, наверно, возле трубы, – предположила Наташка.

Клиент рассеянно кивнул.

– Черт, надо пойти посмотреть! – сказал он решительно. – Хрен его знает, может, откроет что не так, подорвемся еще всем домом. Пару раз уже бывало так, что мы из-за его дури чуть-чуть не взрывались…

Клиент в прихожей надел ботинки и вышел из квартиры, захлопнув за собою входную дверь. Оставшись одна, Наташка почувствовала, что ее клонит в сон, и стала потихоньку засыпать. Она не могла сказать, как долго клиент отсутствовал, только через некоторое время входная дверь снова хлопнула и Костя возвратился, с досадой скидывая ботинки в прихожей.

– Там у них дым коромыслом, – заявил он, усаживаясь к Наташке на постель. – И ключ мне не отдал, говорит, а чем я закрывать буду… А ты что, спишь, что ли?

Наташка отрицательно покачала головой. Ее сеанс любви с Костей пора кончать, решила она, скоро Мишка должен за ней приехать. Резким движением Наташка скинула одеяло, и клиент, внезапно ошалев при виде ее молодого обнаженного тела, набросился на нее с жадностью, не потрудившись даже снять халат. Запоздалая страсть была ожесточенной. Клиент пыхтел и кряхтел от удовольствия, обдавая Наташку свежим запахом водки – значит, сосед-шантажист не отпустил его без угощения. Когда все было кончено, клиент, тяжело дыша, откинулся на спину и в изнеможении закрыл глаза. Приподнявшись на постели, Наташка добралась до часов и удивленно присвистнула: был уже второй час ночи. Где же Мишка? Вообще-то он часто опаздывал, несмотря на строжайшие приказания ждать его. Иногда не приезжал вовсе. Именно в эту ночь Наташке менее всего хотелось возвращаться из этой окраины домой своим ходом.

– Ну, ты что лежишь? – вяло и полусонно произнес клиент. – Давай, одевайся, собирайся. Сейчас твой сутенер за тобой приедет, а ты голая…

Наташка послушно стала одеваться, не без нервного напряжения посматривая на часы и прислушиваясь к шагам в подъезде.

– Послушай, Костя, – осторожно заговорила она. – А если Мишка так и не приедет? Мало ли что может случиться…

– Не знаю, – ответил клиент сонно и после паузы. – Приедет, куда он денется…

– А если не приедет? – не унималась Наташка. – Можно я тогда у тебя дома переночую?

– У меня? – Клиент вдруг подскочил на диване. – Да ты что, спятила? В семь утра Оксанка возвращается. Знаешь, что со мной будет, если она тебя здесь застанет?

Наташка догадывалась. Но ей было страшно выходить в такую ночь одной, и неизвестно, на чем добираться теперь до дома…

– Давай, давай, – клиент был неумолим. – Одевайся. Собирайся и подожди своего Мишку на улице, он скоро приедет. Он всегда вовремя приезжает, иногда даже раньше, чем хотелось бы, это вот сегодня что-то припозднился. А мне спать надо. Мне завтра трудный день предстоит…

Наташка покорно вздохнула: сегодня ей решительно не везло ни в чем. Она послушно оделась и направилась к выходу, ожидая, что клиент пойдет закрывать за ней входную дверь, но тот продолжал лежать на кровати с самым сонным видом, только пробормотал, чтобы она захлопнула за собой дверь и больше ничего не нужно. Наташка так и сделала. Только на лестничной площадке девятого этажа не было света, и, закрыв дверь квартиры клиента, Наташка оказалась в полной темноте. Впрочем, это ее не смутило. Осторожно она стала на ощупь пробираться к кабине лифта, стараясь ни на что не наткнуться, однако наткнуться все-таки пришлось. Внезапно ноги ее уперлись во что-то мягкое, распростертое на полу, и она едва не упала от неожиданности. Однако не испугалась, подумав, что, должно быть, это пьяный дружок Витьки, их нежданного ночного гостя, после дружеского вечера не смог добраться до лифта и решил отдохнуть на лестничной площадке. Поэтому она преспокойно вызвала лифт и стала ждать, пока он приедет откуда-то с нижних этажей, переминаясь с ноги на ногу и не без некоторого удивления ощущая, что подошвы ее сапог стали как-то странно липнуть к полу. Подъехавшая кабина лифта открыла свои двери, поток тусклого желтого света изнутри озарил темное пространство лестничной площадки, и Наташка невольно вздрогнула и похолодела. На полу лестничной площадки лежал не какой-нибудь неизвестный пьяный мужик, а их нежданный гость Витька собственной персоной. Однако теперь его красная рожа была серого цвета, нахальные черные глаза потеряли свою пронзительность, странно застыли и были устремлены куда-то в потолок, в них тускло отражался неяркий свет лифтовой лампочки. Вокруг его головы растеклась лужа густой черной жидкости. Подходя к лифту, Наташка наступила в эту лужу, причем обеими ногами, и теперь подошвы ее сапог оставляли на полу отчетливые красные отпечатки. Рядом с телом лежал, тускло поблескивая в неярком свете, разводной ключ – тот самый, что Витька брал у своего соседа Кости, клиента Наташки. Оцепенев от ужаса, она наблюдала всю эту картину, но вдруг внутри кабины лифта что-то щелкнуло, и двери его медленно закрылись. Оказавшись в полной темноте наедине с трупом, Наташка почувствовала дикий страх. Она отчаянно вскрикнула, завизжала, ее вопли так гулко и страшно раздались в кирпичной коробке подъезда, что она снова испугалась и умолкла. Ее вдруг охватило одно безумное желание – бежать, бежать прочь из этого страшного подъезда, от лежащего в темноте мертвого окровавленного тела, бежать, пока на дворе ночь, пока ее здесь никто не застукал вместе с мертвым телом.

Криминальная история в ее положении с непогашенным еще сроком была ей теперь совершенно ни к чему. Поэтому Наташка стремительно бросилась к лифту, судорожно надавила кнопку его вызова. Двери лифта снова послушно открылись, Наташка заскочила внутрь и нажала кнопку первого этажа. Только когда лифт послушно поехал вниз, она почувствовала себя немного спокойнее.

Кабина лифта благополучно доехала до первого этажа, двери его открылись, и Наташка выскочила наружу. Бегом пронеслась к выходу из подъезда, где горела одна-единственная тусклая лампочка. Но когда она была уже у самой двери, та неожиданно отворилась кем-то снаружи, и Наташка буквально влетела в шедшего ей навстречу. Она отпрянула, снова в ужасе вскрикнула, но не от неожиданности: на вошедшем в подъезд была темно-синяя милицейская форма, а на синей меховой шапке блестела форменная кокарда. Позади него виднелась фигура еще одного милиционера.

– Так, стойте-ка, девушка, – милиционер и не подумал уступить ей дорогу. – А куда это мы так спешим?

Тогда Наташка безнадежно обмякла, в изнеможении прислонилась к грязной стене подъезда. Как ужасно, катастрофически не везло ей сегодня! Она решила даже не пытаться оправдываться. Потому что знала: на этот раз она все-таки влипла, и влипла очень серьезно.

Однако милиционер был не шутя обеспокоен ее внезапной слабостью и ее поведением.

– Так, девушка, вам плохо? – участливо спросил он, вглядываясь в ее лицо, насколько это позволяло сделать призрачное освещение подъезда. – С вами что-нибудь случилось?

Наташка отрицательно замотала головой. Она видела в приоткрытую дверь подъезда стоявший на улице и рокотавший мотором милицейский «уазик», второй милиционер заинтересованно выглядывал из-за спины первого, и было ясно, что это не случайно забредшие в подъезд стражи порядка, а прибывший по вызову наряд милиции.

– Так, вы здесь живете? – осведомился милиционер.

Наташка снова отрицательно мотнула головой.

– Это вы вызвали милицию? – вмешался второй милиционер из наряда.

– Нет, но… – Наташка решила, что в данной ситуации лучше ничего не придумывать. – Он лежит там, на девятом этаже…

– Мужчина… – Наташка чувствовала, что у нее отчаянно дрожат колени. – Он весь в крови… И, по-моему, он мертвый…

Оба милиционера понимающе кивнули. Посмотрели на нее участливо.

– Ладно, не бойтесь, все нормально, – сказал старший наряда. – Пойдемте, покажете нам, где это… И это точно не вы вызывали милицию? – И получил отрицательный ответ. – Странно! Кто же тогда нам звонил?

Заметив на лестничной площадке и в лифте следы крови, милиционеры заинтересованно склонились над ними, но Наташка поспешила заявить:

– Это мои… Там, на площадке, лужа крови, и я в нее вляпалась…

Милиционеры снова понимающе кивнули. Однако решили в лифте не ехать, а подняться на девятый этаж пешком. Заодно проверить, нет ли кого в подъезде.

Руководитель прибывшей по вызову наряда милиции оперативной группы представился как капитан Волынцов. Это был еще совсем молодой человек, едва старше тридцати, худощавый и небольшого роста, с впалыми щеками и бледным, утомленным лицом. Несмотря на сильный мороз, он был одет в черную кожаную куртку и кепку. Внимательно осмотрев мертвое тело и оставленные на полу кровавые следы, он повернулся к стоящей у стены и покорно ждущей допроса Наташке.

– Это вы нашли тело?

Наташка подтвердила, что она обнаружила труп.

– А звонили нам откуда? Из автомата?

Наташка растерялась, не зная, что отвечать. За нее это сделал один из наряда милиции:

– Мы ее встретили в подъезде, когда сюда приехали. Она как раз выходила, очень поспешно. Но она утверждает, что не вызывала милицию…

– Так это не вы звонили в милицию? – удивленно переспросил следователь.

Наташке ничего не оставалось, как подтвердить собственные, опрометчиво сказанные слова.

– Так что же, вы нашли труп и пытались сбежать?

Наташка промолчала. Что она могла отвечать в такой ситуации?

– Ну ладно, – капитан Волынцов, видимо, по-человечески понимал ее. – Давайте ваши документы.

– У меня нет с собой… – выдохнула Наташка.

– Вы живете в этом доме? – Капитан Волынцов становился все заинтересованнее.

– А что вы тогда здесь делали в столь неурочный час?

– Я возвращалась от знакомых. – Наташка чувствовала, как ее знобит от нервного напряжения.

– О, так у вас тут знакомые есть? – Капитан удовлетворенно кивнул. – И что же эти ваши знакомые вас одну посреди ночи на мороз выпустили?

Наташка молчала, не зная, что отвечать. Следователь смотрел на нее с иронической усмешкой.

– Ладно, – сказал он. – Показывайте, где находится квартира этих ваших знакомых.

Наташка со вздохом указала на квартиру своего клиента. А что еще она могла сделать?

Вид у Кости, когда он открыл дверь, был заспанный и недовольный. Поначалу он ничуть не испугался вида оперативников и сказал, чтобы они убирались к черту и оставили его в покое. Но когда те показали ему на труп Витьки, глаза Кости округлились, губы испуганно затряслись, некоторое время он не мог произнести ни слова.

– Вы были знакомы с убитым? – вежливо осведомился капитан.

– Д-да, это… Это сосед… Вон из той квартиры… – и Костя показал на квартиру напротив.

Следователь вежливо кивнул, направился, осторожно ступая мимо лужи крови, к указанной двери. Она оказалась не заперта. Капитан вошел внутрь, слышно было, как он осторожно ходит там, что-то хрустит у него под ногами. Потом из глубины квартиры раздался его голос, обращенный к коллегам снаружи:

– Грязищи-то, ох ты, господи… Толя, – сказал он громче и отчетливее. – Вызывай подкрепление, бригаду экспертов. Здесь потребуется очень подробный осмотр.

И один из оперативников тут же вытащил мобильник, стал набирать какой-то номер.

– Смерть наступила между одиннадцатью вечера и полуночью, – доложил врач судмедэкспертизы Волынцову, когда тот вышел из квартиры. – Причина смерти – проникающее ранение головы, черепно-мозговая травма. Нанесена тяжелым тупым предметом…

– Вот этим? – Капитан кивнул на лежавший рядом с телом разводной гаечный ключ.

– Вполне возможно, – согласился врач. – Кстати, – он наклонился, бегло осмотрел валявшуюся на полу окровавленную железяку, – я вижу, там волоски прилипли. Если докажем, что это с головы убитого, сомнений, что это и есть орудие убийства, не будет никаких.

Следователь внимательно оглядел гаечный ключ, затем выпрямился, повернулся к Косте:

– Вы не в курсе, это его гаечный ключ?

Руки у Кости задрожали, он нервно потер подбородок, лицо, потом очень быстро, нервно закивал.

– Да, да, – проговорил он торопливо. – Это его ключ. Я его у него видел.

Наташка некоторое время стояла неподвижно, соображая, как ей быть в данной ситуации: выгораживать ли ей своего клиента или, наоборот, помочь следствию и себе, изложив истинное положение вещей. В зоне ей объяснили, что в этом мире каждый за себя, и если есть возможность выжить самому, то о других лучше не думать. Благотворительностью в этом мире занимаются только очень богатые люди.

– Он врет, – сказала она громко и отчетливо. – У убитого не было ключа. Это ключ Кости.

– Какого Кости? – не понял следователь.

– Вот этого самого! – Наташка показала на клиента.

– Серьезно? – Следователь посмотрел на нее изумленно. – А вы откуда знаете?

– Потому что убитый заходил к нему вчера вечером, – объяснила Наташка, – и просил вот этот ключ. Я в это время была с ним и все видела и слышала.

Все мужчины смотрели на Наташку с нескрываемым изумлением.

– Что же вы это, – сказал наконец капитан, – своего друга закладываете?

– Он мне не друг! – ответила она преспокойно. – Он меня по телефону заказал, для интимных отношений… А потом среди ночи на улицу выгнал. Говорит, завтра жена утром рано нагрянет… И я из-за него в эту историю влипла. А я не хочу отвечать за это убийство! У меня уже есть одна отсидка, с меня достаточно. Я все расскажу, что видела и что слышала. Я за чужие дела сидеть не намерена.

Наташка в сильном волнении буквально выкрикивала последние фразы, милиционеры с нескрываемым изумлением смотрели на нее, словно не зная, что теперь со всем этим делать. В глазах Кости стоял сплошной ужас.

– Одинцова Наталья Павловна, 1983 года рождения, осуждена в 2000 году за участие в разбойном нападении и убийстве, освобождена условно-досрочно… – Оперативник чеканным, официальным тоном доложил эти сведения Наташкиной биографии, которые он проверял по телефону в милицейской картотеке. Волынцов, услышав про разбойное нападение и убийство, тихо присвистнул, а Костя уставился на нее во все глаза.

– Ну, ни хрена себе! – произнес Волынцов, оглядывая Наташку с ног до головы. – Вот это деваха! Понятно, что ты теперь из кожи вон лезешь, стараешься нам услужить. – Он покачал головой, посмотрел на чистый лист протокола, что лежал у него на коленях. Они все теперь находились в Костиной квартире, капитан Волынцов сидел на той самой постели, где несколько часов назад Наташка и Костя занимались любовью. Сам Костя сидел теперь с понурым видом на стуле, а Наташка стояла в окружении оперов у стены. – Значит, говоришь, убитый заходил к нему домой вчера вечером, – продолжал Волынцов. – В котором часу это было?

– Около половины одиннадцатого, – отвечала Наташка.

– Стойте-ка! – воскликнул капитан. – Так он что, вам помешал, что ли? Чего вы его вообще к себе домой пустили?

– По доброте душевной! – ответил Костя, резко вскидывая голову. Расспросы капитана ему очень не нравились. – Я, вообще, человек добрый и отзывчивый, что у меня попросят, сразу же даю и никого за это потом не преследую! Да врубитесь же вы наконец! – крикнул он, вскакивая с дивана. – Зачем мне нужно было его убивать? Это был простой синяк, об него ноги-то вытереть жалко! Неужели вы думаете, что я из-за него стал бы совершать преступление?

– Вовсе мы так не думаем, – спокойно сказал капитан. – Пока не думаем. А почему это вы так нервничаете?

– На воре шапка горит, – едко прокомментировала Наташка. Оперативники только посмотрели на нее с усмешкой.

– Как бы то ни было, ваш сосед убит, и у того, кто это сделал, должен был быть мотив, – философски произнес капитан. – Вам что-нибудь известно о его врагах? Кто-нибудь мог желать его смерти?

– Да кому он, на хрен, нужен? – нервно воскликнул Костя. – Приходил сюда пьянствовать с друзьями, такими же алкашами, как и он сам. Работать нигде не работал, все деньги, что имел, просинючивал… Ни жены, ни семьи, одним словом, урод, а не человек!

– Значит, говорите, урод, – задумчиво повторил капитан. – И нигде не работал. А если он нигде не работал, на что же он пил тогда?

Костя страшно занервничал, стал потирать руками подбородок и виски. Такое его поведение несколько озадачило капитана.

– Вам известно, где прежде работал ваш сосед? – спросил он. – Я так понимаю, пить же он не с младенчества начал…

– На автобазе, вон там, под окном, – отвечал Костя нервно. – Да послушайте же! – снова вскинулся он. – Это же был простой алкоголик, никому не нужный, последний дегенерат! Он подрался, наверное, по пьяни со своими собутыльниками, те моим ключом его по башке и ербулызнули. Я-то тут при чем?

– Что, ни при чем? – спросил капитан. – Какой-нибудь мотив вполне мог быть, – добавил он философски.

– Он и был, – вдруг сказала Наташка. Все оглянулись в ее сторону. – Этот Витька, ну, убитый, у Кости регулярно брал деньги на выпивку, говорил, что вроде как в долг. Фактически жил за его счет. А когда Костя начинал отказываться, он угрожал, что расскажет его жене Оксане, что Костя в ее отсутствие приглашает к себе домой девочек по вызову. Вчера вечером я своими глазами наблюдала такую сцену.

– Вот как? – переспросил следователь. – Очень интересно. Это правда – то, что она говорит? – обратился он к Косте.

Тот некоторое время, тяжело дыша от волнения, переводил взгляд с Наташки на следователя, потом выдохнул одно только слово:

Капитан удовлетворенно кивнул, не требуя дальнейших объяснений.

– Послушайте! – нервно заговорил Костя. – Я вам еще раз объясняю: там у него была компания алкоголиков. Они там сидели и пили до посинения. Перепившись, они вполне могли устроить драку, в результате чего Витька и погиб. Да, я спонсировал его пьянку. Ну и что дальше? Почему вы сразу решили, что это я его убил?

– А откуда вы знаете, что там был целая компания алкоголиков? – спросил капитан. – Вы что, заходили к нему в квартиру вчера вечером?

Костя снова дико занервничал, хотел что-то сказать, но потом махнул рукой, безнадежно понурился. За него ответила Наташка.

– Он выходил, – сказала она. – Через некоторое время после того, как Витька ушел. Я думала, он снова ляжет со мной… А он стал расхаживать по квартире, курить…

– Так, ясно, – капитан кивнул. – И зачем он вышел, он вам объяснил?

– Сказал, чтобы ключ забрать, – ответила Наташка. Оперативники переглянулись между собой.

– И долго он отсутствовал? – спросил капитан.

– Долго, – сказала Наташка. – Я даже засыпать начала, думала, он больше уже не будет…

– И вернулся, надо понимать, без ключа? – спросил капитан торжествующе.

Тогда капитан повернулся к Косте:

– Ну, гражданин Кулик, что вы на это скажете?

Гражданин Кулик, так, поняла Наташка, была фамилия ее клиента, снова нервно стал потирать себе виски.

– Я его не убивал, – сказал он наконец. – Понимаете вы? Не убивал! Он меня доил, это правда. Только он мне был должен в общей сложности около трех тысяч… За такие деньги не убивают, слышите вы?

– Как знать, – пожал плечами капитан. – Случается, убивают и не за такие деньги.

На это Костя не сказал ничего, только еще больше понурился.

– А сами вы этих друзей убитого вчера не видели? – спросил капитан у Наташки. – Сколько им лет, как они выглядят?

– Нет, не видела, – сказала Наташка. – Я же не заходила к нему в квартиру…

Капитан помолчал, потом спросил:

– Я только не пойму, зачем ему этот гаечный ключ понадобился? Что он хотел по пьяни себе ремонтировать?

– Он хотел газ открыть, – пояснила Наташка. – У него газ отключили за долги, и он его время от времени самовольно открывал…

– Серьезно? – восклинул капитан, заметно встревожившись. – А вы откуда это знаете?

– Витька сам это сегодня ночью сказал…

– А, ну да, – капитан кивнул. – То-то я смотрю, там, в квартире, газом как-то странно пахнет. Толя, – повернулся он к одному из оперативников. – Иди, скажи ребятам, чтобы были осторожнее там, возможно, в квартире имеется утечка газа. И вызови газовую службу, пусть проверят, все ли в порядке с газопроводом в квартире. И скажи ребятам, пусть ищут пальчики и вообще следы присутствия посторонних в этой квартире. Если найдем, будем считать, что у нас две версии преступления. Пока же вы, гражданин Кулик, главный подозреваемый в этом деле.

Сказав это, капитан принялся писать протоколы. Их было много: протокол обнаружения трупа, показания понятых, протокол допроса Кости Кулика, показания Наташки. В квартиру заходили и докладывали всякие мелочи оперативники, капитан выслушивал их, кивал и возвращался к своей писанине. Костя все это время неподвижно сидел на стуле, а Наташка стояла у стены, ноги у нее начали деревенеть, но нервное напряжение от происходящего было такое сильное, что она не чувствовала неудобства.

Тем временем на место прибыла группа ремонтников из горгаза и, обследовав квартиру, заявила, что действительно кто-то открывал перекрытый и опечатанный вентиль и воровал газ, при этом газовое оборудование в квартире было неисправно и в ней накопилась опасная концентрация газа.

– А хозяин квартиры вам давно не платил за газ? – поинтересовался капитан у работников газовой службы.

Те ответили, что оплата газа не их дело, но дали телефон диспетчера, позвонив по которому, капитан узнал, что долг убитого составлял более тысячи рублей.

– Синяк, одним словом, – заключил капитан, кладя трубку телефона. – Стопроцентный синяк. Последнее свое имущество пропивал. И кому только понадобилось такого убивать? – При этом он вопросительно посмотрел на Костю, но тот ничего не ответил.

Затем появился один из группы криминалистов, что работали в квартире убитого.

– Вот, нашли в кармане его пиджака, – сказал он, подавая капитану паспорт. – Там чертовщина какая-то…

– В смысле? – спросил капитан, принимая документ.

– В квартире все такое грязное, замасленное, – пояснил криминалист, – а паспорт, смотрите-ка, чистенький, аккуратненький…

– Значит, редко доставать приходилось, – сказал капитан невозмутимо. – Такое бывает. Пузин Виктор Александрович, – прочел капитан, открыв документ и перелистнув несколько страниц. – Судим не был, за границу не выезжал, проживает по прописке… Женат, ребенок… Не похоже, чтобы в этой берлоге жил еще и ребенок…

– Жена вместе с ребенком ушла от него полгода назад, – доложил один из криминалистов.

– А ты откуда знаешь? – удивился капитан.

– Бабки в подъезде сказали, – пояснил он. – Говорят, как она ушла, ни одного дня трезвый не был. На что пил, никто не знает.

– Это мы теперь знаем, – сказал капитан, продолжая разглядывать паспорт. – Ну что? Нашли следы присутствия посторонних в этой квартире? – спросил он.

– Никаких следов, товарищ капитан, – ответил криминалист.

Следователь вскинулся, тихо присвистнул. Костя, сидя на стуле, вздрогнул, посмотрел на криминалистов в ужасе, потом безнадежно махнул рукой.

– Это как же так? – спросил капитан удивленно. – Нам говорят, что сидела компания, гудела, все как полагается, и что же, не оставили никаких следов?

– Так точно, не оставили, – ответил криминалист. – Отпечатки пальцев только убитого, стакан на столе один, закуска вроде бы тоже на одного…

– А сигаретные окурки? – не унимался следователь. – Следы обуви, какие-нибудь предметы? Неужели вообще ничего?

– Окурки разбросаны по комнатам и так измяты, что по ним ничего не определишь, – криминалист сделал неопределенный жест. – Если кто-то, кроме убитого, в этой комнате и был, то постарался замести следы.

– Да, похоже на то, – криминалист кивнул. – Некоторые места в квартире производят впечатление, будто их вытирали. Впрочем, если надо, можно еще поискать…

– Да уж, очень странно, – пробормотал капитан, задумчиво поглядывая в окно. – Что-нибудь подозрительное нашли? – спросил он.

– Да, вот, – криминалист выложил на стол несколько предметов, завернутых в полиэтиленовые пакеты. – Вот ключи, по-видимому, от машины, там на брелке надпись. И вот тут всякая мелочь…

– «Газель», – прочел капитан надпись на ключах. – Это ключи от «Газели». А вот брелок… Продовольственная база «Аэлита», телефон, факс… – Он задумался. – Знаешь, что-то знакомое…

– В центре города есть такая, – сказал один из оперативников. – Я живу там неподалеку, рекламные щиты здоровые, издалека видно.

– Вот как? – пробормотал следователь, разглядывая брелок. – Да, точно, теперь я тоже припоминаю. Слышишь, Толя, а ты не помнишь, эта «Аэлита» когда-нибудь проходила у нас по какому-нибудь делу?

– Вполне может быть, – сказал оперативник. – Когда-нибудь каждый из этих предпринимателей у нас оказывается…

Капитан рассеянно кивнул, продолжая рассматривать ключи.

– Так где, вы говорите, ваш сосед работал? – спросил он у Кости Кулика.

Тот напряженно, во все глаза смотрел на следователя, держащего в руках ключи, наконец сказал после паузы:

– Значит, это его ключи, – заключил капитан. – Остались от того времени, когда наш синяк еще работал.

С ним никто не стал спорить. Тогда капитан вернулся к написанию протоколов, найденные ключи стали поводом для написания еще нескольких штук. В это время милиционеры входили и выходили, показывая еще какую-нибудь найденную ими мелочь, капитан рассеянно кивал, потом продолжал писать. Наконец и эта работа была закончена. Капитан поднялся, собрал протоколы в одну весьма увесистую стопку, объявил будничным и спокойным тоном:

– Значит, так, по этому делу принято решение задержать Кулика Константина Геннадиевича. – Костя Кулик вздрогнул, посмотрел на капитана тупо. – Вы обвиняетесь в предумышленном убийстве своего соседа Пузина Виктора Александровича. Тебя же, моя красавица, – следователь повернулся к Наташке, – мы пока отпускаем, но под подписку о невыезде. За помощь, оказанную следствию. Но учти, – он вплотную приблизил к ней свое лицо, – часть срока на тебе висит, тебе его еще отсидеть надо. Имей в виду: чуть что, при малейшем подозрении, мы тебя живо в наш санаторий определим. Так что, чтобы мы тебя не искали. При первом же вызове чтобы ты была у нас. Все понятно?

Наташка поспешила подтвердить, что ей все понятно. Тогда следователь с самым благодушным видом кивнул и протянул им листы протоколов и ручку, подписываться. Ставя свою подпись на листах серой милицейской бумаги, Наташка чувствовала, что у нее против ее воли дрожат колени.

Брезжил неяркий зимний рассвет, когда Наташка Одинцова вышла из подъезда дома, где было совершено убийство. Она бегло глянула на стоящие возле подъезда милицейские машины, милиционеры стояли кружком и разговаривали. На нее, вышедшую из подъезда, никто не обратил внимания. В этот ранний час улица была уже достаточно оживленной, люди спешили на работу, но из-за сильного холода никто не смотрел по сторонам, и Наташка прошла незамеченной по проулку между домами и направилась к автобусной остановке.

На душе у нее было мрачно и тоскливо. Снова как тогда, при первом аресте, у нее возникло мучительное ощущение, что она столкнулась со страшной, слепой и безжалостной силой под названием Правосудие, этой страшной и бездушной силе ничего не стоит стереть ее, Наташку, в порошок, чего сама эта сила даже не заметит. Наташка утешала себя тем, что на этот раз она еще легко отделалась, могло быть и хуже. Однако дело еще не было закрыто, и пока оно оставалось в производстве, угроза снова оказаться на скамье подсудимых для Наташки была вполне реальной. Следователи с теми, кто уже хоть раз побывал в заключении, особенно не церемонятся.

Теперь Наташка чувствовала сильное утомление и тяжесть во всем теле, а от обжигающего морозного воздуха ее трясло, словно в лихорадке. По счастью, автобуса не пришлось долго ждать, и, забравшись в теплый, переполненный спешащими на работу людьми «Икарус», она чуточку согрелась и расслабилась. Вообще-то по роду ее работы Наташке регулярно случалось проводить ночь без сна и возвращаться домой на рассвете, но то, чем она занималась в такие ночи, утомляло ее гораздо меньше, чем милицейский допрос и бесконечное ожидание, когда следователь напишет наконец свои протоколы. Придя домой, Наташка, не раздеваясь, повалилась на диван и тут же уснула мертвым сном, словно провалилась в черную, беспросветную яму. Она не знала, сколько спала. Ее разбудил настойчивый, оглушительный звонок во входную дверь, сопровождавшийся стуком. Проснувшись, она некоторое время продолжала лежать неподвижно, надеясь, что нежданный посетитель решит, будто ее нет дома, и уйдет. Ей казалось, что смертельная усталость вот-вот возьмет верх и над этим шумом и она снова уснет. Однако звонки и стук в дверь не прекращались, и у Наташки возникло опасение, что случилось опять какое-то несчастье. Поэтому она глубоко вздохнула, кое-как сползла с дивана и поплелась открывать дверь.

– Хорошо спишь, мы тут полчаса в дверь барабаним. – Наташка в изумлении смотрела на незнакомую женщину бальзаковского возраста, рослую и крепкую, стоявшую на пороге. Из-за ее широкой спины выглядывал какой-то незнакомый Наташке майор милиции. – Одинцова Наталья Павловна? – так же неприветливо и сухо спросила женщина и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Ну, чего бельма-то выпучила? Пускай нас в дом! У нас к тебе серьезный разговор есть.

После этих слов Наташка послушно отстранилась, пропуская своих неожиданных гостей в прихожую. Тем не понадобилось приглашения проходить и присаживаться на диван. Пока Наташка, вялая от прерванного сна, захлопывала входную дверь, те двое, не разуваясь, прошли в квартиру и стали быстро, по-деловому осматривать ее убранство.

– Ты одна здесь живешь? – поинтересовалась женщина, усаживаясь на стул посреди комнаты и закуривая сигарету. Майор милиции остановился рядом с ней, так, чтобы иметь в поле зрения и свою спутницу, и Наташку. – Это твоя собственная квартира или снимаешь временно?

– Снимаю, – нехотя ответила Наташка. – Слушайте, вы кто, собственно, такие? – резко спросила она. – Приперлись тут, разбудили…

– Ого! – воскликнула женщина. – Видал, майор? Детка-то с характером!

– Ничего, Оксана Дмитриевна, – вальяжно отозвался тот. – И не таких уламывали!

Сидящая на стуле женщина выпустила клуб дыма, стала внимательно рассматривать полусонную Наташку. А до той вдруг дошло, что эта Оксана Дмитриевна не иначе как жена ее вчерашнего клиента Кости Кулика. И возраст сходился, под пятьдесят лет, и характер, одним словом, бой-баба. И никак иначе ее присутствие здесь не объяснить.

– Ну, что молчишь? – снова сказала Оксана Дмитриевна. – Рассказывай…

Наташка решила удержать за зубами вопрос: «Что рассказывать?» Эта дама явно копировала манеры криминальных авторитетов, а может быть, была таким авторитетом на самом деле. Присутствие майора милиции в данном случае не говорит ни о чем. На зоне у Наташки была возможность на своей шкуре узнать, как эти люди не любят, когда им задают ненужные вопросы, и вообще предпочитают, чтобы их понимали с полуслова.

– Вполне возможно, – заговорила хриплым спросонья голосом Наташка, – что ваш Костя и грохнул того синяка. Он как раз выходил из квартиры в то время, когда тот был убит…

Майор уставился на нее пристально, женщина стала нервно барабанить пальцами, сигарета дрожала в ее руке.

– Откуда ты знаешь, кто я такая? – резко спросила она.

– Ну, вы же сами не объясняете, – преспокойно заявила Наташка. – Приходится догадываться.

Женщина снова помолчала, выпустила клуб дыма, все время не сводя глаз с Наташки.

– Ну, хорошо, – сказала она. – Если ты такая умная, объясни нам, зачем ты заложила Константина. Ты что, думаешь таким образом на свободе остаться?

– Думаю, – подтвердила Наташка. – У меня нет желания сидеть с вашим мужем за компанию, да еще за преступление, которое я не совершала. Если ваш Костя убил, то пусть он и расплачивается за это один!

– Да с чего ты взяла, что это он убил? – гневно воскликнула женщина. – Ты что-то видела?

– Так его же Костиным гаечным ключом убили, – невинно произнесла Наташка. – И потом, у него мотив был…

– Какой еще мотив?

– Слушайте, а вы что, правда не знали, что ваш муж балуется с девочками по вызову в ваше отсутствие? – спросила Наташка как можно легкомысленнее.

Оксана Дмитриевна вздрогнула, сигарета в ее руке задрожала чуть больше, она поспешила поднести ее ко рту.

– Тебе какое дело, что я знаю, а что нет? – сказала она, выпуская новое облако табачного дыма.

– Мне никакого, – преспокойно отвечала Наташка. – Просто этот убитый Витька вашего Костю доил. Угрожал, если не даст денег, все рассказать вам.

– Ох, вот мерзавец! – простонала Оксана Дмитриевна, печально качая головой. – И этот олух обо всем молчал!

– А ты-то откуда про это знаешь? – спросил майор суровым тоном.

– Так мне все Костя сам рассказал, – объяснила Наташка. – А вы что, правда ничего не знали о его девочках по вызову? Об этом же весь дом знает…

– Придержи язык! – огрызнулась Оксана Дмитриевна, резко поднимаясь со стула. – Лучше объясни, если знаешь, по многу этот Витька у него брал?

– Да нет, по стольнику, – сказала Наташка. – Костя говорил, что он ему уже около трех тысяч рублей должен.

– Три тысячи? – Жена Кулика переглянулась со своим милицейским спутником. – И из-за трех тысяч он решился на убийство? Ох дурак, вот дурак… Вот бог наградил мужиком-то.

В этот момент Наташка заметила ироническую искорку, блеснувшую в глазах майора.

– Вообще-то Витька сильно доставал вашего Костю, – сказала Наташка. – И он его очень боялся. Костя был так расстроен после этого разговора с Витькой, что даже в постель возвращаться не хотел, все расхаживал по комнате и курил.

– В постель? – Жена Кулика волком посмотрела на Наташку. Майор за ее спиной тонко и ехидно улыбался. – Я вот что не пойму, Саша! – внезапно жена Кулика повернулась к майору. – Что, что ты лыбишься? – вдруг гневно воскликнула она, вскакивая со стула. – Смешно, да? Что этот козел безрогий мне со шлюхами подзаборными изменял, смешно?

Улыбка сползла с лица майора.

– Да бог с вами, Оксана Дмитриевна! – проговорил он извиняющимся тоном. – Это я один смешной случай вспомнил, у нас на работе… Как-то старший лейтенант Яхонтов поехал по вызову на одно ограбление, приезжает, смотрит…

– Ладно, заткнись, – бесцеремонно оборвала его Оксана Дмитриевна, устало усаживаясь снова на стул и выпуская изо рта новую струю дыма. – Свой случай потом расскажешь. Сейчас вот что мне объясни.

– Слушаю, Оксана Дмитриевна…

– Почему ты раньше всех не оказался на месте преступления? – проговорила она сурово. – Почему там появился этот капитан Волынцов? Почему он тебя опередил? Деньги ты берешь хорошие за свою «крышу», а когда надо, тебя никогда на месте нет…

– Да, ну как же я мог? – растерянно пробормотал, еще более смущаясь, майор. – Если туда уже приехала опергруппа… Я не пойму, почему Константин Геннадиевич сразу не позвонил мне, когда все это случилось. Вообще, кто вызывал милицию? – Он повернулся к Наташке, внезапно переходя на суровый милицейский тон. – Ты, что ли, это учудила?

– Я дура, что ли? – преспокойно возразила Наташка. – Я как увидела, он лежит, так ноги в руки и тикать. А эти менты прямо у подъезда меня встретили.

– Прямо у подъезда? – в каком-то тупом недоумении переспросила жена Кулика. – Вот, Саша, язви тебя в качель! Значит, их кто-то вызвал, слышишь ты? Значит, кто-то на нас бочку катит!

Майор устало кивнул, задумался. Возникла напряженная тишина.

– А что, неужели это такая проблема? – осторожно проговорила Наташка, решительно не понимая причины растерянности своих нежданных гостей. – Неужели трудно узнать по своим ментовским каналам, кто именно вызвал милицию сегодня ночью? Тогда будет ясно, кто именно на вас бочку катит.

– Ты думаешь? – Майор поднял голову, посмотрел на нее как-то странно. – Ну что ж, позвоним, спросим, – он серьезно кивнул. – Посмотрим, что нам там скажут.

Он вытащил было свой мобильник, потом передумал, засунул его обратно в карман, направился к телефону в Наташкиной квартире, стал набирать какой-то номер.

– Майор Деменков, – представился он в трубку. – Гена, это ты, что ли? Добрый день, как дежурство? Гена, ты скажи мне, вот вчера был вызов…

Наташка рассеянно слушала, как он разговаривает по телефону, по-видимому, с дежурным УВД. Потом ждет ответа. Внезапно его лицо изменилось, приняло жесткое выражение. Он обернулся, пристально посмотрел на Наташку, так что у той похолодело в груди от нехороших предчувствий. Не спеша майор положил трубку, подошел к Наташке, оцепенело сидящей на диване, положил свою тяжелую руку ей на плечо. Приблизил свое лицо к ней вплотную.

– Ну, моя киска, и дальше будем врать? – спросил он, цинично улыбаясь.

– Что случилось, Саша? – нетерпеливо спросила жена Кулика. – Что тебе сказали твои легавые?

– Мои легавые? – Майор Деменков ухмыльнулся. – Мои легавые мне сказали, что звонок, по которому выехал наряд на место происшествия по улице Огородная, 34, был сделан из телефонного аппарата, установленного на стене того самого дома по улице Огородная, 34, возле самого вашего подъезда. И звонила женщина! И представилась она как Одинцова Наталья Павловна!

Жена Кулика тихо присвистнула, глядя на Наташку зловеще и мрачно. А та с отвисшей от ужаса и растерянности челюстью смотрела на ухмыляющуюся рожу майора Деменкова, казалось, переживавшего свой величайший в жизни триумф.

У Наташки и прежде возникало это чувство холодного, безысходного ужаса, когда кажется, что бьешься головой о толстенную бетонную стену, голова в кровь, а стене от этого хоть бы что. Прежде это было на суде. Дело в том, что тогда, во время той страшной ночи, когда компания из пятерых парней и трех девчонок, к которой Наташка принадлежала, избила до смерти случайного подгулявшего прохожего, она единственная не только не била этого мужичка, но и отговаривала других. Наташка тогда прямо-таки со слезами на глазах умоляла Пашку, признанного лидера их группы, пожалеть, не трогать дядечку, говорила, что им от этого, кроме неприятностей, ничего не будет. Однако на суде Пашка, возможно, из злобы на нее за то, что она накаркала на них беду, заявил, что именно Наташка подговорила парней на избиение и что парни взялись избивать мужчину, чтобы показать ей свою силу и храбрость. И остальные члены группы, видимо, сговорившись, подтвердили это. Более того, будто она сама била этого мужичка ногами по голове, била изо всех сил. Напрасно Наташка плакала на суде и уверяла, что потерпевшего она не касалась, присяжные не поверили ей. Более того, им попался очень способный, многообещающий следователь прокуратуры, его потом забрали в Москву. Он произнес пламенную речь, сумел изобразить этих подростков безнадежными извергами и садистами, что, собственно, было не так уж далеко от истины. Поэтому Наташка получила немалый срок, пропорционально срокам остальных. Но не количество присужденных ей лет и даже не предательство так называемых друзей тогда потрясло Наташку более всего, а черствость и равнодушие суда, поверившего настоящим преступникам, но не поверившего невиновной. Черствость и непробиваемость человеческого равнодушия было тем, что более всего угнетало ее в колонии. Вот и теперь, когда майор заявил ей в лицо, будто бы милицию вызвала она, Наташка совершенно растерялась, почувствовала ту же самую страшную, непробиваемую стену равнодушия, против которой у нее не было сил протестовать. Завороженная, точно взглядом змеи, Наташка в ужасе смотрела на ухмыляющееся лицо майора и не возражала ничего.

– Что? – взревела жена Кулика. – Так это она, курва, ментов вызвала? Да я ее сейчас вот этими руками задушу!

Она и в самом деле кинулась на Наташку, вытянув вперед свои огромные, сильные, неженские руки, и вцепилась бы Наташке в лицо, если бы та вовремя не успела увернуться. Приемом, каким ее научили на зоне, она ловко ткнула озверевшей бабе кулаком в живот, та тяжело охнула и беспомощно опустилась на диван, скрючившись от боли. Майор, наблюдавший эту сцену, побагровел, видно было, что он едва сдерживает смех и смотрит на Наташку откровенно восхищенными глазами – пока не видит его хозяйка, разумеется.

– Ох, лахудра проклятая! – стонала, сидя на диване, жена Кулика. – Ох, змея подколодная! Ударила прям в самое больное место, чтоб тебе сдохнуть на месте, сука ты подзаборная!

– Ну а какого хрена лезете! – осмелилась возразить Наташка, не сводя глаз с майора и опасаясь, не кинется ли он на выручку своей хозяйке. Но нет, тот, глядя на Наташку восторженно, не двигался с места.

– Да, на зоне много чему интересному научить могут, – сказал он с усмешкой. – Вы, Оксана Дмитриевна, с такими лучше не связывайтесь!

– Заткнулся б ты, хрен ментовский, – отозвалась его хозяйка. – Вечно с подтыркой да подковыркой. Займись лучше этой стервой. Спроси у нее, почему она ментов вызвала, а Костю не предупредила, что у его двери труп лежит…

– В самом деле, – сказал майор с галантной усмешкой. – Зачем ты нас обманула? Говоришь, не вызывала милицию, а сама вызвала.

– Я не вызывала! – крикнула Наташка, чувствуя, как слезы бессильной обиды выступают у нее на глазах. – Зачем мне это нужно?

– Вот и я про то, – возразил спокойно майор. – Зачем тебе это понадобилось?

– Слушайте! – Наташка готова была разрыдаться. – Вы сами говорите, что телефонный аппарат на улице. А застали меня в подъезде. Значит, я должна была сначала выбраться на улицу, позвонить по телефону…

– Да, а потом зайти в подъезд ждать прибытия наряда, – закончил майор. – Очень даже разумно и естественно: в подъезде ведь теплее.

– Но зачем мне было нужно ждать этот наряд? – в отчаянии воскликнула Наташка. – Я, наоборот, хотела сбежать, потому что у меня и так срок остался! Я же знала, что они меня обязательно обвинят в этом убийстве, вы же всех прежде судимых в преступлении обвиняете, если те случайно окажутся поблизости. И этот Волынцов так и сделал! И подписку о невыезде с меня взял. Послушайте, ведь кто угодно мог позвонить с этого телефона и назвать мою фамилию.

– Не кто угодно, – заметил резонно майор. – А только тот, кто тебя знает.

– Да уж, занятная история получается, – сказала задумчиво жена Кулика. – Значит, говоришь, не твоя это работа? Тогда чья? Очень странно…

Снова возникла пауза, во время которой жена Кулика нервно курила. Потом она резким движением поднялась с дивана, подошла вплотную к Наташке, посмотрела на нее в упор.

– Нет, я тебе не верю! – решительно сказала она. – Такие, как ты, только что освободившиеся из колонии, как правило, становятся осведомителями у ментов по совместительству с основной работой. Так что не надо врать, что это не ты звонила! Еще раз захотела выслужиться, я понимаю. И потом, когда они приехали, ты моего Костика заложила славно, нечего сказать.

Наташка молчала, понимая, что спорить бессмысленно.

– Однако радуешься ты рано, проблемы свои ты далеко не решила, – продолжала жена Кулика. – Даже если мой Костик этого алкаша и правда до смерти уделал, я его оставлять гнить в кутузке не намерена, понятно?

– Я-то чем могу помочь? – растерянно пробормотала Наташка.

– Не перебивай, а слушай! – резко возразила жена Кулика. – Вину за это убийство возьмешь на себя, понятно?

– Да вы что, спятили? – воскликнула было Наташка в ужасе, но майор Деменков железными пальцами сдавил ей плечо.

– Сказано, молчи! – жестко проговорил он.

– Ты пойдешь в милицию, – продолжала жена Кулика, – и сознаешься, что это ты убила этого… Витьку Пузина. Скажешь, что возвращалась от Костика, а он на тебя напал, хотел изнасиловать… А в руках у него был тот самый разводной ключ… При этом Витька был пьян в доску, еле на ногах стоял. Ты стала от него обороняться, вырвала у него ключ и случайно ударила его этим ключом по голове. Попала в висок, и он упал… После этого испугалась содеянного и вызвала милицию…

– Но мне не поверят, что я могла с ним справиться! – попробовала возразить Наташка.

– Поверят, – безапелляционно заявила жена Кулика. – Проведут следственный эксперимент, ты покажешь один из своих приемчиков, каким тебя научили на зоне… Еще как поверят!

– Да не буду я этого делать! – горячо воскликнула Наташка. – Только из колонии освободилась, и опять туда сесть! Да еще за то, чего я не делала.

– Тогда с тобой случится беда, – негромко проговорила жена Кулика. – Какой-нибудь несчастный случай. Например, собьет тебя машина в тумане, никто не видел, не знает. И никто не станет искать – у тебя ведь ни друзей, ни родных в этом городе. Ты никто, понимаешь ты? Просто маленькая шлюшка, и только…

Наташка в ужасе смотрела на широкое, скуластое лицо жены Кулика, от спокойного тона, каким она говорила все это, ей становилось еще страшнее.

– Ты не бойся, – вмешался майор Деменков, – тебе много не дадут. Тебе присудят превышение мер допустимой самообороны, а при защите от попытки изнасилования за это обычно дают от силы пять-шесть лет, не более…

– Шесть лет! – ужаснулась Наташка. – Но у меня еще прежний срок остался, три года. Я что, всю молодость должна буду в колонии просидеть?

– А вот об этом тебя, детка, никто не спрашивает, – спокойно сказала жена Кулика. – Запомни: раз попала в колонию, значит, так на всю жизнь и останешься там прописанной. Это как клеймо на лбу – никакая косметическая операция не выведет!

Жена Кулика неторопливо поднялась с дивана и направилась к выходу, майор Деменков послушно последовал за ней. У самого порога он вдруг остановился, повернулся к Наташке.

– Не хочешь сидеть, сама ищи убийцу, – сказал он, глядя на Наташку немного сочувственно. – Я лично тоже не верю, чтобы Константин Геннадиевич настолько сошел с ума, что стал бы кого-нибудь убивать, да еще своим гаечным ключом. Возможно, его подставляет кто-то. Так что ищи, у тебя, в каком-то смысле, возможностей разузнать больше, чем у нас. Даем тебе срока, ну, скажем, два дня. Верно, Оксана Дмитриевна? – Жена Кулика в прихожей рассеянно кивнула. – Через два дня ничего не найдешь – иди, сдавайся сама. Все понятно?

И так как Наташка продолжала молча и с ужасом смотреть на него, он вдруг смягчил свой суровый тон, полез в карман, вытащил оттуда какую-то карточку, подал ей.

– На вот, возьми, – сказал он, – это мои телефоны. Если понадобится что, звони в любое время.

И он поспешил вслед за женой Кулика, уже покинувшей квартиру и спускавшейся по лестнице. Наташка вздрогнула, услышав, как с грохотом захлопнулась входная дверь ее квартиры.

Когда ее нежданные гости ушли, Наташка в полном изнеможении опустилась на диван, не ощущая в себе сил ни думать, ни шевелиться, ни даже плакать. Некоторое время она тупо глядела на карточку с номерами телефонов, что дал ей майор Деменков. Потом, решив, что в любом случае это очень нужная вещь, сунула ее в свою сумочку, заложив между страниц записной книжки. Сильнейшая усталость от бессонной ночи и от тяжелейшего разговора с женой Кулика ломала все ее тело. Наташка опять улеглась было на диван, закрыла глаза и попробовала уснуть. Но нервное напряжение не отпускало ее, а мысли снова и снова возвращались к событиям прошедшей страшной ночи. Против своей воли Наташка продолжала думать о том, кто бы мог убить никому не нужного алкоголика Витьку Пузина.

История и в самом деле получалась какая-то странная. Вполне естественно, что Костя выглядел очень раздосадованным, когда ему помешали заниматься любовью, но из-за этого не убивают. Равно как настоящий предприниматель никогда не решится на убийство из-за долга в три тысячи рублей, тем более своими руками, тем более оставляя после себя столько следов. Наташка проникалась все большей уверенностью, что Костю кто-то подставляет. Возможно, этот Витя Пузин был вообще невинной жертвой, а основной удар был направлен против Кости Кулика. Вполне возможно, что это была конкурентная борьба каких-то недругов Кости, решивших не убить его, а только посадить в тюрьму за убийство, которое он не совершал, – иногда такой способ расправиться с человеком оказывается даже действеннее. Но тогда жена Кулика, Оксана Дмитриевна, должна если не знать, то хотя бы чувствовать концы в этой истории. И беседовать Наташке следует с ней самой, что этой женщине, такой властной и гордой, едва ли понравится. Нет, раскручивать версию, что Костю подставляют, должна сама Оксана Дмитриевна, это ясно. У нее вон какой помощник для этого, майор милиции. Ее же, Наташки, дело будет поискать убийцу среди знакомых Вити Пузина.

Только там тоже что-то много странного и подозрительного. Костя, побывавший в квартире и наверняка принявший там сто граммов какой-то крепкоградусной дряни – а что еще могут пить простые российский алкаши? – утверждал, что там целая компания гудит. И сам Витька, заходя к Косте в квартиру перед смертью, говорил, что к нему друзья пришли – не похоже, чтобы он врал. А криминалистическая экспертиза, несколько часов осматривавшая квартиру, не нашла никаких следов присутствия посторонних. Чертовщина какая-то! Зачем компания алкашей стала бы уничтожать следы своего присутствия в доме такого же прожженного алкаша? Да и по пьянке много ли следов уничтожишь? Скорее новые оставишь…

Все эти противоречия, подобно назойливым насекомым, роились в ее голове и окончательно лишили сна. Наташка села на диване. Кто-то заварил очень интересную кашу, куда она против своей воли влипла, и у нее было только два дня, чтобы эту кашу расхлебать. Причем майор не потрудился толком объяснить: два дня, считая день сегодняшний, или следующие два дня? Как бы то ни было, нужно было действовать. Сыщика, как известно, ноги кормят. И Наташка, несмотря на ломающую все тело усталость и головную боль, поднялась с дивана и принялась надевать свою шубку. Как ни мало было надежды, что она сможет что-то разузнать, но бегать, искать, действовать было все равно лучше, чем сидеть сложа руки и покорно ждать своей участи.

На улице было так же ветрено и морозно, как и ночью, казалось, взошедшее тусклое зимнее солнце ничуть не прибавило тепла. Наташка поспешно добежала до остановки и села в автобус, чтобы ехать к все тому же злосчастному дому, где произошло убийство, – как только что сказал майор, это был дом ь 34 по улице Огородной.

Наташка думала, что произошедшее проще всего было бы объяснить пьяной дракой. Собутыльники Витьки Пузина, разгоряченные алкоголем, что-то не поделили, подрались, и в результате самого Витьку ударили по голове гаечным ключом, от чего тот и умер. Кстати сказать, то же самое говорил и Костя. Этой версии вовсе не мешало то обстоятельство, что Витька был найден на полу возле своей квартиры, а не внутри ее – он мог из последних сил выползти из нее, и вообще, еще не факт, что драка не произошла в подъезде. Так или иначе, Наташка должна была найти собутыльников Витьки, хотя эксперты-криминалисты и утверждали, что они испарились как дым. Кто-то же должен был знать, с кем пил Пузин, кто-то же, помимо Кости, должен был видеть, как они приехали, слышать их голоса. Наташка решила, что единственной ниточкой, доступной пока для нее, были соседи убитого. Хоть что-нибудь, но они должны были знать.

Было начало одиннадцатого утра, когда Наташка вошла в знакомый уже подъезд дома ь 34 по улице Огородной. К ее удовлетворению, криминалисты уже закончили свою работу и в подъезде было пусто. На лифте, сама не зная зачем, Наташка поднялась на девятый этаж. На лестничной площадке возле лифта также никого не было, лужа крови на полу теперь была засыпана песком, зато рядом появился рисунок мелом, изображавший контуры распростертого на полу мертвого тела, уже увезенного в морг. Место происшествия, таким образом, было пустынно и никем не охранялось. Квартира Витьки Пузина была опечатана, Наташка обнаружила синюю милицейскую бумажку с печатями, налепленную на замочную скважину. Некоторое время Наташка с замиранием сердца созерцала эту картину, не зная, что ей делать дальше. Но вдруг одна из четырех дверей, выходивших на лестничную площадку, открылась, и из нее вышел мужчина, одетый в пальто и шапку, видимо, собиравшийся идти по своим делам. Наташка поняла, что это ее шанс.

– А вы не скажете… – по возможности певучим голосом начала она. Мужчина удивленно обернулся. – Не скажете, как мне Витю Пузина найти? Здесь какая-то бумажка на его двери, я звонила, звонила, а мне никто не открывает…

Мужчина некоторое время смотрел на нее изумленно.

– Это не бумажка, – произнес он назидательно. – Это милиция опечатала его квартиру, понятно? Поэтому и наклеена бумажка.

– Опечатала? – Наташка постаралась разыграть искреннее удивление и испуг. – А почему опечатана? С дядей Витей что-нибудь случилось?

– С Витькой-то? – Мужчина смущенно потупился и кашлянул. – Да случилось. Его убили сегодня ночью, вот что.

– Ой, как убили? – Наташка почувствовала, что у нее и правда начинают дрожать колени от страха. Что за манера у этого дядечки – взять вот так и ляпнуть в упор жуткую новость!

– Не знаю, меня при этом не было, – ответил мужчина довольно сухо. – Вы-то, собственно, кто такая?

– Я? – Наташка только на мгновение растерялась от этого вопроса. – Я его племянница, – торопливо стала объяснять она. – Я приехала к нему сегодня из… Пензы. Вы говорите, его… его больше нет?

Мужчина тяжело вздохнул, видимо, досадуя, что оказался в центре семейного горя.

– Бабы так говорят, я не знаю, – сказал он. – Сегодня все утро тут милиция дежурила, да вон, – он кивнул на пол, – вон лужа крови…

– Так это его кровь? – Наташка закрыла лицо руками и закачалась, словно вот-вот упадет в обморок. – Боже мой, как ужасно! Дядя Витя, бедный! Да за что же его так? Он же был добрый, веселый… Кто же это сделал?

– Не знаю, – торопливо проговорил мужчина, нажимая кнопку вызова лифта. – Я, знаете ли, спал этой ночью, ничего не слышал. А милиция арестовала соседа Витьки, вон из той квартиры. А бабы говорят, он здесь ни при чем. Это его собутыльники по пьянке и уделали.

– Собутыльники? – удивилась Наташка. – А разве он пил?

– Еще как! – отвечал мужчина, нетерпеливо глядя, как медленно приближается к его этажу кабина лифта. – Через два дня на третий, иногда чаще. Собутыльники тут к нему ходили, рожи бандитские, колония по таким плачет.

– И что же, вчера тоже были?

– Были, – мужчина кивнул. – Они же мне соседи, как соберутся, как начнут гудеть, только держись. Буяны хреновы…

– А разве дядя Витя буянил? – наивно спросила Наташка. – Он же, как выпьет, всегда такой добрый становится…

– Серьезно? Не знаю… – Кабина лифта открыла теперь свои двери, и мужчина заступил одной ногой в нее. – Я знаю, как придут к нему его дружки, так хоть из дома беги. Всю ночь напролет горланят, песни орут, разговаривают в полный голос. За стеной – и то спать мешают.

– Ночь напролет? – продолжала разыгрывать удивление Наташка. – Как же он тогда на работу отправлялся? Я же знаю, он работал шофером на базе «Аэлита»…

– Так это он раньше работал, – сказал мужчина, заходя в лифт. – А как полгода назад его жена бросила, так он запил и свою работу бросил. Слушайте, девушка! – воскликнул мужчина, окончательно скрываясь в лифте. – Мне некогда с вами беседовать, мне на работу надо. У женщин спросите, они все знают. Вон бабка Вера с восьмого этажа вышла, пошла мусор выбрасывать, спросите у нее. – И мужчина нажал кнопку первого этажа. Лифт закрыл двери и поехал вниз.

Оглянувшись, Наташка увидела, что от мусоропровода, расположенного на лестничной площадке между восьмым и девятым этажом, действительно отходила старушка с пустым мусорным ведром в руках. На Наташку она смотрела одновременно испуганно и с любопытством.

– А вы не скажете, – обратилась Наташка к ней, – где я могу Витю Пузина найти?

– Сказали ведь вам уже, – проговорила старуха, направляясь к своей квартире. – В морге он, уже отвезли. Квартиру его опечатали.

– Да кто же это сделал? – попыталась заголосить Наташка, спускаясь за старухой на восьмой этаж. – Кому наш дядя Витя помешал?

– Да кто ж его знает? – проговорила старуха, останавливаясь и глядя на приблизившуюся Наташку с опаской. – Говорят, свои же алкаши его и убили. С кем он пил, те его и уделали, это же ясно. Ходили тут к нему чуть ли не каждый день…

– А кто ходил? – спросила Наташка. – Вы их знали? Это были местные или откуда-то из других домов?

– А кто их знает, – пожала плечами старуха. – Вроде бы, говорили, с бывшей его работы к нему мужики ходят.

– С продовольственной базы «Аэлита»?

– Ой, не знаю, – отмахнулась старуха, – где они, все эти его друзья, работают…

– Вы что, никого из тех, кто к Вите ходил, не знаете? – спросила Наташка.

– Ну почему, знаю кое-кого, – сказала старуха. – Васька все к нему ходил из соседнего дома. Васька, Васька, стой-ка, а как же его фамилия.

– А этот Васька работал на базе «Аэлита»? – чувствуя дикое нетерпение, спросила Наташка.

– Нет, какое «Аэлита», – возразила старуха. – Здесь, на автостоянке он работает. Такой же шоферюга и алкаш, как и Витька.

– На какой автостоянке?

– Да вот здесь, около дома, – указала куда-то сквозь стены в сторону старуха. – Выйдете на дорогу, так она прямо возле автобусной остановки. Там еще у нашего Кости машины стоят…

– У Кости Кулика? – переспросила Наташка. – Которого сегодня арестовали?

– Его самого, – подтвердила старуха. – Вернее, не его, а его жены Оксаны это машины. Тоже мне, горе-бизнесмен! А вы Костю откуда знаете?

– Так, чисто случайно, – сказала Наташка, нажимая кнопку вызова лифта. Ей очень не терпелось побеседовать со знакомым Витьки Пузина. – Дядя Витя рассказывал…

Кабина лифта подъехала и открыла двери, и Наташка поспешила запрыгнуть в нее. Бабка Вера с мусорным ведром в руке смотрела ей вслед недоверчиво и настороженно.

Наташка и в самом деле без труда нашла автостоянку. Удивительно, как это раньше, выходя из ав-тобуса, она не заметила ее, видимо, слишком была поглощена собственными мыслями. Автостоянка представляла собой широкое, огороженное бетонным забором пространство, из-за которого виднелось несколько двухэтажных кирпичных строений, видимо, автомастерские. Через распахнутые настежь ворота были видны стоящие рядами автомашины. К удивлению Наташки, там были главным образом грузовики, большие многотонные фуры и средних размеров «ЗИЛы» и «Газели». Около ворот была расположена небольшая сторожка, возле нее лежали и грелись на солнце две или три дворняги. По территории расхаживали люди, одна из машин разворачивалась в узком пространстве автостоянки, видимо, собираясь выезжать за ворота. Одним словом, это был самый разгар рабочего дня, так что у Наташки были все шансы застать на работе нужных ей людей.

Наташка осторожно, стараясь не поскользнуться на неровной, раздолбанной колесами тяжелых грузовиков обледенелой дороге, прошла через ворота, и тут же ей навстречу из домика-сторожки вышел парень в зеленой камуфляжной куртке, но без каких-либо армейских знаков различия.

– Девушка, а вы что хотели? – спросил он, разглядывая ее заинтересованно.

– Скажите, а Васю сейчас можно увидеть? – спросила Наташка, нежно глядя на сторожа автостоянки.

– Васю? – Сторож автостоянки усмехнулся. – Какого Васю? У нас их тут до хрена.

– Я не знаю фамилии, – сказала Наташка. – Знаю, что он дружил с Витей Пузиным…

– С Пузиным? – переспросил озадаченно парень. – С Витькой, что ли? Который здесь, в этом доме живет?

– Тогда это Васька Мельников, – сказал сторож убежденно. – Мельников с ним все время пьянствует, особенно когда из рейса вернется…

– Так где мне его найти? – повторила свой вопрос Наташка.

– А вон он, – и сторож кивнул в сторону выстроившихся как на параде тяжелых грузовиков. Глянув туда, Наташка и в самом деле заметила высокую и крепкую фигуру мужчины, стоявшего возле одного из грузовиков и мечтательно рассматривавшего его огромные колеса. – Он только что из рейса вернулся, буквально с полчаса назад, теперь вот домой собирается.

– Он только что вернулся из рейса? – озадаченно переспросила Наташка. – Значит, он сегодня ночью не мог пьянствовать с Витькой?

– Этой ночью? Нет, – парень рассмеялся. – Этой ночью он был где-то между Элистой и Волгоградом, трезвый как стеклышко. Его последний раз в Ставрополь гоняли, пять суток его не было, теперь вот он вернулся, злой и усталый как собака. Вася. – крикнул сторож так зычно, что у Наташки заложило в ушах. – Вася, проснись, иди сюда! К тебе тут гости!

Мужчина, мечтательно разглядывавший колеса своего грузовика, обернулся, пристально посмотрел в их сторону, потом направился к ним.

Васька Мельников на вид был ровесник убитого Витьки Пузина, только, как показалось Наташке, и симпатичнее его, и физически крепче. Да и выражение его глаз было не такое колючее, черты лица более мягкими, и, вообще, он был явно добрее, спокойнее и душевнее. Типичный шоферюга-дальнобойщик. Наташка не раз имела таких в качестве своих клиентов, знала, что это за сорт мужчин и как с ними нужно обращаться.

– Ну, чего ты разорался? – спокойно сказал он, подходя и окидывая Наташку с ног до головы понимающим взглядом. Лицо его расплылось в довольной улыбке. – Ой, какие девушки тут! Вы ко мне, да?

– К тебе, к тебе, – сказал, усмехаясь, сторож автостоянки. – Насчет Витьки Пузина что-то ей надо. Ладно, не буду вам мешать, – добавил он и, повернувшись, направился прочь от них.

– Я племянница Вити Пузина, – поспешила объяснить Наташка. – Я приехала из Пензы к дяде Вите в гости. Он сам меня пригласил…

– Племянница? – Васька Мельников неожиданно расхохотался. – Серьезно? Ну, если племянница, тогда прошу, заходите. Гостем будете.

И он повел озадаченную его весельем Наташку вслед за собой, как оказалось, к своему грузовику.

– Залазьте, – сказал он, открывая дверцу кабины и приглашая Наташку. – На улице теперь холодно, разговаривать неудобно. А в кабине всегда хорошо, уютно и тепло. Для дальнобойщика кабина его машины – как дом родной.

Наташка устроилась сзади, где в кабине было устроено что-то вроде кровати и комнаты отдыха, где один спал, в то время как другой рулил. Васька Мельников остался сидеть за рулем своего грузовика, повернувшись, однако, к ней лицом и облокотившись на спинку своего водительского сиденья.

– Значит, так, – начал он. – Во-первых, я с Витькой вместе в школу ходил и знаю, что ни брата, ни сестры у него никогда не было…

Наташка встретила это сообщение с хладнокровным спокойствием. Казалось, Ваську Мельникова это несколько смутило.

– А что, девушка, может, вы хотите покататься? – снова заговорил он, нахально усмехаясь. – Хотите, я вас в рейс с собой возьму? У нас, у дальнобойщиков, интересно, мы по всей России ездим. Мы и заплатим хорошо…

Наташку ничуть не удивило и не расстроило, что ее так быстро раскололи. Дальнобойщики – люди бывалые, знают и жизнь, и людей.

– А что, вы в рейсы один ездите? – спросила Наташка.

– Почему, нет, – сказал Вася Мельников. – Одному по пять-шесть суток за баранкой никак невозможно. Сил человеческих на такое не хватит.

– И где же ваш напарник?

– Да высадил я его, – с усмешкой сказал Васька. – Он же в центре города живет, мы как раз мимо его дома проезжали. Что, говорит, я в такую даль потащусь, мимо дома с песнями. Но ты не бойся, Сережка хороший. Тоже вот такой парень!

– Вы только сегодня утром из рейса приехали? – невозмутимо продолжала Наташка, словно не понимая намеков дальнобойщика.

– Да вот, с час назад, – сказал он. – Так это ничего: мы часто в рейсы ездим. Два дня отдохнем, и снова вперед.

– С час назад, – задумчиво повторила Наташка. – И про вашего друга Витю Пузина ничего не слышали?

– Про Витьку? Нет, – дальнобойщик стал несколько серьезнее. – А что, с ним что-нибудь случилось? В милицию его, что ли, забрали по пьянке? Или как?

– Нет, не забрали, – сказала Наташка, – все намного хуже. Вашего друга убили сегодня ночью.

– Убили? – Васька проговорил это слово оторопело. – Эх, ни хрена себе!

Наташка печально кивнула. Некоторое время Вася Мельников печально молчал, потом покачал головой.

– Слушайте, девушка, вы это точно знаете? – спросил он, напряженно вглядываясь Наташке в глаза. – То говорите, что вы его племянница, то, что его убили…

– По-вашему, в этом есть противоречие?

– Нет, но… – Витя Мельников выглядел совсем растерянным. – Скажи, ты правда кто такая?

– Я на самом деле его племянница, – сказала Наташка, – только двоюродная. Приехала из Пензы к дяде Вите в гости, он меня пригласил. Приехала, а квартира опечатана. И соседи говорят – убили его…

– Соседи говорят? – Дальнобойщик вздохнул, покачал головой. – И как убили, ты не знаешь?

– Говорят, гаечным ключом по голове…

– Гаечным ключом? Эх, вот это да! – произнес он, глядя на Наташку во все глаза. – Это кто-нибудь из его новых друзей, наверное, взял и пристукнул, не иначе.

– Да ну, на хрен! – Васька с досадой махнул рукой. – Последний год наш Витя словно умом рехнулся: начал пить, с женой разошелся, работу бросил. Друзей каких-то нашел странных. Там такие рожи, видно, что колония по ним плачет. А он с ними пьет! Вот и допился. Уделали они его, вот и вся история.

Васька Мельников умолк с самым печальным видом, а Наташка лихорадочно соображала, какие выводы надо делать из всей этой информации.

– А вы этих новых друзей дяди Вити часто видели? – спросила Наташка.

– Да поначалу часто, – был ответ. – Я же к нему раньше нередко заходил, ну, иногда посидим вместе. А последнее время, как эти друзья у него появились, Витя стал какой-то странный… Я к нему и не ходил последние месяцы. Ну, думаю, на хрен, от греха подальше…

– А вы не знаете, что это были за люди? – спросила Наташка. – Как зовут, где работают? Где вообще дядя Витя с ними познакомился?

– А кто его знает, где он их откопал, – отозвался Вася Мельников. – Я ему говорил: смотри, с кем связался, а он только смеется. Все нормально, говорит, это все хорошие мужики. Ну вот и вышло – хорошие.

Наташка понимающе кивнула. Она чувствовала, что снова уперлась головой в холодную, непробиваемую бетонную стену и что дальше делать, понятия не имеет.

– Скажите, а вы раньше на продовольственной базе «Аэлита» работали? – спросила Наташка.

– «Аэлита»? – переспросил Васька Мельников. – Чего это я там забыл?

– Не работали? – удивилась Наташка. – Значит, это дядя Витя один там работал, – печально констатировала она.

– И он там не работал, насколько я знаю, – сказал Васька. – «Аэлита» – это блатное место. Там всего пяток шоферов, и все свои, проверенные-перепроверенные. В эту «Аэлиту» кого попало не возьмут, можешь быть уверена. Уж не знаю, что у них там за бизнес, с криминалом что-нибудь связанное, наверное…

Его речь прервал внезапный решительный стук в стенку кабины снаружи.

– Атас, Васька, – раздался знакомый голос охранника автостоянки. – Прячь бабу, а сам вылазь, твоя хозяйка приехала…

– Эх, черт, – подскочил на месте Васька, – вот влипли. Хозяйка терпеть не может, когда девочек в наших машинах застает.

– И что теперь? – спросила Наташка. Интонация, с какой произносилось слово «хозяйка», казалась ей странно знакомой.

– Да ничего, – Васька досадливо отмахнулся. – Так, сиди здесь и не высовывайся. Авось пронесет…

– Мельников, ты где? Ау! – донесся снаружи более чем знакомый голос Оксаны Дмитриевны, жены Кулика. – Давай выходи! Заснул, что ли, в своей машине?

– Нет, нет, Оксана Дмитриевна, – поспешил заверить он, выбираясь из машины. – Вот ждал, когда вы подъедете. Книжку читал…

– Точно книжку читал? – осведомилась та прокурорским тоном. – Ладно, давай показывай груз…

Мельников и жена Кулика стали удаляться к задней части кузова грузовика, на ходу дальнобойщик что-то торопливо объяснял ей, та слушала, изредка вставляя едкие замечания. Наташка сидела на импровизированной постели в кабине грузовика и размышляла над тем, что рассказал ей Вася Мельников. Получалось, какие-то фантастически интересные собутыльники были у Витьки Пузина в тот вечер: не оставили никаких следов, никто их толком не видел, не знает, откуда они взялись, как их зовут. Зато рожи у них были явно бандитские. Все это было не очень информативно, однако лучше, чем вообще ничего. Поисками этих таинственных собутыльников и следовало ей теперь заняться, решила Наташка. Ею вдруг овладело нетерпение поскорее выбраться из машины дальнобойщика и побежать расспрашивать других людей. Конечно, Вася Мельников просил ее не высовываться. Но сама Наташка строгой хозяйки Оксаны Дмитриевны не боялась, с ней она всегда могла объясниться. В конце концов, для нее же самой старалась! Однако дальнобойщик очень просил ее не попадаться на глаза хозяйке. Зная характер Оксаны Дмитриевны, его опасение можно понять.

Снедаемая нетерпением, Наташка решила осторожно выглянуть наружу, посмотреть, что они сейчас делают. Наташка отогнула край желтой занавески, закрывавшей окно кабины, прижалась носом к холодному стеклу, ухитрилась посмотреть назад. Дальнобойщик Вася Мельников и Оксана Дмитриевна и в самом деле стояли неподалеку от длинного кузова машины, оживленно что-то обсуждая. Вдруг взгляд Наташки привлек рыжий «Вольво», аккуратно припаркованный возле ворот автостоянки. Наташка готова была поклясться, что это Мишкин рыжий «Вольво», на котором он возит девочек, и ее в том числе, по адресам, хотя что мог бы делать Мишка на этой автостоянке, ей было неясно. Ее подозрения вскоре подтвердились: Наташка увидела, как дверца рыжего «Вольво» вдруг открылась, и Мишка Слинько собственной персоной выбрался наружу. Бережно закрыл дверцу, направился к беседующим, стал также что-то говорить им, и хотя Наташка не слышала ни слова, но было ясно, что Мишка для них не простая «шестерка», с его словами считались.

Впрочем, в следующее мгновение Наташка подумала: ничего удивительного тут нет. Что, кроме интимного бизнеса, у Мишки имелись другие способы зарабатывания денег, это было всем известно. Почему же Мишке не быть связанным с женой Кулика и не делать бизнес вместе с нею? Только в этом случае Наташке было бы лучше не показываться Мишке на глаза. Он был человек суровый и не терпел конкуренции. Он запросто мог подумать, что Наташка захотела подзаработать денег у дальнобойщиков, и от злости Мишка мог сделать с ней все что угодно. Поэтому она отодвинулась от окна, пока ее не увидели. Она тихо сидела в кабине грузовика и ждала, когда троица закончит болтать и разойдется. Тогда у нее появится возможность незаметно улизнуть.

Действительно, вскоре Васька Мельников, пожав Мишке руку и кивнув хозяйке, направился к своей машине, а те двое подошли к рыжему «Вольво» и уселись в него, причем Мишка поспешил вперед и открыл перед хозяйкой дверцу. Наташка, не отрываясь, следила, как Оксана Дмитриевна усаживается в рыжий «Вольво», как машина собирается отъехать.

– Ты чего зыркаешь-то? – сердито сказал Васька, забираясь в кабину своего «КамАЗа». – Или ты думаешь, через окно тебя не видно?

– Никто меня не видел, – спокойно возразила Наташка. – Ну, что теперь? Могу я уходить?

Васька посмотрел разочарованно, потом широко, во весь рот, улыбнулся.

– Конечно! – вальяжно сказал он. – Вот через эту дверцу потихоньку выбирайся, но только смотри, чтобы наша хозяйка тебя не увидела, иначе мне по шее надает. – Однако, видя, что Наташка не торопится двинуться с места, добавил: – Ну, а если хочешь, давай немного покатаемся.

– Куда ты сейчас едешь? – спросила Наташка.

– На продовольственную базу «Аэлита», – был ответ. – Ту самую, про которую ты спрашивала. Кстати, у тебя что, там знакомые?

– Нет, просто бабки, соседки дяди Вити, сказали, что он там работал, – соврала Наташка с легким сердцем. Она еще не могла поверить, что ей так везет сегодня и судьба предоставляет чудный шанс проникнуть на базу «Аэлита», не возбуждая никакого подозрения.

Наташка, по рассказам девчонок, ездивших с дальнобойщиками, знала, какое это удовольствие – кататься на огромном, мощном «КамАЗе» с его широченной светлой кабиной, из которой великолепно просматривается дорога и все вокруг. Теперь Наташка имела возможность убедиться в том, что это правда, и она от души наслаждалась бы поездкой с Васей Мельниковым, если бы не испытываемая ею тревога из-за ситуации, в которой она теперь находилась.

К ее удивлению, рыжий «Вольво» ехал впереди них, ехал не спеша, так, чтобы тяжело груженный «КамАЗ» мог без проблем следовать за ним.

– А что, твоя хозяйка так и будет ехать впереди нас? – спросила Наташка, осторожно выглядывая из-за спины сидящего за рулем Васьки.

– Ну а как же? – ответил тот. – Они же всю документацию везут… Да ты не бойся, сейчас она тебя не увидит. Вот только на самой базе надо быть осторожной. Там придется прятаться…

Наташка осмелела, стала чаще поглядывать из-за спины водителя на едущий впереди рыжий «Вольво«.

– Слушай, Вася, – осторожно начала она. – А «Вольво» – это собственная машина Оксаны Дмитриевны или как?

– Ну, наверное, – Васька неопределенно хмыкнул. – Тебе-то что?

– Да нет, ничего, – невинно сказала Наташка. – Меня шофер интересует, по-моему, я его где-то видела…

Немного помолчав, Васька ответил:

– Шофер этот у нее новый, не знаем, откуда он взялся…

– И машина тоже. С полгода назад он стал ее возить, кто он, откуда, никто не знает. Все еще возмущались тогда, своих шоферов полно, каждый бы с радостью хозяйку возить согласился, а она со стороны человека взяла…

– Доверяет, значит, ему, – предположила Наташка.

– Да, наверно, – согласился Васька, – может быть…

– А что, у Оксаны Дмитриевны мужа нет? – снова спросила Наташка.

– Почему нет? Есть и муж, он как бы ее совладелец в деле, часть налогов она на него списывает. Детей, правда, нет… Ты что, думаешь, в этом смысле? – спросил, вдруг оборачиваясь, Васька.

– Ну а почему нет? – Наташка небрежно пожала плечами. – На вид этот парень очень даже симпатичный…

– Да ну, это вряд ли, – спокойно возразил Васька. – Оксана Дмитриевна за своего мужика держится. У нее с ним большая любовь была, бегала за ним, как дура, умоляла…

– Он, наверное, очень красивый, – предположила Наташка.

– Был раньше, – согласился Васька. – Сейчас-то ему под сорок, и жирный стал, и лысый. А хозяйке скоро пятьдесят. Понимаешь, она его на двенадцать лет старше, засиделась в девках в свое время. Деньги делала и все такое. Наши мужики говорят, что только ради денег он на ней и женился…

– А что, он хороший муж? – спросила Наташка.

– Да какое, на хрен, хороший! – отмахнулся Васька Мельников. – Трепаться он мастер, это правда, и бабы от него мрут. А в остальном… Денег зарабатывать ни хрена не умеет, только тратить. В казино тысячи проигрывает за один вечер. Да еще девочек к себе на дом водит. Думает, она не знает…

– Хозяйка-то? – Васька рассмеялся. – Хозяйка все знает, что ей нужно. Ты еще не знаешь, что это за баба. Ее менты боятся, как с начальством с ней здороваются, не то что мы, шоферня…

Наташка на минуту задумалась, с уважением глядя на маячащий впереди них рыжий «Вольво».

– А у Оксаны Дмитриевны бизнес только ваши машины? – осторожно спросила она.

– Да нет, у нее много чего есть, – заявил Васька. – Точно-то я, конечно, не знаю, но говорят, что ей принадлежат пять фур, вон та автостоянка, где мы с тобой познакомились, потом она совладелец этой хреновой базы «Аэлита», куда мы едем. Забот у нее хватает, чего говорить… Рейсы тоже разные бывают, иногда можно шоферов одних отпустить, а бывает, что самой ехать приходится. И тогда она с дальнобойщиками в одной кабине… В этом «Вольво» она только здесь, по городу, разъезжает, а вообще, на чем она только не ездила…

В этот момент рыжий «Вольво» вдруг свернул в какой-то проулок, тяжелый грузовик стал осторожно тоже поворачивать. Через мгновение они въехали в настежь открытые ворота, на которых было крупными буквами написано: «Продовольственная база «Аэлита». Аккуратно, на небольшой скорости тяжелый грузовик стал разворачиваться, чтобы подогнать задний конец своего фургона к разгрузочной эстакаде. Наташка, видя, как ловко управляется Васька с большим и неповоротливым грузовиком, испытывала что-то вроде восхищения.

– Сейчас спрячься, – сказал Васька, закончив маневр и заглушив мотор. – Хозяйка документы оформит и уедет, тогда ты сможешь выйти. Мы тут еще несколько часов стоять будем, разгружаться.

С этими словами Васька выбрался из кабины.

Наташка послушно убрала голову за занавески. Прислушиваясь к раздававшимся снаружи голосам, она пыталась понять смысл разговора и уловить из него что-нибудь для себя полезное. Насколько могла судить Наташка, речь шла о сохранности доставленного груза, хозяйка расспрашивала, не случилось ли в дороге каких-либо происшествий. Наташка слушала все это внимательно, но не находила для себя ничего интересного. Наконец хлопнула дверца, и рыжий «Вольво» отъехал прочь. Тогда Наташка решилась выглянуть в окошко. Васька стоял рядом с машиной, заметив ее, махнул рукой, чтобы выходила. Недолго думая, Наташка выбралась из кабины.

Неширокий двор склада был ухабистым, обледенелым, ходить по такому нужно было очень осторожно, чтобы не упасть. Подходя к стоявшему и курившему Ваське, Наташка огляделась вокруг: во дворе, кроме их грузовика, было еще несколько машин, главным образом старых и разбитых, но в стороне в гордом одиночестве стояла «Газель»-фургон, на борту которого была нарисована фирменная вывеска «Продовольственная база «Аэлита»«.

– Вася, а ты не знаешь, дядя Витя на какой машине работал? – спросила Наташка, подходя к стоящему без дела Мельникову.

– На «ЗИЛе», – был ответ. – Старом, разбитом. Он там стоял, на автобазе. Как Витька уволился, его сразу списали, вывезли в металлолом.

– А ты всех шоферов на «Аэлите» знаешь? – снова спросила Наташка.

– Ну, почти всех, – кивнул Вася Мельников. – А тебе зачем?

– Так, интересно, – сказала Наташка как можно безразличнее. – А ты случайно не знаешь, кто ездит на этой «Газели»? Она вроде как новая…

– Конечно, новая, – согласился Васька. – Это Тольки Жеребцова «Газель», он один на ней и ездит.

– А сегодня у него что, выходной?

– А хрен его знает, – Васька равнодушно отмахнулся. – Может, и выходной. У них тут свой график, ненормированный. Леня! – вдруг во всю глотку крикнул он. Один из грузчиков, работавших у машины, повернул голову. – Леня, слышишь, Толька Жеребцов сегодня что, в отгуле?

– Хрен его знает, – неохотно отозвался Леня. – Был с утра, руки трясутся, весь синюшный с перепоя. И говорит, ключи потерял.

– Ключи потерял? – крикнул Васька. – От «Газели»?

– Ну а от чего, от своей квартиры, что ли? – отозвался грузчик Леня. – Их уж он давно посеял…

– Слыхала? Ключи от своей машины потерял! – со смехом сказал Васька, поворачиваясь к Наташке. – Это на него похоже, как начнет пить, так вечно что-нибудь потеряет. Как это он еще голову нигде не потерял!

Наташкой овладело странное нетерпение, даже коленки задрожали от желания сорваться с места и бежать.

– Слышь, Вася, – торопливо заговорила она, – а этот шофер «Газели», Толька Жеребцов, он где живет?

– Толька? Да примерно там же, где и Витька. Там девятиэтажка по соседству есть. А тебе зачем?

Но Наташка не ответила. Она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, думая, стоит ли сообщать о своей находке майору или лучше самой пойти в гости к Жеребцову. С одной стороны, майор наверняка сейчас занят и никуда не поедет, с другой, что она одна может узнать? Толька ее пошлет куда подальше с ее расспросами, да и все…

– Вон идет хозяин этого заведения, – вдруг вполголоса сказал Васька, показывая глазами на высокого роста сутулого мужчину в черном длиннополом пальто и с кожаной папкой в руках, направлявшегося от гаража в помещение конторы базы. – Купченко Евгений Семенович, директор базы, ему принадлежит большая часть паев в фирме «Аэлита».

Наташка заинтересованно посмотрела вслед удаляющемуся директору базы, потом снова повернулась к Ваське.

– Вася, – заговорила она торопливо, – мне, знаешь, надо… в туалет…

– Ну, вон, – он усмехнулся, показывая на колесо своего грузовика. – Мы, шофера, так делаем!

– Вася, ты что, спятил?

Но Васька только рассмеялся, глядя на нее, сощурившись от удовольствия. Потом сжалился, сказал:

– Ладно, иди вон в контору, там есть сортир…

Наташке именно это и было надо. Она торопливо кивнула и поспешила в сторону складской конторы. Она решила, что если и позвонить майору Деменкову и сказать о найденном хозяине ключей от «Газели», то лучше это сделать так, чтобы Вася ничего не знал. На всякий случай.

Изнутри контора склада «Аэлита» оказалась столь же облезлым и непривлекательным на вид помещением, как и снаружи. Некоторое время Наташка растерянно бродила по коридорам, где было тихо и пустынно, только временами из-за некоторых дверей раздавались голоса. Она пыталась сообразить, к кому бы лучше всего обратиться, откуда бы ей беспрепятственно можно было позвонить. В конце концов она наткнулась на дверь, выглядевшую аккуратнее других, на этой двери висела табличка с одной только фамилией «Купченко». Смело толкнув ее, Наташка сразу же, без подготовки оказалась в директорском кабинете. Тот самый мужчина, которого она видела во дворе, теперь снимал свое черное пальто.

На вошедшую Наташку Купченко уставился удивленно.

– Так, а тебе кого надо? – спросил он, впрочем, довольно дружелюбно. Наташка чувствовала, что ее внешний вид произвел определенное впечатление на директора базы.

– Я ищу Витю Пузина, – ответила Наташка. – Мне сказали, он у вас работал…

Реакция директора базы «Аэлита» очень удивила Наташку. Неожиданно тот изменился в лице и уставился на нее чуть ли не испуганно.

– Пузина? – переспросил он хриплым голосом. – А тебе он зачем?

– Я ему двоюродная племянница, – поспешила заверить Наташка. – Вот приехала из Петровска в гости, пришла к нему домой…

– Так, ясно, – резко оборвал ее Купченко. – Пузин у нас никогда не работал, и кто он такой, я лично не знаю. Это все. А теперь, пожалуйста, идите, не мешайте работать.

– Не знаете? – переспросила Наташка удивленно. Она готова была поклясться, что, когда она назвала фамилию Пузина, директор базы очень даже хорошо понял, о ком идет речь. – А мне сказали, что дядя Витя здесь работает. На грузовой «Газели», продовольственные товары по торговым точкам развозит…

– Какой олух это вам сказал? – спросил Купченко сердито.

– Да так, – Наташка невинно потупилась. – Один шофер. А разве дядя Витя не работает на той «Газели», что там, во дворе, стоит?

– Дядя Витя, – повторил Купченко с досадой. – Алкаш и сволочь он, твой дядя Витя. И у меня он никогда не работал! Ясно тебе?

– Но что же мне теперь делать? – плачущим тоном сказала Наташка. – Я специально из Петровска к нему приехала. Еще звонила к нему домой, спросила, можно ли, он сказал, приезжай…

– Ну вот и иди к нему домой, – раздраженно проговорил директор склада. – Он нигде не работает, только пьет. Если на звонок не отвечает, значит, пустые бутылки сдавать пошел. Постой в подъезде, подожди. Здесь-то ты чего ищешь?

– А вы уверены, что он нигде не работает? – спросила Наташка. – Может быть, он куда-нибудь устроился…

– Очень ему надо куда-нибудь устраиваться, – пробормотал сердито Купченко. – Пить ему есть на что, больше ничего не надо…

– А на что он пьет?

Тут Купченко уставился на нее немного ошалело.

– Тебе это зачем? – зло спросил он. – Что ты ко мне пристала с вопросами, как банный лист к одному месту?

– Так, просто интересуюсь, – спокойно ответила Наташка. – Вы мне, между прочим, заявили сначала, что понятия не имеете, кто такой Витя Пузин, а теперь выясняется, что даже знаете, на что он пьет…

От волнения директор базы «Аэлита» даже немного побагровел.

– Так, все, вытряхайся! – сказал он, с решительным видом выходя из-за стола. – Вали отсюда со своими расспросами! Ясно тебе? Или я сейчас охрану позову!

– Ну, с охраной я всегда смогу договориться, – сказала Наташка, ничуть не испуганная решительным видом директора базы. – Меня вот только немного удивляет, что вы, так подробно знающий личную жизнь Витьки Пузина, незнакомы с одним фактом его биографии. С очень важным, самым последним фактом!

– Каким еще фактом? Черт! – Купченко заметно занервничал.

– Что этой ночью Виктор Александрович Пузин был найден мертвым, с проломленной головой, возле двери собственной квартиры…

– Что-о?! – Директор склада, на мгновение совершенно ошалев, присел на край своего рабочего стола и выпучил на Наташку глаза. – Найден мертвым?

Не отвечая, Наташка повернулась и направилась было к выходу, но Купченко вскочил и устремился за ней.

– Стой, стой, стой! – воскликнул он, хватая Наташку за руку. – Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?

– Сама видела, – ответила Наташка небрежно. – Случайно оказалась поблизости. Слушай, директор, отцепись от меня, а? Что ты пристал ко мне, как банный лист к одному месту?

Но Купченко счел возможным проглотить и эту обиду.

– Подожди! Успокойся, сядь! – Дрожащими руками он пододвинул Наташке стул возле своего стола. Наташка уселась на него, небрежно закинув ногу на ногу. – Рассказывай, как это произошло? Что ты видела?

– Видела, как он лежит с проломленной башкой в луже крови, – спокойно ответила Наташка. – И взгляд остекленел…

– Бог ты мой! – воскликнул Купченко, нервно забегав по кабинету. – Кто же это его, а? Какой олух. Слушай! – нервно воскликнул он, останавливаясь напротив Наташки. – А ты уверена, что это именно Пузин? Ты его хорошо узнала?

– Хорошо, – сказала спокойно Наташка, глядя на Купченко с нескрываемой иронией. – Слушай, а что ты так разволновался, директор? Тебе этот Витька что, родной брат?

– Да какое, на хрен, брат! – с досадой отмахнулся он, снова сделав круг по узкому пространству своего кабинета. – С одной стороны, это просто чудесно, что его грохнули. С другой…

Но Купченко, словно опомнившись, вдруг остановился посреди кабинета и уставился на Наташку другим – твердым, безжалостным – взглядом.

– Стой-ка! – воскликнул он, не сводя с нее глаз. – А ты меня не дуришь, а? С какого хрена ты оказалась возле его квартиры? Что ты там делала?

– Я уже объяснила: я его двоюродная племянница, приехала из Петровска к дяде Вите в гости…

– Серьезно? – Теперь пришел черед Купченко иронически усмехнуться.

Наташка поняла, что на этот раз она все-таки допустила ошибку, придерживаясь своей прежней, семейной версии. Удивительно, как никто не хотел поверить, что она бедная родственница из деревни, приехавшая навестить дядю!

– Слушай, ты в ментуре майора Деменкова знаешь? – спросила Наташка.

– Может, и знаю. Дальше что?

– Дальше то, что он ведет это дело, – сказала Наташка. – Не веришь мне, позвони ему и спроси!

– Деменкову, – сказал Купченко задумчиво. – Он ведет это дело, а ты у него, стало быть, осведомитель… А ты знаешь, что мы делаем, когда узнаем, что к нам попал кто-нибудь из ментовских осведомителей? Ты знаешь, что мы с ними делаем?

Детально Наташка не знала, но в общих чертах догадывалась. Внезапно она почувствовала настоящий страх, нервно вскочила со стула и кинулась было к двери, но Купченко опередил ее, встал у нее на пути.

– Стоять, сука! – рявкнул он, поворачивая замок, запирающий дверь кабинета изнутри. – Не выйдешь отсюда, пока все мне не расскажешь. Говори, паскуда, какого хрена ты на Деменкова работаешь? Ну? Говори!

Наташка, ошалев от ужаса, попятилась к столу, пока не уперлась в его крышку. Купченко, цинично усмехаясь, наступал на нее, вытянув обе руки вперед, словно собираясь душить, однако он оставил незащищенной нижнюю часть своего тела, и Наташка, поднаторевшая в колонии в драках, быстро оценила это. Подождав, когда ее противник достаточно приблизится, она стремительно лягнула ножкой его в низ живота. Купченко охнул и скрючился, даже присел на пол. Не теряя времени, Наташка кинулась к двери, поспешно открыла ее и выскочила в облезлый коридор, после чего с грохотом захлопнула дверь и торопливо огляделась. Вокруг было по-прежнему пустынно, только вдали слышались чьи-то шаги. Тогда Наташка поспешила привести себя в порядок и немного успокоиться, про случившееся в кабинете никто не должен был догадаться. Наташка искренне обрадовалась, увидев, что по коридору навстречу ей идет дальнобойщик Васька Мельников.

– А, вот ты где! – воскликнул он, широко улыбнувшись. – А я уж подумал, сбежала. Пойдем, – сказал он, бережно беря Наташку за руку, – я разгрузился, теперь покатаемся немного. Я тебе город покажу…

Наташка кивнула, с готовностью последовала за ним. От Васьки ей все равно так просто не избавиться, да ей теперь совсем и не хотелось этого.

Выведя свой неповоротливый грузовик за ворота продовольственной базы, Васька повернулся к Наташке, сидевшей теперь на переднем сиденье рядом с ним.

– Ну-с, барышня? – спросил он, усмехаясь. – Куда желаем поехать?

Наташка сделала неопределенный жест, предоставляя Ваське возможность самому выбрать улицы, по которым ее катать. Совсем другими мыслями была теперь полна ее голова.

– Вася, – начала она осторожно, – а ты директора базы хорошо знаешь?

– Купченко, что ли? – Васька рассмеялся. – Скажешь тоже, «знаешь»! Эти бизнесмены с простыми шоферами знаться не хотят, понятно тебе? Есть среди них хамоватые, эти на тебя и не смотрят. Есть вежливые, которые с тобой первые за руку здороваются. Но все это только манеры. А на самом деле мы для них не люди!

Наташка терпеливо выслушала Васькину тираду до конца, потом спросила:

– Вася, а ты не в курсе: Купченко знал Витю Пузина или нет?

– Витьку-то? – Васька пожал плечами. – Вряд ли он знал. С какой стати? Ведь Витька у него не работал.

– А в каких делах Купченко имеет доли, ты не знаешь? – продолжала Наташка. – Кроме «Аэлиты», у него что-нибудь еще есть?

– Есть, конечно, – кивнул Васька. – Эти бизнесмены всегда так: в одно, в другое, в третье дело деньги вкладывают понемногу, хоть сколько-нибудь. Так надежнее, понимаешь? Прогорит, обанкротится одно предприятие, смотришь, в другом какая-нибудь прибыль. Так и живут. Живут, конечно, не то что мы. Не от зарплаты до зарплаты…

– Вася, слышишь, – Наташка решила, что не стоит сводить разговор к банальным рассуждениям о социальной несправедливости капиталистического общества, основанной на эксплуатации трудового народа. – Вася, а где, в каких предприятиях Купченко имеет акции? Ты случайно не в курсе?

– Да откуда же я знаю! – Васька неопределенно хмыкнул. – Я тебе что, налоговая полиция? Говорят, в фирму «Шарм» у него какие-то деньги вложены. А больше я не знаю.

– Это косметическая фирма?

– Наверное, – Васька кивнул. – Ее директора, Давыдова Юрия Леонидовича, я возил как-то. Недолго, всего месяц возил. Потом ему что-то не понравилось, он другого взял…

Наташка рассеянно кивнула, стала молча смотреть на дорогу, соображая, что бы еще у Васьки спросить. Внезапно Васька свернул в какой-то узкий проулок между небольшими частными домами, загородив его почти целиком, остановился и заглушил мотор.

– Ну вот, приехали, – сказал он, оборачиваясь к Наташке. – Здесь я живу. Зайдешь ко мне? Кофе попьем…

Удивление и досада его были велики, когда Наташка отрицательно покачала головой.

– Я не могу, мне некогда, – сказала она. – Мне надо Толю Жеребцова навестить. Может быть, он что-то знает про дядю Витю…

– Тольку Жеребцова? – в изумлении переспросил Васька. – Да ты знаешь, какой он синюшник? Он же вообще ничего не соображает, когда у него запой!

– Почему же тогда ему доверили новую «Газель»?

Васька озадаченно умолк, смущенно промолчал.

– Ладно, Вася, пойду я, – сказала Наташка, решительно дергая ручку дверцы кабины. – Спасибо, конечно, что покатал меня…

– Да подожди ты! – воскликнул Васька Мельников, удерживая Наташку за руку. – Куда ты поперлась? Ты хоть знаешь, где этот Толька живет?

– Ты мне говорил, что неподалеку от дома дяди Вити, – наивно сказала Наташка.

– Неподалеку, – проворчал Васька. – От Витькиного дома это и правда неподалеку. Но отсюда-то ты знаешь, как далеко?

Наташка знала. Но предпочла вопросительно посмотреть на Ваську.

– Слышишь, давай я тебя хоть отвезу, – предложил он. – Если тебе этот синяк так нужен. И побуду с тобой вместе, пока вы будете разговаривать. От Тольки, знаешь, можно ожидать чего угодно!

Наташка только кивнула, соглашаясь. Наконец-то Васька додумался сделать то, чего от него хотели. Наблюдая, как он, чертыхаясь, выворачивает свой длинный грузовик из узкого проулка, Наташка подумала, что, в принципе, от мужиков можно добиться чего угодно, только надо уметь толково к этому делу подойти.

По дороге Васька был молчалив, видимо, злился. Они снова приехали на ту самую городскую окраину, где располагалась злополучная улица Огородная. Васька припарковал грузовик на обочине дороги. Кивнув на точно такой же девятиэтажный дом, как тот, где был убит Витя Пузин, он сказал:

– Вот здесь Толька живет, подъезд с той стороны. Пойдем, я провожу тебя…

Наташка послушно стала выбираться из кабины «КамАЗа».

Они прошли между домами в широкий двор, куда выходили двери подъездов, и у Наташки в груди снова екнуло нехорошее предчувствие, потому что у одного из подъездов она увидела несколько милицейских машин, а также кружками стоящих и что-то оживленно обсуждавших людей, видимо, соседей.

– Вон видишь, случилось, наверное, что-то, – невозмутимо сказал Васька, не останавливаясь и ведя за собой Наташку. У той вдруг возникло инстинктивное желание бежать отсюда подальше, но Васька держал ее за руку и не понял бы ее поведения.

Вдвоем они хотели было потихоньку прошмыгнуть мимо милицейских машин и соседей, но их не пустил один из дежуривших на улице милиционеров.

– Так, одну минуту, – сказал он, останавливая Ваську за руку. – Вы живете в этом подъезде?

– Нет, но мы в гости, – поспешил ответить Васька Мельников. – К Тольке Жеребцову в шестьдесят пятую квартиру.

Милиционер посмотрел на них озадаченно, потом, ни слова не говоря, вытащил милицейскую рацию.

– Товарищ майор, тут двое, говорят, пришли в гости к потерпевшему.

– Хорошо, проводи их наверх, посмотрим, кто такие, – донеслось из рации.

– Потерпевший? – изумленно переспросил Васька Мельников. – Подождите, кто потерпевший?

Но милиционер невозмутимо показал им на вход в подъезд. Дурное предчувствие, кольнувшее Наташку, едва она увидела толпу у подъезда, теперь превратилось в уверенность.

В молчании они поднялись на четвертый этаж. Дверь квартиры с номером шестьдесят пять оказалась открытой настежь, и возле нее стояли милиционеры. Не без некоторого облегчения Наташка узнала в одном из них майора Деменкова, кивнувшего ей как старой знакомой. Впрочем, едва они оказались возле квартиры, им тут же пришлось посторониться, потому что как раз в это время двое санитаров в белых халатах выносили из дверей тело, с головой накрытое белой простыней, так что наружу торчали только голые ступни ног. Однако и их оказалось Ваське Мельникову достаточно, чтобы опознать своего друга.

– Эх, блин, Толька, – потрясенно пробормотал он, глядя на накрытое простыней тело. – Как же это тебя так угораздило, а?

Ответа он не получил.

Санитары с носилками стали спускаться по лестнице. Васька Мельников смотрел им вслед с самым скорбным видом.

– Ребята, что случилось, а? – спросил он стоявших вокруг него милиционеров. – Кто это его так? За что?

– Найден сегодня мертвым, – отозвался наконец майор Деменков. – Вы что, близко знали убитого?

– Ну, как сказать, знал, – Васька тут же замялся. – Водку пили с ним вместе, вот и все…

– Понятно! – Майор Деменков кивнул. – Заходите вот сюда, в квартиру, составим протокол. А ты, – он повернулся к Наташке, – пока постой здесь, подожди.

И вдвоем они скрылись за дверью Толькиной квартиры.

Беседа майора и Васьки длилась достаточно долго. В это время Наташка пыталась расспросить стоявших вокруг милиционеров о деталях происшедшего, но те отмалчивались. Наконец Васька вышел и, не глядя на Наташку, проследовал мимо нее вниз. Она поняла, что майор был нескромен, рассказывая о подробностях ее отношений с милицией. Но теперь ей было наплевать на это.

Взяв Наташку под локоть, майор Деменков проводил ее на кухню, усадил на жесткий табурет напротив себя.

– Ну, детка? – вежливо спросил майор. – Как твои успехи? Что-нибудь интересное разузнала?

– Нет, почти ничего, – заявила Наташка. Ей вдруг расхотелось раскрывать майору подробности сегодняшнего бурного дня.

– Ну а Мельников говорит, это ты настояла, чтобы вы сюда приехали, – возразил майор. – Говорит, если бы не ты, он бы сюда никогда не поехал, этот Толька ему ни брат, ни сват…

– Однако домашний адрес его он хорошо знает, – заметила Наташка.

– Верно, – согласился майор Деменков. – Только это тебя от расспросов не спасет. Ну, девочка, давай, не кобенься. Рассказывай, как ты на эту квартиру вышла. Или скажешь – тоже чисто случайно, в гости хотели пойти.

– У вас ключи, что нашли в квартире убитого Пузина, далеко? – спросила Наташка. – Вы пробовали определить, от какой они машины?

– Разумеется, – ответил майор. – На них же номер выбит, так что это оказалось легче легкого…

– Ну, и откуда эти ключи? – спросила Наташка убитым тоном. Она вдруг поняла, что информация, которую она собирала весь день и которую хотела сообщить ментам, теперь гроша ломаного не стоит, им все уже известно. Весь сегодняшний день прошел впустую!

– Ну нет, девочка, – усмехнулся майор Деменков, – вопросы здесь я задаю. Итак?

– Я в гараже была, – чуть не плача от обиды, сказала Наташка. – Сначала на автостоянке, где Мельников работает, затем на базе «Аэлита». Жеребцов появлялся там с утра, весь синюшный, с перепоя… Рассказывал всем подряд о потере ключей.

– Всем подряд? Значит, про это знали очень многие, – заключил майор. – Кого угодно можно подозревать.

– А когда его убили? – почти не надеясь получить ответ, спросила Наташка.

– Полтора или два часа назад, – тем не менее ответил майор. – Мы ведь по поводу ключей к нему приперлись, ничего не знали. Чуть-чуть того, кто это сделал, на месте не застали. Этот Жеребцов ведь один жил. Если бы мы не приехали, тело еще неделю пролежало бы, пока вонять не начало.

– А что, соседи ничего не видели, не слышали?

– Нет, ничего, – майор покачал головой. – Все соседи по лестничной площадке молодые, в это время они были на работе. Несколько пенсионеров живут на нижних этажах, но они ничего не слышали.

– Чудеса какие-то, – проговорила Наташка. – Посреди бела дня, и словно все оглохли и ослепли…

– Да ну, это как раз нормально, – заметил майор Деменков. – Дом большой, незнакомого народу ходит много. Кто заходил в подъезд, мы не знаем, вот записали тех, что подъезжали на машинах…

– Да? – заинтересовалась Наташка. – И много народу в этот подъезд на машинах подъезжало?

– Вот смотри, – майор вытащил из папки лист бумаги, стал зачитывать: – Синий «Москвич», модель затрудняется назвать… Тут на первом этаже пенсионерка живет, что нам все это рассказывала, – пояснил, отрываясь от листа, майор Деменков, – она в машинах плохо разбирается. Вот дальше… Черная «Волга», одной из последних моделей, белые «Жигули»-»копейка». Ну, вот еще оранжевая иномарка, по описанию то ли «Опель», то ли «Вольво», то ли хрен знает что…

– Оранжевая? – озадаченно переспросила Наташка.

– Ну да, так она сказала, – майор Деменков кивнул. – А тебе что, это о чем-нибудь говорит?

– Нет, вовсе нет, – поспешила заверить Наташка. – Просто цвет какой-то странный. Оранжевая… «Опель»…

– Ну, почему странный? – возразил майор. – Красят они иногда в такие цвета машины, у одного моего друга тоже есть такая рыжая машина…

– «Вольво»? – невольно вздрогнув, спросила Наташка.

– А как он был убит? – осмелилась на новый вопрос Наташка.

– Ударили тяжелым по голове, возможно, бутылкой, – сказал майор. – Бутылочных осколков по квартире полно разбросано, сами собой они не могли образоваться.

– Кажется, по-вашему, это называется одинаковый почерк преступления, – заметила Наташка.

– Ну, в принципе да, – согласился майор. – На мой взгляд, очевидно, что эти преступления взаимосвязаны…

– Без сомнения, – тихо, но твердо сказала Наташка. – Тот, кто убил Жеребцова, и был убийцей Витьки Пузина, а вовсе не Костя Кулик. Он был вместе с Жеребцовым в квартире Пузина, когда его убили, и Жеребцов там по рассеянности оставил ключи. Эти ключи указывали на Жеребцова яснее ясного, и чтобы он не разболтал все, что знал, настоящий убийца решил его прикончить.

Майор с улыбкой, к которой примешивалась лишь незначительная доля иронии, смотрел на Наташку.

– Ты как, в милиции работать не хочешь? – спросил он. – Рассуждаешь ты совсем правильно, тебя даже учить не надо.

Наташка лишь молча потупилась. Несмотря ни на что, ей была приятна похвала майора.

– Только непонятно, зачем настоящему убийце понадобился такой ненадежный сообщник, как этот Жеребцов, – продолжала она. – Равно как и все остальное: зачем убили Пузина, кто это сделал…

– Ладно, ладно, это все понятно, – кивнул майор уже не так одобрительно. Ментам все-таки не нравилось, когда дилетанты начинали строить версии. – Ты давай, рассказывай, что разузнала за весь прошедший день, – сказал он. – Неужели только про Жеребцова и больше ничего?

Мгновение Наташка колебалась, не рассказать ли майору о странном поведении предпринимателя Купченко. Однако благоразумие взяло верх, и Наташка покачала головой.

– Да ничего я не узнала, – грустно сказала она. – Я сегодня весь день как дура проторчала в кабине «КамАЗа», думала, этот водила что-то знает, а он ни хрена не знает, кроме адреса Тольки Жеребцова. А на него вы вышли без моей помощи…

– Да уж, не везет тебе, – сочувственно сказал майор. – Только слезами горю не поможешь. Смотри, один день у тебя остался, не считая сегодняшней ночи. Не найдешь, кто это сделал, пойдешь к нам с повинною. А не пойдешь, так мы тебя сами приволочем. Не веришь?

Наташка только с досадой поморщилась от очередной порции ментовских угроз.

– Я-то что теперь сделаю? – сказала она обиженно. – Где я буду искать убийцу?

– Да где хочешь! – ответил майор со смехом. – Пощупай всех его приятелей, или пусть они сами тебя пощупают, кому как больше понравится! Для того ты и осведомитель, что используешь такие способы расследования, какие нам, оперативникам, недоступны. Давай, действуй!

Наташка рассеянно кивнула, не обращая внимания на веселье майора Деменкова. Она поднялась с места и направилась к выходу, майор не удерживал ее. Он проводил ее до выхода из квартиры, приказав своим ребятам беспрепятственно пропустить ее. Выбравшись на улицу, Наташка вдруг почувствовала страшное желание рухнуть на землю и разрыдаться от страха и беспомощности перед случившейся бедой. Однако стоящие вокруг соседи и милиционеры с жадным любопытством смотрели на нее, так что Наташка предпочла не расслабляться, а дотащиться до угла дома и выйти на остановку. К тому времени давно стемнело, на улице было холодно и очень ветрено, порывы обжигающего морозного воздуха налетали внезапно, пронизывая холодом до костей. Но Наташка едва замечала все это. У нее оставался только один день, за это время она или должна была найти истинного убийцу, или сесть в тюрьму сама. Стоя на открытой всем ветрам автобусной остановке, Наташка вдруг сообразила, что существует еще одна, помимо ключей, зацепка в этом деле, смехотворно ничтожная, но все-таки зацепка. В ее отчаянном положении нельзя было пренебрегать ничем, думала Наташка, забираясь в холодный и тряский автобус, что должен был отвезти ее в центр города, в который уже раз за этот бесконечный день.

В подвале одного из старинных купеческих домов, расположенных на узкой и тихой улочке в самом центре города, находился ничем особенным не примечательный бар – непритязательная забегаловка, где можно было выпить рюмку водки или дешевого коньяка. Бар этот был чем-то вроде места встреч для девочек из контингента, что «пас» Мишка Слинько. С хозяином этого заведения он был в дружеских отношениях, поэтому девочки могли приходить в этот бар, не опасаясь, что среди его посетителей окажутся опера, и беседовать о своих делах.

В этот бар и направлялась теперь Наташка, ожидая встретить там если не самого Мишку, то хотя бы кого-нибудь из девочек, у которых можно было бы узнать, где этот Мишка сейчас находится. Дело в том, что обратной связи с Мишкой как бы не было. Номера его мобильного телефона девочки не знали или делали вид, что не знали, потому что когда кто-нибудь отваживался звонить ему, тот всегда страшно злился и ругался и мог даже выгнать совсем. Если была какая-то работа, Мишка сам звонил им домой, или можно было околачиваться в этом баре в надежде, что попадется случайный клиент. Именно с этого бара и началась Наташкина биография проститутки, именно сюда пришла она после освобождения из колонии, именно здесь получила своего первого клиента.

Наташка была сильно разочарована, узнав, что Мишка Слинько уже заходил в бар с полчаса назад, забрал пару девочек на работу и тут же исчез. Как раз с Мишкой больше всего Наташке сейчас хотелось бы посоветоваться. Мишкино знакомство с Оксаной Дмитриевной вселяло надежду, что он знает немного об особенностях семейного бизнеса Куликов и захочет рассказать об этом Наташке немного больше, чем это захотел сделать Купченко. Однако Наташке решительно не везло сегодня. Вместо Мишки в баре около стойки сидела, пуская кольцами дым сигареты, одна только Ленка – та самая, что попросила Наташку пойти вместо нее к этому проклятому Косте Кулику, из-за которого и начались все ее беды. Внезапно у Наташки родилась идея поболтать немного с Ленкой, узнать, что она скажет по поводу всего случившегося.

– О, Ната, привет, – безмятежно сказала Ленка, завидев Наташку, спускавшуюся по узкой и крутой лестнице в расположенный в полуподвале бар. – Что тебя сегодня весь день не было? И вид у тебя какой-то замотанный…

– Замотанный во что? – поинтересовалась Наташка.

– Ну, в смысле, я говорю, усталый вид у тебя. – Ленка чуть заметно иронически кривила губы, и Наташка готова была поклясться, что эта баба в курсе всего произошедшего этой ночью и всех Наташкиных проблем. – Ты чего, не вышло у тебя, что ли, с моим старым клиентом Костей?

– Ну, почему, очень даже вышло, – преспокойно возразила Наташка, устраиваясь на высоком табурете рядом с Ленкой. – Денег только я не получила. Работы было много, а денег ни шиша…

– Деньги все Мишка забирает, – сказала, усмехаясь, Ленка, – так положено.

– Слушай, Лена, – заговорила Наташка просящим тоном, – ты не знаешь, когда Мишку можно увидеть? Мне деньги позарез нужны.

– Деньги нам всем нужны, – философски заметила Ленка. – Но Мишке они нужны больше. Я тебе не советую ему сейчас попадаться на глаза, он очень злой. Какие-то неприятности у него, видимо, в бизнесе. И ты знаешь, он любит свое зло на нас срывать.

Наташка кивнула, это была правда. Когда Мишка был зол, лучше его не трогать, он запросто мог не только наорать, но и побить. Однако какая-то тонкая усмешка играла на пухлых, перекрашенных губах Ленки. Наташке стало казаться, что та знает немного больше, чем хочет показать.

– Ой, Ленка, какая же ты умная, что отказалась вчера от этого клиента, Кости Кулика, – сказала Наташка самым наивным тоном. – Ты не представляешь, в какую я историю из-за него влипла!

– Да знаю, слышала, – Ленка выпустила облако сизого табачного дыма изо рта. – Наши девочки теперь только об этом и говорят. Все жалеют тебя, между прочим.

– И как ты додумалась так вовремя от этой работы отказаться? – продолжала Наташка. – Ума не приложу! Ты, наверное, ясновидящая.

– Да ну тебя, какая я ясновидящая! – с досадой отмахнулась Ленка, ироническая усмешка исчезла с ее губ. – Просто повезло, и все. А тебе не повезло. Понятно?

– Нет, не понятно, – сказала Наташка. – Как это – повезло? Ведь ты же сама от этой работы отказалась!

– Да уж, отказалась, – как-то странно смущенно, не глядя на Наташку, пробормотала Ленка. – Или ты нашего Мишку не знаешь? Попробуй, откажись у него!

Наташка замерла с открытым ртом, глядя на Ленку изумленно. Она сообразила, что Ленка, в сущности, права: Мишка не терпел неподчинения своему слову. Его бесполезно было упрашивать отпустить, замениться, говорить о нежелании быть с тем или иным клиентом. Мишка требовал безоговорочного послушания, а в случае неповиновения был отменно жесток.

– Да ладно, не бери в голову! – заявила Ленка небрежным тоном. – Ну, шьют на тебя дело в ментуре, ну и что такого? Я тоже однажды по молодости влипла, завели на меня уголовное дело. Потом два месяца всех городских милицейских да прокурорских начальников даром ублажала. И ничего, выпустили меня! Вот и ты ничего не бойся, все будет нормально…

– Подожди, Лена! – воскликнула, перебивая ее, Наташка. – Так, значит, это не ты сама отказалась ехать к Кулику? Это, значит, Мишка тебе приказал?

– Ну конечно, что ты такая глупая! – воскликнула Ленка. – А тебе велел сказать, что это как бы я сама так захотела, понятно? Он так иногда делает, хрен его знает зачем…

В это время в баре зазвонил телефон, и бармен, молодой парень с пухлым и наглым, как у всех барменов, лицом, тут же протянул трубку Ленке. Наташка, переваривая полученную информацию, рассеянно слушала, что говорит в трубку Ленка, однако быстро смогла уловить, что речь идет о приглашении на большую вечеринку у одного из бизнесменов. Внезапно Ленка произнесла имя «Давыдов Юрка», и Наташку словно кольнуло в сердце – она уже где-то слышала это имя.

– Так, все, я ухожу, – бодро сказала Ленка, возвращая трубку бармену. – Паша, Мишке смотри не вякни, что я на левую работу пошла. С меня, сам знаешь, что за это…

– Ой, Ленка, подожди! – воскликнула Наташка, кидаясь за ней следом. – Слушай, возьми меня с собой. Если там большая вечеринка, мне ведь место найдется, правда? А то мне сегодня идти некуда. А деньги позарез нужны. Лена, возьми, ну, пожалуйста!

Некоторое время Ленка с иронической усмешкой на губах оглядывала Наташку с ног до головы, потом сказала:

– Ладно, хрен с тобой, пошли. Только с Мишкой сама потом будешь объясняться. И про меня чтобы ни слова! Как попала туда и все такое…

Наташка с радостью кивала, соглашаясь на все условия.

Ехать пришлось довольно далеко, на окраину, где располагались крутые особняки новых богатых людей города. Наташка в пути даже немного задремала, сидя в старом, воняющем бензином, медленно ползущем по городским улицам автобусе. Она очень опасалась, что неверная подружка может бросить ее и сбежать, пока она спит, однако не в силах была совладать с навалившейся на нее усталостью. По счастью, дремота Наташки оказалась достаточно чуткой, и едва сидящая рядом с ней Ленка сделала движение встать и пробираться к выходу, как Наташка тут же поднялась и последовала за ней. Голова ее слегка кружилась от переутомления, но Наташка держалась изо всех сил.

Они подошли к одному из шикарных новопостроенных особняков, рядами стоявших вдоль уходящего за город шоссе. Ночь выдалась холодная и ветреная, как и предыдущая, а ярко освещенные окна особняка так и манили теплом и домашним уютом. У ворот особняка стояло несколько дорогих иномарок, указывая, что внутри находится компания очень солидных людей.

– Уже хорошо гудят, – сказала Ленка, кивая на ярко освещенные окна. – Это один из моих старых клиентов, понимаешь? Смотри, не вякни Мишке, что мы здесь были. Он тебе такое устроит, что ты больше ни рубля не заработаешь.

Наташка поспешила кивнуть и проследовала за Ленкой в крутое жилище солидных людей.

Они беспрепятственно миновали полусонного привратника, который, видимо, прекрасно знал Ленку и доверял ей. Скинув шубки в передней, они прошли в большую и ярко освещенную залу, откуда мощно доносились музыка, шальные голоса, звон бокалов и визгливый женский смех. Их появление встретили возгласами изумления и радости. Наташка была уже привычна к такому пьяному веселью, равно как и к роскоши стола и интерьера дорогих особняков, во время подобных «праздников» со всем этим обращались весьма небрежно.

Из-за стола поднялся и пошел им навстречу шатающейся походкой некий небольшого роста, пухлый мужчина, пьяно и слащаво улыбаясь, стал говорить что-то, но в шуме гремящей музыки ни слова понять было невозможно.

– Здорово, Юрка! – крикнула, перекрывая шум, Ленка. – А где хозяин дома?

Юрка прокричал что-то невразумительное в ответ, махнув рукой куда-то в сторону. Наташка так и не поняла, что это могло означать.

Их обеих усадили за стол и в первую очередь налили по большому фужеру шампанского. Наташке, почти ничего не евшей с утра и плохо спавшей, пришлось залпом выпить его, после чего окружающие ее предметы и лица поплыли куда-то, закружились в плавном и очень смешном хороводе, а она сама словно погрузилась в сверкающую разноцветными блестками сладостную дрему, где не оставалось места ни проблемам, ни страданиям, ни каким-либо ощущениям и мыслям.

Ее разбудил чей-то непрерывно бубнящий мужской голос, и, еще не открывая глаз и не желая двигаться, Наташка рассеянно слушала этот голос, почти не вникая в смысл произносимых слов. Во всем ее теле ощущалась приятная лень и истома. Утомление, мучительное вчера вечером, теперь превратилось во что-то лишь смутно ощущаемое, и было необыкновенно хорошо вот так лежать на кровати и не шевелиться, не подавать никаких признаков жизни.

Однако внезапно произнесенная фамилия Купченко заставила ее вздрогнуть и прислушаться.

– И вот я и говорю: да грохнем мы его на хрен, и все. Наймем киллера, заплатим ему за работу тысячу баксов, больше он, сука, не стоит. А Женя Купченко говорит – нет! Надо сначала вычислить, где у этого хмыря все документы, весь компромат на нас хранится. А то мы его грохнем, а компромат еще в чьи-нибудь руки попадет, и снова нас будут доить… На хрена нам это нужно?

– Купченко? – вдруг переспросила Наташка, открывая глаза. – А что, Купченко тоже здесь?

– Конечно, – с готовностью отозвался мужской голос. – Все здесь, кроме Оксаны Дмитриевны. Ей-то уж точно в нашей компании делать нечего!

Наташка пошире открыла глаза и огляделась. Она лежала совершенно голая на роскошной, очень широкой и мягкой кровати в какой-то абсолютно незнакомой ей полутемной комнате, окно которой было частично занавешено, и сквозь него виднелся краешек черного ночного неба. По комнате вокруг кровати были разбросаны вещи, в том числе и ее, снятые самым варварским образом, а рядом с ней лежал на кровати какой-то незнакомый мужчина… Нет, решила Наташка, не совсем незнакомый. Это был тот самый бизнесмен, что встретил ее и Ленку вчера вечером и усадил за стол. Поднапрягши память, Наташка даже вспомнила, что Ленка называла его Юркой. Ну что ж, будем считать, что знакомы, решила она. Большего знакомства для путаны от господ бизнесменов все равно не дождешься.

– А тебе Женька друг, что ли? – спросил у нее Юрка, обдавая ее пьяным перегаром. – Или как?

– Нет, не друг. – Наташка тяжело вздохнула и повернулась на бок. – Он мне деньги должен. Снял меня на улице, попользовался, а потом выгнал, ничего не заплатив. Сказал, что сейчас на мели, денег нет. Я его чисто случайно увидела, мимо базы «Аэлита» проходила…

– А, ну это он отдаст, – проговорил убежденно лежащий рядом с ней бизнесмен. – Он сейчас добрый, как же – такое дело провернули. Хочешь, я схожу за ним?

– Лежи! – Наташка бесцеремонно за руку уложила обратно бизнесмена, собиравшегося уже сползти с постели и пойти на поиски хозяина базы «Аэлита». – Слушай, тебя Юрка зовут? – спросила она.

– Ну, допустим, – бизнесмен тут же насторожился. – Дальше что?

– Да нет, ничего, – поспешила заверить Наташка. – Просто вчера Ленка вроде как нас знакомила, а я не помню, ты это или не ты. Ты скажи, этот ваш Купченко, он меня сегодня здесь видел? Я так внезапно отрубилась…

– Да, прямо с одного бокала, – Юрка рассмеялся. – Что, не привыкла еще к вину?

– Нет, просто набегалась за день. – Наташка снова попробовала пошевелиться, чувствуя, что внизу живота саднит. Значит, этот Юрка ее не только раздевал и миловал.

– Нет, Женька тебя вряд ли видел, – заявил бизнесмен, пристально разглядывая голое Наташкино тело. – Как раз когда вы пришли, он был наверху, с девочкой. Потом, когда тебя развезло, я решил тебя спать уложить… – Бизнесмен нахально ухмыльнулся. – Извини, если был не слишком нежен!

– Ничего, – пробормотала Наташка, – я была в полном отрубе, вообще ничего не помню…

Некоторое время они помолчали, бизнесмен Юрка продолжал нахально рассматривать ее обнаженное тело. В конце концов это стало действовать Наташке на нервы. И хотя в комнате было очень жарко и лежать раздевшись было приятнее всего, Наташка выпростала из-под себя смятое и скомканное одеяло и завернулась в него.

– Слушай, Юра, – сказала она, – а это что, все твой особняк? И стол, и девочек тоже ты оплачивал?

– Ну, на стол и девочек мы скинулись, – со смехом сказал Юрка-бизнесмен. – А особняк вовсе не мой, а Женьки Купченко. Он тут хозяин, а мы с тобой так, гости…

Наташка, лежа на мягкой постели, рассеянно кивнула и снова закрыла глаза. Этот особняк принадлежал самому Купченко – как же ей повезло, что она не попалась на глаза его хозяину! Можно догадываться, какая была бы его реакция на ее появление, после того как она заехала ему по яйцам в его же собственном кабинете! Лежа с закрытыми глазами, Наташка попыталась собраться с мыслями. Что-то очень интересное, важное говорил этот Юрка, пока она спала, что-то очень близко ее касающееся.

– Женька Купченко – он в нашей компании самый умный, – продолжал говорить бизнесмен. Казалось, его вовсе не заботило, слушает его Наташка или нет. – Он и собрал нас вместе, он и помогает нам, чем может, когда у кого какие проблемы возникают…

– А вы что отмечаете-то? – спросила она как можно более естественным, безразличным тоном. – Удачную операцию какую-нибудь?

– О-о! – Голый бизнесмен Юрка рядом с ней скроил торжественную мину. – Великое дело мы отмечаем. Избавление от крепостной зависимости. Ясно тебе?

В голове у Наташки начало что-то проясняться.

– Нет, не ясно, – тем не менее сказала она равнодушно. – Это что, Женька Купченко вас избавил?

– Ну, кто избавил, это дело темное, – заявил бизнесмен Юрка, приподнимаясь на локте и заглядывая Наташке прямо в глаза. – Женька просто узнал об этом первый. Чисто случайно узнал, понимаешь? Кто-то к нему пришел и сказал, что этого типа сегодня убили. Он не поверил было, таким, как Витька, ни хрена не делается. Но позвонил своему человеку у оперов. Тот и говорит: правда убили, ночью. Костя Кулик арестован, представляешь? Костю Кулика обвинили! Да он мухи не смог бы обидеть, не то что этого хмыря замочить… Вообще менты чокнулись!

Наташка лежала на кровати неподвижно, закрыв глаза. Сообщаемые сведения были страшно интересны, но показывать свой интерес было никак нельзя.

– Блин, ты опять уснула, что ли? – Юрка довольно бесцеремонно стал тормошить ее за плечо. – Эй, эй, проснись, ну тебя на хрен!

– Ладно, не ори, – сердито отозвалась Наташка, открывая глаза. – Не сплю я…

– Что, совсем не выспалась?

– Нет еще, – со вздохом отозвалась Наташка. – Вчера и ночь трудная выдалась, и день такой, что сдохнуть можно…

– Так ты и днем работаешь? – не без удивления спросил бизнесмен.

Но Наташка ничего не ответила, осторожно приподнялась и, не смущаясь своей наготы, села на постели.

– А чем это не угодил вам Костя Кулик, что вы его смерть так празднуете? – вдруг спросила Наташка, глядя прямо на бизнесмена.

– Чего, чего? Костя Кулик? – изумился он. – Кто тебе сказал, что Костя Кулик умер?

– Он не умер? – равнодушно признесла Наташка. – А кто тогда умер?

– Кто умер, – пробормотал бизнесмен растерянно. – Витька Пузин умер, вот кто! И не умер, а грохнул его кто-то гаечным ключом по голове. И правильно сделал, что грохнул. Потому что он никому житья не давал, сволочь проклятая. Где уж он набрался всех этих сведений, хрен его знает…

– Каких сведений? – рассеянно спросила Наташка.

– Каких, каких, – проворчал бизнесмен Юрка. – Плохих сведений! Толком никто и не знает каких, только каждый про себя. А что против остальных у Пузина было, одни слухи ходят. Сам про себя ведь не станешь рассказывать, правильно?

– Этот Пузин, он что, имел какие-то порочащие вас сведения? – спросила Наташка. – И шантажировал вас тем, что обещал эти сведения разгласить, если вы откажетесь ему платить, так?

– Ну, а я тебе уже битый час о чем толкую? – возмутился бизнесмен Юрка. – Вот нас здесь четыре предпринимателя, понимаешь? Ну, Оксана Дмитриевна пятая, ее здесь нет, потому что… ну, у нас тут мужская компания…

– И вас пятерых Пузин шантажировал?

– А хрен его знает, может, он и больше, чем пятерых, шантажировал! – отозвался бизнесмен. – Это мы пятеро друг про дружку знали… Сама понимаешь, в милицию обратиться нельзя, доказательств никаких нет, а он чуть что заподозрит, так сразу нас всех и заложит.

– Давно бы его грохнули, – небрежно сказала Наташка. – Проблем-то куча…

– Нельзя его было убивать, – сказал бизнесмен. – У него в швейцарском банке компромат на нас хранился. И завещание, что в случае его смерти архив этот вскрыть и хранящиеся там материалы опубликовать…

Наташка рассеянно кивнула, делая вид, что вовсе не слушает бизнесмена. Усталость ломила ее тело, и она не выдержала, снова улеглась на постель, закинула руки за голову и уставилась в потолок.

– Так это, значит, не кто-то из вашей компании его убил? – спросила она безучастным тоном.

– Исключено, – отвечал бизнесмен Юрка. – Никто из наших на мокрое дело не решится, это на сто процентов!

– Почему это? – безразлично пожала плечами Наташка. – Если он вас так доставал… По-моему, раздавить ненавистного шантажиста очень даже милое дело.

– Согласен, милое, – не спорил с ней Юрка, – только опасное. Это же криминальный мир, понимаешь? Там все друг друга знают, все друг с другом повязаны. Чуть что случится с одним, другие тут же займут его место. И начнутся разборки…

– А что, помногу он вас доил? – спросила Наташка.

– Да нет, ерунда, в принципе, вполне можно было его терпеть…

– Терпеть и платить было проще и дешевле, чем заказывать его убийство, – констатировала Наташка.

– Вот, вот, я именно это тебе и говорю! – Бизнесмен, казалось, искренне обрадовался, что его наконец-то поняли.

– Значит, это совершенно точно, что никто из ваших его не убивал, – сказала Наташка. – Откуда же вы тогда знаете, что его убили?

– Так Женька Купченко нам сказал! – воскликнул бизнесмен Юрка. – К нему кто-то пришел, рассказал. Я уж не знаю, кто именно. Женька сначала не поверил, думал, блеф это. Потом позвонил в милицию, своему знакомому оперативнику, а тот говорит: правда, убили его этой ночью. И вот теперь у нас праздник!

– Только тогда вам совершенно нечего праздновать, – вдруг авторитетно заявила Наташка.

– Почему? – От удивления у бизнесмена Юрки отвисла нижняя челюсть.

– Потому что теперь ваш шантажист мертв, значит, его хранящийся в швейцарском банке архив будет вскрыт, опубликован. Тогда вам всем крышка.

На мгновение бизнесмен замер, вытаращил на нее глаза.

– Правильно, – пробормотал он. – Что же мне Оксана Дмитриевна сказала, что теперь все в порядке, можно вздохнуть свободно…

Внезапно бизнесмен завозился, потянулся вниз, к своему разбросанному по полу белью.

– Надо пойти спросить у Женьки, – пробормотал он себе под нос. – А то что же это такое…

– Погоди, не ходи! – пропела Наташка. – Разве тебе плохо со мной?

И она обхватила его сзади за плечи, не без усилий повалила снова на постель, впилась своими губами в его слюнявый, пропахший алкоголем и сигаретами рот. Бизнесмен зашевелился, попробовал было взять инициативу на себя, хотя бы оказаться сверху Наташки, однако она не дала ему возможности сделать этого, все устроила так ловко и аккуратно, что бизнесмену оставалось только стонать и вздыхать от удовольствия. Потом он затих, заснул с открытым от изнеможения и блаженства ртом. Наташка тоже задремала. Однако ей, несмотря на усталость, нужно было следить, чтобы ее бизнесмен не очухался раньше времени и не сбежал от нее. Среди ночи она тихонько встала, прошла в банкетный зал, где теперь было безлюдно, только тускло горел свет. Пышный банкетный стол, вчера вечером выглядевший хоть и потрепанно, но еще вполне цивильно, теперь был разгромлен совершенно. Наташка поняла, что, пока она спала, пиршество здесь продолжалось. Торопливо выбрав среди пустой посуды несколько не совсем еще опустошенных бутылок и подхватив кое-какие тарелочки с закуской, Наташка вернулась в свою комнату, поставила все это подальше от постели на подоконник, сама же вновь улеглась под одеяло. И только после этого позволила себе расслабиться, заснула по-настоящему крепким, без сновидений сном.

Брезжил тусклый зимний рассвет, когда Наташка окончательно проснулась, почувствовав, что на этот раз она хоть немного отдохнула и выспалась. Бизнесмен Юрка, лежавший рядом с ней, тоже наконец вздохнул и открыл глаза. Взгляд у него был мутный и совершенно трезвый. Наташка поняла, что после вчерашнего веселья у ее клиента начался похмельный синдром.

– Голова болит? – участливо поинтересовалась она. Но бизнесмен только отмахнулся от нее с досадой. Наташка поняла, что, как и большинство мужчин, ее клиент с похмелья злой и неразговорчивый. – Выпить хочешь? – спросила она.

Ее клиент слабо кивнул. Тогда Наташка проворно вскочила с кровати и, подбежав к стоящим на подоконнике бутылкам, стала рассматривать, какая из них пополнее.

– Давай сюда, какого хрена смотреть. – простонал бизнесмен. – Черт знает, что вчера было, вроде бы и немного выпили, – проговорил он, допивая содержимое бутылки. – Но ничего, повод хороший был…

– А интересно, – снова начала Наташка, хотя уже спрашивала об этом, – каким образом Витька Пузин вас всех шантажировал? У него что, материал какой против вас был?

– Был, – выдохнул бизнесмен, в изнеможении мотая головой по подушке. – Был, да сплыл. Оксана Дмитриевна говорит: кончилась теперь его власть…

«И началась чья-то другая», – подумала про себя Наташка, но вслух этого не сказала.

– А что там за компромат был? – настойчиво продолжала она. – Я понимаю, какой у политиков может быть компромат, ну, там, связи с криминальными структурами или сексуальные скандалы. А на вас-то что можно повесить?

– Да что угодно, – со вздохом сказал бизнесмен. – Говорят, на Женю Купченко у Витьки был акт пожарной инспекции, из которого следует, что по его вине сгорело заживо три человека. Понимаешь, дело это давнее, и вроде как решили, что он там был ни при чем, но из этого акта напрямую следует, что виной была его халатность. На Оксану Дмитриевну пачка фотографий, в юности она в порно снималась, она же в город откуда-то из области приехала, почти без средств, жить как-то надо было… А у нее фигура была – закачаешься…

– А у вас что? – поинтересовалась Наташка. – Наверное, тоже порно. Вы такой видный из себя…

– Не-е, у меня не порно, – вяло проговорил бизнесмен. – На меня у него был подлинник фальшивой доверенности на кое-какую собственность. Там вместо одного человека я сам расписался… Если заварить кашу, то я всего лишусь, и еще под суд отдадут…

– Слушайте, – сказала Наташка, – а откуда этот Витя собрал все эти компроматы? Ведь на дороге такое не валяется?

– А хрен его знает, откуда он все это взял, – проговорил бизнесмен Юрка. – Говорят, жена его в правительстве области работала, через нее он все это и получил.

– Жена? – удивилась Наташка.

– Да, говорят, что он с ней разошелся. Что она его бросила, когда он пить начал…

– Странная вещь, однако, получается: он пил, а вас всех держал в ежовых рукавицах!

– Получается, – пробормотал рассеянно бизнесмен. – Я откуда знаю… Ох, да дай же мне еще чего-нибудь выпить! – вдруг отчаянно простонал он. – Не могу, голова раскалывается!

Наташка подала ему еще одну бутылку. Не вставая с постели, он высосал остатки ее содержимого, после чего его взгляд заметно прояснился.

– Слушай, – сказал он, глядя на Наташку внимательно. – А ты почему меня про все это расспрашиваешь? Тебя что, это все как-то касается?

– Меня? – Наташка как могла постаралась разыграть изумление и обиду. – Вовсе нет, с чего ты взял? Просто болтаю с тобой о всякой ерунде, и все. А вообще мне плевать, из-за чего вы вчера гудели…

Бизнесмен с сомнением посмотрел на Наташку, однако ничего не сказал, стал осторожно сползать с постели и высматривать на полу разбросанные части своей одежды.

– Слышишь, давай одевайся, – сказал он Наташке, довольно безразлично глядя, как она голая стоит у окна. – Или ты весь день собираешься просидеть в этой комнате? Не советую, Женька Купченко тебя не поймет…

Наташка кивнула и стала послушно искать свое повсюду разбросанное белье и одеваться. Бизнесмен Юрка был прав: больше в этой комнате сидеть и разговаривать не имело смысла.

Они оделись почти одновременно, и прежде чем спуститься в холл, Наташка вдруг остановилась и, пристально заглядывая в глаза бизнесмену Юрке, сказала:

– Слушай, Юра, а ты не мог бы выполнить одну мою просьбу?

Конечно, теперь Юрка был не такой ласковый и готовый услужить, как поначалу, однако Наташка решилась все-таки спросить:

– Слушай, Юра, а у тебя «крыша» в ментуре есть?

– Ну, допустим. Дальше что?

– Ты не мог бы туда позвонить и узнать домашний адрес этой… жены Вити Пузина.

Юрка от изумления вытаращил глаза.

– Жены Пузина? – переспросил он. – Зачем это тебе?

– Юра, честное слово, позарез нужно! – залепетала Наташка. – Юра, пожалуйста!

– Ну а говоришь, тебя это все не интересует, – заметил Юрка. – Ладно, хрен с тобой, – сказал он, вытаскивая из кармана мобильник. – Позвоню, спрошу, так и быть. Только в случае чего про меня никому ни слова! Понятно?

Наташка с готовностью пообещала это. С напряженным любопытством смотрела, как Юрка набирает номер, потом разговаривает о каких-то пустяках со своим знакомым милиционером. Наконец речь зашла и об адресе жены Пузина. Ответа пришлось некоторое время ждать. Потом Юрка повернулся к Наташке.

– Так, записывай адрес, – сказал он. – Село Тёпловка Воскресенского района, улица Центральная, дом 68. Ну? – спросил он, выключая мобильник. – Все понятно?

– Слушай, а где эта Тёпловка? – спросила Наташка недоумевающе. – Я ее что, по всей области искать буду?

– Пойди на автовокзал да спроси, – совсем уж неохотно сказал Юрка – Наташкины просьбы начали ему надоедать. – Если надо, можно и на край света поехать, верно?

И он стал подталкивать Наташку к выходу, давая понять, что им давно пора спуститься вниз.

В холл они спустились вместе, даже держась за руки, как влюбленные. В холле за столом, подперев голову рукой, в гордом одиночестве сидел Женя Купченко – хозяин особняка и директор продовольственной базы «Аэлита». Заслышав шум шагов, он поднял голову, и пьяные мутные глаза его выразили бесконечное удивление.

– Привет, Женя, – беспечно сказал бизнесмен Юрка, словно не замечая вида Купченко. – Что здесь сидишь? Гостей провожаешь, что ли?

Но Женя не сводил ошалелых глаз с Наташки.

– Ты… ты где ее взял? – наконец прохрипел он. – Как она сюда попала?

– Н-не знаю… – испугавшись вида Купченко, пробормотал бизнесмен. – Кажется, Ленка ее с собой привела…

– Ленка. – вдруг взревел директор базы «Аэлита». – Да ты знаешь, кто это.

– Женя, ты что, спятил? – испуганно бормотал бизнесмен, отступая назад.

– Это же курва. – орал меж тем Купченко. – Это осведомитель у ментов. Она вчера днем ко мне на работу приходила про Витьку выведывать! Копает она против нас! Понимаешь ты? Копает!

Бизнесмен посмотрел на Наташку в ужасе, потом без сил опустился на стул рядом с разгромленным банкетным столом. Наташка довольно спокойно созерцала эту сцену. Встречи с Купченко она не боялась, а этого пьяного бизнесмена Юрку тем более, в зоне ее научили, как нужно с такими обходиться.

– А я… – вдруг всхлипнув, проговорил Юрка, – я ей про всех нас рассказывал! И про Витьку тоже…

– Что-о. – взревел Купченко. – Ты ей все разболтал? И про его… бизнес?

– Д-да, – всхлипывая, проговорил бизнесмен. – И про компромат! И про твой акт из пожарной команды, и про фотографии Оксаны Дмитриевны… Все!

У Купченко от неожиданности перехватило дыхание, он весь побагровел.

– Да я тебя самого сейчас убью, ты, хрен вонючий! – заговорил он, не помня себя от бешенства. – Я тебя сейчас своими руками прямо здесь задушу, ты понял?

– Так, ребята, ребята, тихо! Что случилось?

На крики Купченко из внутренних апартаментов особняка стали появляться другие участники дружеской вечеринки – полуодетые, заспанные, с помятыми рожами. Один из них, постарше и посолиднее на вид, пытался теперь урезонить взбесившегося Купченко.

– Женя, ты успокойся, все нормально, – продолжал он увещевающим тоном. – Объясни нам спокойно, что произошло.

– Что произошло? – Купченко был весь красный от злости. – Вы, Виктор Андреевич, только посмотрите! Этот хмырь, Юрка Давыдов, рассказал своей бабе про все наши дела!

– Вот этой! – Купченко пальцем ткнул в Наташку. – С кем он трахался сегодня ночью. А она осведомитель у ментов, понятно? Оксана Дмитриевна мне вчера сказала: надо очень ее остерегаться!

Реакция на эти слова была эмоциональной и даже несколько театральной. Туго соображавшие с похмелья бизнесмены сначала замерли с открытыми ртами, потом вдруг заговорили все разом, стараясь переорать друг друга. Спокойно стоя у стола, Наташка изумлялась, что четверо глоток могут устроить такой невероятный гвалт. Ленка, также вышедшая вместе со своим клиентом, теперь смотрела на Наташку с нескрываемой иронией, делая, однако, вид, что не имеет к ней никакого отношения.

Наконец гвалт стал ослабевать, и Виктору Андреевичу, солидному и самому старшему в компании бизнесменов, удалось установить относительную тишину и привлечь к себе всеобщее внимание.

– Так, пожалуйста, тихо, господа! – сказал он охрипшим от крика голосом. – Сейчас орать на Юру, возмущаться, проклинать его совершенно бесполезно, дело сделано, и мы должны подумать, как быть дальше!

– Что с бабой делать будем? – хрипло и зло спросил Купченко. – Отпустить просто так ее нельзя! Она нас всех заложит!

– В расход ее, да и все, – заявил один из пьяной компании. – Что мы от этого теряем?

– Ничего не теряете, – спокойно сказала Ленка. – Она недавно из колонии освободилась, и на ней часть срока еще висеть осталась. У нее ни родных, ни друзей, никого. Так что искать ее никто не будет…

– Нет, постойте! – вдруг вмешался Юрка Давыдов, который провел с Наташкой ночь. Воспоминание об этом, видимо, заставляло его относиться к ней более человеколюбиво. – А что мы будем иметь с того, что ее убьем? Может быть, просто попробовать с ней договориться? Пусть возьмет деньги, сколько захочет…

– Ты, дятел, вообще заткнись, – грубо оборвал его Купченко. – Ты уже сегодня наделал дел своей болтовней. Расхлебывай вот после тебя теперь.

– Убрать ее надо будет непременно, – заявил Виктор Андреевич, солидный бизнесмен. – Но только сначала надо расспросить ее как следует, каким образом она на нас вышла. Лично меня очень настораживает, что посторонний человек смог так легко проникнуть в наш секрет.

– Дурачье вы все, вот что, – сказала Наташка так ясно и отчетливо, что все вдруг умолкли и уставились на нее. – Ваш секрет! – Она ядовито рассмеялась. – Празднуете победу, избавление от шантажиста. А материалы, которыми он вас шантажировал, неизвестно где и у кого! И чего же тут праздновать? Какое тут может быть избавление от шантажиста? Ведь это же ребенку ясно: тот, кто убил Пузина, завладел и его материалами. И он вместо Пузина будет теперь вас шантажировать. И как вы платили Пузину за свой покой, так вы теперь будете платить его убийце. И еще не факт, что новый шантажист окажется добрее Витьки!

Все бизнесмены смотрели на Наташку озадаченно. Мысль в их залитых алкоголем головах медленно, но все-таки работала.

– Ох, сволочь проклятая! – всхлипывая, заговорил Юрка Давыдов. – Что за вечное наказание на нашу голову! Вечно нас должен кто-нибудь доить, вечно приходится кого-то бояться! Вахрушев нас доил, доил, грозился нас разоблачить. Слава богу, грохнул его кто-то. Потом Витька нас доил, и его прикончили. Теперь кто еще?

– Вахрушев? – переспросила Наташка. – А кто такой Вахрушев?

Однако ей никто не ответил.

– Да ну, бред! – воскликнул, принимаясь шагать по комнате, Купченко. – Что мы слушаем эту курву? Оксана Дмитриевна твердо сказала: эта история кончена, никакой шантаж нам больше не угрожает. В принципе я не вижу причин не доверять ее словам.

– В принципе я тоже, – согласился Виктор Андреевич. – Однако в таких делах надо бы самому во всем разобраться.

– Кстати, – продолжала Наташка, – вы забыли про швейцарский банк. У Витьки там лежали дубликаты компроматов на вас с требованием опубликовать их в случае его смерти. Теперь Витька Пузин мертв. Так что ждите публикации…

Волна движения прошла по вялым спросонья бизнесменам.

– Эх, черт, правда, – Виктор Андреевич с сомнением покачал головой. – Про банк-то мы и позабыли.

– Позабыли? – вдруг с жаром воскликнул Купченко. – Это вы, олухи, забыли! Понятно вам? Слушаете тут эту бабу! Оксана Дмитриевна все проверила: со швейцарским банком был чистый блеф нашего Вити. Ни с какими швейцарскими банками он никогда в жизни не имел никаких контактов и вообще за границу никогда не выезжал!

– А откуда ей это известно? – насмешливо спросила Наташка. – Между прочим, такую информацию частным лицам не выдают, это надо через ментов узнавать. А ментам приходится все объяснять: зачем спрашиваешь и для чего. Так что, скорее всего, ваша Оксана Дмитриевна с ментами гораздо больше связана, чем вы про нее думаете!

Снова последовало минутное замешательство. Внезапно Купченко со всего размаху ударил кулаком по столу, так что от неожиданности все вздрогнули.

– Ну-ка, хватит! – рявкнул он. – Хватит катить бочку на Оксану Дмитриевну! Я если в этой жизни кому и доверяю, так это только ей!

– Ну и дурак, – спокойно сказала Наташка. – Она что тебе, мать родная, что ты ей веришь?

– Деньгами выручала его в трудных ситуациях пару раз, вот и все, – со смехом сказал Юрка Давыдов. – Вот он теперь и думает, что она его как маленького ребенка оберегать будет.

– Заткнись, ты, дятел! – заорал на него Купченко. – Я тебя еще изуродую за то, что ты этой бабе все разболтал! Понятно?

Наташка стала думать, что, пожалуй, беседа становится излишне горячей, и ей в таком случае совершенно нечего здесь делать. Поэтому она неторопливо направилась к выходу из зала и успела уже оказаться у двери, когда Купченко это заметил.

– Эй, эй, стой! – Он резво кинулся за ней, все остальные не двинулись с места. – Ты куда? Я же тебе сказал, что ты не выйдешь живьем отсюда!

Он остановился, однако на некотором расстоянии от нее, глядя с опаской. Наташка тоже стояла и смотрела на Купченко, некоторое время они молчали.

– Ты, не смотри на меня так, – заметно теряясь, сказал он. – В принципе у меня охранник здесь есть, он с тобой живо расправится!

– Охранник? – переспросила Наташка. – Тоже с бодуна, как и все вы тут?

– Я не понял, Женя, ты о чем? – развязно сказал Виктор Андреевич, подходя к нему. – Ты что, бабы испугался?

– Осторожнее, Виктор Андреевич, – без всякой иронии заметил Купченко. – Она… Это самое…

– Каратистка, что ли? – Виктор Андреевич ухмыльнулся. – Так что ж ты молчал? Вон у Юрки ствол есть. Юра, достань, покажи барышне, а то она не верит! Ты уж извини, красавица, – повернулся он к Наташке, – а отпускать нам тебя никак нельзя! Ты слишком много про нас знаешь!

Но Наташка только покачала головой.

– Убить меня хотите, да? – спокойно сказала она. – Это, знаете ли, в вашем положении небезопасно! Меня ведь искать будут!

– Ты мозги нам, пожалуйста, не пудри! – заорал на нее Виктор Андреевич. – Кто тебя, соплячку, искать будет?

– Будут, будут, – спокойно сказала Наташка. – Родных и знакомых у меня и правда нет, тут Ленка не соврала. Но я нахожусь под следствием по делу об убийстве Виктора Пузина, и с меня взята подписка о невыезде. Так что, если я в назначенное время в милиции не появлюсь, меня будут искать самым серьезным образом. Гораздо серьезнее, чем если исчезнет кто-нибудь из вас!

И, не дожидаясь, пока господа бизнесмены опомнятся, Наташка шмыгнула в дверь, проскочила мимо заспанного привратника и оказалась на улице. Снаружи был в самом разгаре тусклый зимний день, по широкому, ведущему за город шоссе, которое было хорошо видно с крыльца особняка, мчались вереницы машин. К этому шоссе и направилась теперь Наташка. К сожалению, она понятия не имела, как выбираться отсюда обратно в центр города, но надеялась узнать это у людей.

Наташка в первую очередь выбралась на автобусную остановку, будка которой теперь была пуста, ни одного человека. Досадуя, что некого спросить, Наташка остановила машину и попросила водителя отвезти ее на автовокзал, но тот ответил, что на автовокзал нужно ехать в другую сторону, и спросил, куда ей, собственно, надо. Наташка назвала Тёпловку Воскресенского района, и тогда водитель, рассмеявшись, предложил ей садиться, сказал, что Тёпловка как раз ему по пути. Еще не веря в свою удачу, Наташка стала уточнять, и водитель объяснил, что Тёпловка – это деревня километрах в пятнадцати от города по Вольскому тракту, тому самому, где они сейчас находятся. Тогда Наташка уселась в машину, крайне довольная, что ей так везет.

Водитель, молодой парень, всю дорогу донимал Наташку разговорами и расспросами, для чего ей ехать в Тёпловку. Наташка, занятая своими мыслями, отвечала уклончиво. Она искала приличный повод, под которым она могла бы проникнуть в дом жены убитого накануне шантажиста.

Тёпловка была расположена на самом Вольском тракте. Дорога рассекала деревню на две половины, превращаясь на территории населенного пункта в улицу Центральную, где под номером 68 и стоял дом жены Пузина. Это оказался двухэтажный, не самый роскошный, но очень аккуратный кирпичный коттедж. Все вокруг него было прибрано, вычищено, калитка и ворота недавно выкрашены. Наташка тут же решила, что, покинув пьяницу-шантажиста, его жена обзавелась новым мужиком, он и устроил здесь этот порядок. Потому что женские руки на такое не способны.

Позвонив в электрический звонок у калитки, Наташка стала напряженно ждать, опасаясь, что жена Пузина в середине дня вполне могла куда-нибудь уйти. Потом Наташка разглядела, что в окне нижнего этажа приоткрылась штора и из-за нее выглянуло миловидное лицо молодой женщины. Наташку это не обрадовало: она решила, что теперь ей наверняка не откроют. Но нет, вскоре хлопнула входная дверь и к воротам поспешила молодая женщина в накинутой на плечи меховой шубке.

– Скажите, а Витя Пузин здесь живет? – неожиданно для себя брякнула Наташка.

– Да, – женщина смотрела на нее несколько удивленно. – А вы что от него хотите?

Наташке потребовалось некоторое время, чтобы справиться с волнением.

– А он сейчас дома? – осторожно спросила она.

– Нет, его сейчас нет дома.

– Но вы его, в принципе, ждете?

Молодая женщина, не отвечая, смотрела на нее со смесью настороженности и неприязни. Наташка поняла, что весело проведенная ночь наложила определенный отпечаток на ее внешний вид и выпитое вино давало о себе знать.

– Вы уверены, что с вашим Витей все в порядке? – снова спросила Наташка.

– Вы кто такая? – Молодая женщина смотрела на нее пристально. – Что вам здесь нужно?

– Мне нужно узнать кое-что о вашем супруге, – спокойно сказала Наташка. – Послушайте, вы что, правда ничего не знаете?

– Что я должна знать? – В глазах женщины появилась тревога.

– Когда вы последний раз видели вашего мужа?

– Вам какое дело? – Она стала заметно дрожать в своей накинутой на домашний халатик шубке. – Я вам что, обязана докладывать?

– А когда вы ждете его домой? – не унималась Наташка. – Сегодня? Или ждали еще вчера?

Лицо женщины становилось все тревожнее.

– Сегодня жду, – ответила наконец она. – Вы что, приехали с завода?

– Нет. – Наташка пожалела, что не знает подробностей. Без них врать было бы слишком опасно. – Пустите меня, пожалуйста, в дом. У меня для вас очень плохие новости.

И она буквально силой протиснулась в калитку и закрыла ее за собой. Охваченная нехорошими предчувствиями женщина в конце концов позволила ей сделать это.

– Послушайте, вы же так простудитесь, – сказала Наташка, оглядывая жену Пузина. – Вы уже вся дрожите!

Жена Пузина кивнула.

– Ладно, пойдемте в дом, – сказала она, – если уж вы такая…

Они зашли в коттедж. В передней Наташка разулась, жена Пузина подала ей домашние тапочки. После этого они прошли в большую гостиную на первом этаже, уселись там на диван. Оглядывая комнату, Наташка увидела, что обстановка ее, хотя и лишенная роскоши, отличается чистотой и порядком. В этом доме определенно жил хозяин, одними женскими руками такой уют создать было бы невозможно.

– Значит, вы говорите, что ваш муж работает на заводе, – наконец решилась начать разговор Наташка. – На каком, если не секрет?

– На «Техстекло», – ответила женщина без запинки.

– Однако отсюда очень далеко в город ездить, – заметила Наташка, – даже до «Техстекла». Разве нет?

– Отсюда ходит электричка, прямо около проходной завода останавливается, ему как раз удобно.

– Но зачем это нужно? – продолжала недоумевать Наташка. – Разве не проще жить возле самого завода? Или в городе? В городе в любом случае жить лучше, можно пойти куда-нибудь…

– Нет, мы с Витей никуда не ходим, – был ответ. – А там, у «Техстекла», воздух плохой, стеклянная пыль. Витя говорит, что для здоровья ребенка это очень опасно.

– Так у вас есть ребенок?

– Конечно, почему нет? – удивилась жена Пузина.

– И где же он теперь?

– В школе, разумеется. – Казалось, Наташкины расспросы все больше досаждают жене Пузина. – Ему уже восемь лет, и он ходит во второй класс.

– Понятно, – сказала Наташка. Признаться, ее немало смутило то, что у убитого накануне шантажиста оказалась нормальная семья, жена, ребенок. Как же тогда все соседи думали, что Пузин попросту алкоголик?

– Скажите, а Витя кем на заводе работает?

– Он охранник, – был ответ. – Сутки работает, трое сидит дома, с нами. Ну же, – не выдержала жена Пузина. – Объясните вы мне наконец, что вам здесь нужно?

– Скажите, а у вас в городе есть квартира? – осторожно спросила Наташка. – В большом девяти-этажном доме по улице Огородной, 34?

– Да, есть у Вити, – сказала жена Пузина. – Мы ее сдаем одним людям. Дальше что?

– И сдает ее, конечно, Витя? – не без иронии поинтересовалась Наташка. – И вы, конечно, о всех делах, касающихся квартиры, не имеете никакого понятия?

– То есть, что значит «конечно»? – возмутилась жена Пузина. – Это Витина квартира, он ею полностью распоряжается.

– Понятно, – сказала Наташка. – Значит, что делается в вашей квартире на улице Огородной, вы не знаете?

– Не знаю, – подтвердила жена Пузина. – А что там делается?

– Ну, что, например, там долг за газ две с лишним тысячи рублей?

– Долг за газ? – изумилась жена Пузина. – С чего вы взяли?

– Мы новые съемщики вашей квартиры, – принялась врать Наташка. – Мы студентки. Я и еще две девчонки. Когда мы вселились, толком не осмотрелись, договор подписали. Но потом стали газовую плиту зажигать, смотрим, а газа нет и труба отрезана. Стали звонить в горгаз, а нам говорят, вы отключены за долги.

Жена Пузина смотрела на Наташку с искренним недоумением.

– Послушайте, это бред какой-то! – сказала она наконец. – Мы исправно платили за эту квартиру, никогда никаких нареканий к нам не было…

– К вам? – переспросила Наташка. – Однако вы говорите, что делами, связанными с квартирой вашего мужа, вы не интересуетесь…

– Да, но… – Жена Пузина лишь на мгновение смутилась. – Слушайте, что вы себе воображаете? – возмутилась она. – Мой муж не тот человек, чтобы не платить за газ!

– Это точно? – Наташка пристально посмотрела жене Пузина в глаза.

– Разумеется! – Та спокойно выдержала этот взгляд. – Да почему же мы не должны платить за газ? – воскликнула она. – Что мы, семья алкоголиков? Витя на хорошей работе, у нас есть деньги… Послушайте, вам лучше всего будет с ним самим поговорить. Витя с минуты на минуту должен подъехать. Сейчас прибывает электричка из города, она, видимо, запаздывает… Посидите, подождите его. Хотите чаю?

От чая Наташка отказалась, после весело проведенной ночи ей не хотелось даже смотреть на еду.

– А вы давно живете в этом доме? – поинтересовалась Наташка тоном вежливого любопытства.

– Ну, окончательно переселились полгода назад, – сказала жена Пузина. – Понимаете, Витя только полгода назад этот дом достроил, отделал, все устроил как следует.

– А до этого вы жили на улице Огородной?

– Ну да, в этой самой квартире, – кивнула жена Пузина. – А полгода назад Витя сказал мне, что устроился на хорошую работу на «Техстекло», давай, говорит, переедем.

– Он этот дом что, купил? – поинтересовалась Наташка. – Или взял в аренду?

– Этот дом достался мне в наследство от родственников, – сказала жена Пузина. – Витя настоял, чтобы я прописалась здесь, а он остался прописан на улице Огородной.

– Как-то странно, – задумчиво произнесла Наташка. – Муж прописан по одному адресу, жена по другому. В загсе с этим проблем не было?

– В загсе? – Жена Пузина немного смутилась. – Понимаете, полгода назад Витя настоял, чтобы мы развелись. Говорит, так я смогу получать кое-какие льготы как мать-одиночка…

– И вы согласились? – удивилась Наташка.

– Разумеется! – Жена Пузина смотрела на нее спокойно и уверенно. – Запись в паспорте – это ведь только формальность. И если наметился разлом в отношениях, вы сами понимаете, она ничего не спасет.

– А у вас нет разлома в отношениях?

– Ни малейшего! – заявила жена Пузина. – Витя замечательный муж, верный, заботливый. Он только одни сутки отсутствует, когда дежурит на своем заводе. А после этого трое суток дома. Все по дому делает, с ребенком занимается…

– А вы сами когда-нибудь на его заводе бывали? – спросила Наташка.

– Нет, никогда, – был ответ. – А зачем?

Наташка рассеянно кивнула. Все, что ей рассказывали, выглядело страшно интересно и неожиданно.

– Скажите, а вы сами в правительстве области работали?

– Нет. С чего вы взяли? – Удивление жены Пузина было велико. – Я работала секретарем в одной фирме.

– Там же, где и Витя?

– Ну, почти что так, – кивнула жена Пузина. – Александр Николаевич перевозками также занимался, и Витя на своем грузовике часто выполнял его заказы.

– Так вы и познакомились…

– Конечно! – Жена Пузина радостно улыбнулась.

– А что, это тоже Витя настоял на том, чтобы вы ушли из фирмы и стали домохозяйкой?

Лицо жены Пузина омрачилось.

– Нет, не Витя, – сказала она печально. – Там у нас страшное несчастье произошло… Александра Николаевича убили, взорвали вместе с его машиной, я была в таком шоке…

– Да, – жена Пузина кивнула. – Убийцу до сих пор ищут…

– И когда это было? – спросила Наташка.

– Около полугода назад, может быть, чуть побольше.

– Опять полгода! – воскликнула удивленно Наташка.

– Ну да, – согласилась жена Пузина. – Как-то все это совпало… Собственно, тогда Витя и настоял, чтобы мы развелись и переехали сюда, в деревню. Говорит, здесь спокойнее и от криминала подальше.

– А как была фамилия вашего Александра Николаевича? – спросила Наташка.

– Вахрушев, – ответила жена Пузина. – Александр Николаевич Вахрушев. А что, вам это имя о чем-нибудь говорит?

Но Наташка не отвечала, сидела, потупившись, погруженная в свои мысли.

– Вы только не подумайте, что я из праздного любопытства спрашиваю, – снова заговорила Наташка. – Понимаете, две тысячи рублей для нас сумасшедшие деньги. То есть у нас их просто нет, даже если захотим заплатить, негде взять. Так что надо разбираться. Может быть, в горгазе что-то напутали, может, еще что…

– Да, да, я все понимаю, – поспешила заверить жена Пузина. – Сейчас Витя придет, вы с ним все обсудите.

Наташка тяжело вздохнула. Как объяснить этой женщине, что ее Витя больше не придет? Хорошо этот тип устроился: вел двойную жизнь, с женой для вида развелся, наверняка не просто так, наверняка рассчитывал, что, если что случится, она будет вне подозрений. Однако на деле был верным мужем, большую часть времени проводил дома, так что у жены не возникало никаких подозрений. А липовую работу, охранником на заводе, это он хорошо придумал. Сутки работаешь, трое дома. Целые сутки в городе, имеешь возможность делать все свои левые дела. Появлялся раз в четыре дня в своей квартире на улице Огородной, устраивал там дебош, чтобы все видели: вот он, Витя Пузин, мнимый алкоголик, живет в этой квартире и пьет до полусмерти. Что он шантажист, никому и в голову не могло прийти!

– Нет что-то Вити, – тихо сказала жена Пузина. – Наверное, электричка запаздывает. Такое иногда бывает… Вы, может быть, чаю все-таки выпьете?

– Нет, спасибо, – снова решительно отказалась Наташка. – Я вот что подумала: у вашего Вити есть книжка платежей за газ?

– Конечно, – отвечала жена Пузина. – Всеми оплатами занимается только он – и по квартире, и по этому дому.

– А можно на эту книжку взглянуть? Понимаете, если в этой книжке четко прописаны все платежи за газ, то мы с ней смело можем идти в горгаз и доказывать там, что мы ничего не должны. Позвольте глянуть в эту книжку, интересно, что там написано.

– Не знаю, – немного подумав, ответила жена Пузина. – Книжка вон у него лежит в столе. Но надо сначала у него спросить.

– А разве трудно самим взять да посмотреть? – Наташка удивлялась такой щепетильности жены покойного шантажиста. – Кто знает, когда он теперь приедет…

– Я не имею привычки копаться в бумагах моего мужа! – довольно сурово возразила жена Пузина.

– А что, у него много разных бумаг?

Жена Пузина посмотрела на Наташку удивленно.

– Достаточно много, – сказала она после паузы. – Но я в его бумагах никогда не копалась, и вам не позволю!

– Это он вам запретил в бумагах рыться?

– Возможно, и он. Дальше что?

– Интересно, как это вы справились с любопытством, – сказала с усмешкой Наташка. – Муж имеет от жены какие-то тайны, а жена даже не попыталась про них узнать.

Некоторое время жена Пузина презрительно смотрела на Наташку.

– А по вашему виду не скажешь, что вы такая свинья, – произнесла она.

– Я не свинья, – со вздохом сказала Наташка. Слова жены Пузина ударили ее как пощечина. – Просто я не хочу платить ни за что две тысячи рублей, которых у меня попросту нет.

Жена Пузина сухо кивнула, стала смотреть в сторону. Снова возникла напряженная пауза. Жена Пузина время от времени нервно поглядывала на часы.

– Скажите, его бумаги находятся в его кабинете? – поинтересовалась Наташка. – Или они где-то здесь?

– Откуда вы знаете, что у Вити есть свой кабинет? – сухо спросила жена Пузина.

– Так, просто предположила…

– Да, у Вити есть свой кабинет, он же библиотека, – ответила жена Пузина. – Это там, наверху. Но я вас очень прошу не ходить туда.

Однако было поздно. Наташка уже встала с дивана и направилась к узкой деревянной лестнице, ведущей на верхний этаж дома. Жене Пузина ничего не оставалось, как последовать за ней.

Наташка открыла дверь в самую большую и просторную комнату на втором этаже, невольно замерла на пороге. Обширная, очень светлая комната была целиком заставлена книжными полками от пола до потолка. Только возле окон оставалось немного свободного места, и там стоял письменный стол, а рядом с ним, спинкой к окну, большое глубокое кресло, высокий торшер рядом с ним. Как видно, Витя Пузин любил при чтении устраиваться удобно.

– Скажите, его бумаги находятся в ящиках письменного стола? – осведомилась Наташка у подошедшей к ней сзади жены Пузина.

– Да, они сложены там, – был ответ. – Я еще раз вас очень прошу ничего здесь не трогать.

Наташка решила, что, пожалуй, и правда не стоит теперь здесь рыться. Поэтому она повернулась к жене Пузина, нервно наблюдавшей за каждым ее действием.

– Послушайте, у вас тут такой порядок, – сказала Наташка, кивая в сторону библиотеки. – Вы сами здесь все убираете?

– Да, я каждый день протираю пыль.

– А вы точно уверены, что со вчерашнего дня тут никто не побывал? Не взламывал двери вашего дома, не рылся в бумагах вашего мужа?

Жена Пузина была очень удивлена таким вопросом.

– Вы думаете, кому-то еще, кроме вас, могли понадобиться старые газовые квитанции?

– Ну, не знаю, – Наташка пожала плечами. – Разве в вашем доме нет ничего ценного?

– Есть ценное, – был ответ. – Но от воров пока что бог миловал.

– И вы никогда не находили ящики стола выдвинутыми, бумаги разбросанными?

– И, кстати сказать, вы уверены, что оттуда ничего не пропадало? Впрочем, вы ведь не знаете, что за бумаги хранит ваш муж…

– Я все знаю о его бумагах! – сухо возразила жена Пузина. – Он все мне рассказывает и показывает. Но сама я никогда по этим ящикам не лазила. Просто считаю, что это непорядочно.

Наташка кивнула. Больше, пожалуй, в этом доме делать было нечего, и, ни слова более не говоря, Наташка спустилась вниз, направляясь в переднюю.

– А что, вы решили не дожидаться Витю? – удивилась жена Пузина, следуя за ней. – Я вас уверяю, он сейчас подъедет.

– Никто к вам сейчас не подъедет, – неожиданно для самой себя сказала Наташка.

– Не подъедет? Почему? – Жена Пузина попыталась улыбнуться, но у нее заметно задрожали губы.

– С вашим Витей все очень плохо, – печально заявила Наташка. – Я вам соврала. Я не по поводу газа сюда приходила.

– Не по поводу газа? – Жена Пузина глядела на Наташку испуганно. – А по поводу чего?

– Слушайте, вам разве из милиции не звонили? – Наташка пропустила мимо ушей ее вопрос.

– Из милиции? Боже мой, нет!

– Ах, ну да, вы же официально разведены, – со вздохом сказала Наташка.

– Да, мы разведены. И что из этого?

– Послушайте, я вам очень советую самой в милицию сходить. Но только не в местное отделение, а в областное УВД. В принципе можно туда позвонить, конечно, но по телефону там разговаривают очень неохотно. Есть там такой майор Деменков, он ведет дело вашего мужа…

– Дело моего мужа! Да объясните же, что произошло? – в отчаянии крикнула молодая женщина. – Он что, арестован?

Наташка тяжело вздохнула. Брать на себя роль вестника несчастья у нее не было ни желания, ни времени.

– Понимаете, у меня нет права разглашать эту информацию, – соврала она. – Это все тайна следствия, и я чисто случайно ее знаю. Я вам очень советую как можно скорее самой ехать в УВД области, там вам все объяснят. Мужайтесь, с вашим Витей случилась настоящая беда.

И прежде чем та успела что-либо сказать, Наташка выскочила на улицу и поспешила к автобусной остановке. В ее голове созрел четкий план дальнейших действий.

Наташке снова повезло. Синие «Жигули» остановились возле остановки, и водитель согласился довез-ти ее до города. Когда они через четверть часа въехали на территорию жилых кварталов города, Наташка попросила высадить ее возле исправного таксофона. В расположенном неподалеку киоске Роспечати она купила три жетона. Первый ее звонок был к себе домой, как она и ожидала, там никто не взял трубку. Затем она позвонила в бар, спросила Мишку Слинько и получила ответ, что его сейчас нет. Тогда она спросила, нет ли поблизости Ленки, но и Ленки в баре не оказалось. Тогда она попросила бармена, если кто-нибудь из этих двоих появится, сказать им, что она, Наташка, очень устала и будет сегодня весь вечер дома. Так что, если появится какая-нибудь работа, на нее не рассчитывать. Глянув на часы, она обнаружила, что уже был третий час пополудни, разъезды и разговоры с женой Пузина заняли много времени. Затем она набрала номер телефонной справочной и спросила там телефон доверия областного УВД, этот номер ей без проблем сообщили. С замиранием сердца набирала она этот номер и ждала, когда там возьмут трубку.

– Телефон доверия Управления внутренних дел области, – раздался в трубке приятный мужской голос. Но Наташка догадалась, что это автоответчик, и промолчала.

Наконец в трубке снова что-то щелкнуло и усталый женский голос произнес:

– Дежурная часть УВД слушает…

– Это телефон доверия милиции? – Наташка чувствовала, что голос ее звучит робко и несмело.

– Да, телефон доверия, – голос телефонного оператора связи прозвучал заметно мягче. – Вы что-то хотите сообщить нам?

– Да, послушайте, – Наташка замялась. – Я чисто случайно узнала, что одна криминальная группировка… ну, или просто банда, хочет сегодня залезть в один дом с целью ограбления. А в этом доме живет молодая женщина с ребенком. Адрес дома: Воскресенский район, село Тёпловка, улица Центральная, дом 68…

– Подождите, подождите, – заговорила оператор телефонной вязи. – Вы говорите, это криминальная группировка?

– Они хотят ограбить дом! – крикнула Наташка с надрывом. – А там женщина и маленький ребенок…

– Так, а как ваша фамилия? Откуда вы звоните?

– Не могу я назвать свою фамилию! – крикнула Наташка. – Меня убьют, если узнают, что я вам звонила.

– Подождите, не кладите трубку, – спокойно проговорила оператор телефона доверия. – Расскажите, откуда у вас эта информация?

Но Наташка поспешила повесить трубку на рычаг таксофона – дальше разговаривать с оператором было бы опасно. Наверное, наряд милиции уже мчался к тому телефонному аппарату, откуда она звонила, и проклятые менты запросто захватят ее и станут допрашивать, откуда ей все это известно. А быть снова арестованной в ее планы никак не входило. Наташка быстро подошла к расположенной неподалеку автобусной остановке. Один из автобусов как раз подруливал к остановке, и Наташка быстро запрыгнула в него, даже не глянув, какой это маршрут. Уже из окна отъезжавшего от остановки автобуса она видела, как вывернула откуда ни возьмись патрульная милицейская машина и затормозила у самой остановки. Один из милиционеров, высунувшись из окна, стал спрашивать что-то у оставшихся стоять пассажиров. «Оперативно работают менты, когда хотят, – не без злости подумала Наташка. – Как погубить меня, вон как кинулись, а если кто убивать меня будет, они и не почешутся меня спасать!» Увидев, что за их автобусом патрульная машина так и не последовала, Наташка окончательно успокоилась.

Открыв дверь своей квартиры ключом и войдя в прихожию, Наташка сразу же ощутила запах свежего табачного дыма, но не удивилась этому, а испытала вполне понятное удовлетворение. Войдя в комнату, она преспокойно оглядела нервно расхаживающего там Мишку Слинько и сидевшую на диване Оксану Дмитриевну, которая курила. Не обращая на них особого внимания, Наташка скинула шубку и преспокойно уселась на диван. В изнеможении откинулась на его спинку и закрыла глаза, чувствуя огромную усталость от двух бурно проведенных ночей.

– Ну, чего развалилась, паскуда хренова? – грубо крикнул на нее Мишка. Наташка вздрогнула, открыла глаза. – Давай рассказывай, где шлялась…

– Да пошел ты, – вяло отозвалась Наташка, снова закрывая глаза. – Ты мне не начальник, чтобы мной командовать. Деньги сначала заплати за прошедшую ночь…

Незаметно приоткрыв один глаз, Наташка видела, как Мишка остановился напротив нее и смотрит изумленно. Видимо, к таким ответам от подневольных ему путан он не привык.

– Слыхал? – цинично сказала Оксана Дмитриевна, выпуская изо рта облако сизого табачного дыма. – Девка совсем расхамилась. Но ничего, мы и не таких уламывали.

Мишка снова принялся нервно ходить по комнате, что-то напряженно обдумывая.

– Так, а где ты была этой ночью? – резко останавливаясь, спросил он.

– Дома, – Наташка открыла глаза и посмотрела на Мишку уверенно и спокойно. – Спала как младенец.

– А ты думаешь, с любовником? – Наташка усмехнулась. – С любовниками я сплю только за деньги.

Мишка снова принялся расхаживать по комнате. Наташка не без иронии наблюдала за ним, искренне удивляясь, что, несмотря на весь свой уверенный и злой вид, про вчерашнюю вечеринку у Купченко он ничего не знает. И Оксана Дмитриевна тоже. Хотя с Купченко они большие приятели.

– Я тебя еще раз спрашиваю, – сказал Мишка, – где ты была все это утро?

– Да где я была? – ответила Наташка небрежно. – По вашему же делу бегала, Оксана Дмитриевна. Искала, кто прикончил Витю Пузина, чтобы его ментам сдать, а вашего Костю из тюрьмы вытащить.

– Ты не ври! – рявкнула жена Кулика. – Тебя никто не просил искать убийцу этого алкоголика! Ты должна пойти в милицию и во всем сознаться. Почему ты еще здесь?

– Потому что мне не в чем сознаваться, – преспокойно сказала Наташка. – Я этого Пузина не убивала.

– Хорош трепаться! – вдруг с неожиданной яростью крикнул Мишка, останавливаясь прямо напротив нее. – Говори, зачем ты ходила на базу «Аэлита»? Зачем ты поперлась на гудеж у Купченко? Кто тебе разрешал это?

– Мне деньги надо зарабатывать, – невозмутимо сказала Наташка. – Ты-то мне совсем платить бросил. Что мне теперь, с голоду подохнуть?

Мишка скроил гримасу досады и промолчал.

– А что тебе рассказал Юрка Давыдов? – так же напористо спросила Оксана Дмитриевна.

– Какой Юрка Давыдов? – решила прикинуться идиоткой Наташка.

– С которым ты трахалась на попойке у Купченко! – Мишка задыхался от бешенства. – Ну, сука, говори. О чем ты его расспрашивала?!

– А он сам вам что, не мог рассказать? – усмехнулась Наташка.

– Отвечай, дура. – рявкнул Мишка. – Отвечай, за каким чертом ты копаешься в наших делах! Знаешь, что мы делаем с чересчур любопытными?

– Не ври, в ваших делах я не копалась, – ответила Наташка спокойно. – Давыдов мне рассказывал о том, что Витя Пузин был шантажистом и доил некоторых наших бизнесменов. Но это же не ваши дела! Вы-то к шантажу не имеете никакого отношения, верно?

Мишка не ответил, стал снова расхаживать по комнате. Оксана Дмитриевна закурила новую сигарету.

– В расход эту девку придется пускать, – спокойно сказала Оксана Дмитриевна, выпуская струю сизого табачного дыма. – Слишком много она пронюхала. Это так безнаказанно оставлять нельзя.

– Ладно, это мы всегда успеем, – Мишка прекратил свои хождения по комнате. – Уже два трупа висит на нас, Оксана Дмитриевна. Как с третьим расхлебываться будем?

– Расхлебаемся как-нибудь. – Оксана Дмитриевна спокойно стряхнула пепел прямо на пол. – Не твоя это печаль.

Мишка рассеянно кивнул.

– Ладно, рассказывай, – сказал он, поворачиваясь к сидящей на диване Наташке. – Рассказывай, что ты еще выведала у Юрки Давыдова.

– Да так, по мелочи всякую чушь, – тут же отозвалась Наташка. – Он сообщил, что у Вити Пузина жена была, ушла от него…

Мишка ничего не сказал, только с досадой поморщился, принялся снова расхаживать по комнате.

– Мне стало интересно, и я поехала к его жене, – продолжала Наташка. – Кстати, там у нее дом хороший, двухэтажный, и все так чисто, аккуратно. Оказывается, Витька с ней продолжал жить, он только для виду с ней разошелся.

– Для виду? – переспросил, останавливаясь посреди комнаты, Мишка. – Кто это тебе сказал?

– Она сама, – небрежно ответила Наташка. – Мы с ней долго вместе сидели, у нее так интересно…

– Чего там интересного? – Мишка стал заметно нервничать.

– Да так, – Наташка небрежно закинула ногу на ногу. – У Витьки хорошая библиотека осталась, так много разных книг. И, по-моему, он был еще и писатель. У него в библиотеке стоит письменный стол, набитый бумагами. И он просил жену не смотреть, что это за бумаги, говорит, писателя очень смущает, когда в его рукописи заглядывают. Как грязными сапогами в душу лезут.

– И ты что, видела, что это за бумаги?

– Нет, откуда? – Наташка наивно смотрела на нервничающего Мишку. – Тем более, мне его жена отказалась что-либо показывать. Но, говорит, там всякое есть: и бумаги, рукописи, и документы какие-то, и пачки фотографий…

– Пачки фотографий? – вскинулась Оксана Дмитриевна.

– Ну да, – кивнула Наташка. – Я, правда, сама не видела, но жена Пузина говорит, что там даже порнография есть. Она, конечно, удивлялась, зачем ее мужу все это, но Витька говорил: молчи, так надо. И берег эти фотографии как зеницу ока. У него в кабинете особый ящик стоит, где эти фотографии, еще кое-какие документы хранятся. Я просила жену Пузина показать, но она говорит: не могу, Витя мне запретил не только кому-то показывать, но даже самой смотреть…

Мишка и Оксана Дмитриевна, замерев, во все глаза глядели друг на друга.

– Черт знает что! – проговорила наконец Оксана Дмитриевна – Ты, дятел желтоперый! – вдруг рявкнула она на Мишку. – Я же тебе сказала. С чего ты взял, что…

– Ладно, не ори, – грубо оборвал ее Мишка. – Надо съездить туда и посмотреть. И чем скорее, тем лучше.

– Очень скоро не выйдет, – возразила Наташка. – Я ведь жене Пузина сказала, какая с ее мужем случилась беда. Так она совсем голову потеряла, отправилась в милицию узнавать подробности. Так что сейчас попросту никого нет дома.

– В милицию отправилась? – очумело переспросила Оксана Дмитриевна. – К кому же она там отправилась?

– К майору Деменкову, я думаю, – ответила Наташка. – Я ей сказала, что он ведет дело ее мужа.

Некоторое время Оксана Дмитриевна сидела напрягшись и сосредоточенно смотрела прямо перед собой. Потом резко вскочила и подошла к телефону в квартире Наташки. Не говоря ни слова, набрала какой-то номер.

– Саша, ты? – заговорила она в трубку. – Да, я… Нормально… Слушай, к тебе жена убитого Пузина не приходила? Что, сейчас сидит? Нет, она мне не нужна… Мне ты нужен. Что, занят? А эта долго еще у тебя будет? Ладно, черт с ней… Нет, возись с ней, сколько нужно, как следует ее обо всем расспроси… Ладно, держи в курсе… Ты только пошевелись, мне моего Костика из вашего санатория любой ценой вытягивать надо. Ладно, все… – Она положила трубку. – Говорит, в полной истерике. Ну что, самое время. Ночью же к ней не полезешь, она там будет…

– Ты что, Оксана Дмитриевна, спятила? – ошалело проговорил Мишка. – А вдруг нарвемся на что-нибудь?

– На что нарвемся, ты, умник? – сказала она раздраженно. – Хозяйка в милиции.

– А кто еще есть в доме? – спросил Мишка, поворачиваясь к Наташке.

– Ребенок еще у нее есть, – ответила Наташка. – Но я его не видела, пока я там сидела, он был в школе. Ребята, а вы что задумали?

– Заткнись, не твое дело, – огрызнулся Мишка. – Если она побежала в милицию, ребенка она куда дела? Сколько ему лет, этому ребенку?

– Ну, если в школу ходит, – заметила Наташка, – значит, достаточно много, чтобы оставить его одного дома.

– Черт! Черт! Черт! – Мишка в совершеннейшей ярости метался по комнате, как тигр в клетке. – Ну, думай, ты, умница! – заорал он на Оксану Дмитриевну. – Думай, что нам с этим сосунком делать! Что, еще один труп, на этот раз детский?

Наташке стало жутко от мысли, что на пути планов бандитов станет еще и ребенок, этого она никак не могла предположить.

– Слушай, Мишка, успокойся, – сказала она осторожно. – Ребенка я возьму на себя.

– Каким образом? – Мишка уставился на нее с хмурым видом.

– Очень просто, – заявила Наташка. – Я постучусь в дом, скажу, что я из детской комнаты милиции, что с мамой его случилась беда, что мне нужно его с собой забрать и поехать к ней. Я из разговора с женой Пузина так поняла, что ребенок хоть и ходит в школу, но только в начальные классы, он еще маленький. А маленьким детям часто бывает страшно оставаться одним дома. Так что, я думаю, он согласится со мной выйти…

– Точно! – воскликнула Оксана Дмитриевна. – Так мы и сделаем! Мы припаркуем машину подальше от дома, сами отойдем в сторону. Она пойдет, выведет ребенка, сядет с ним в машину, станет ждать, пока мы все дела сделаем. Потом она заведет ребенка в дом, а мы сядем в машину…

– Засветимся на хрен, – сказал Мишка, снова принимаясь расхаживать по комнате. – Лезть в дом средь бела дня! Соседи нас увидят, настучат ментам.

– Ну хорошо, а ты что предлагаешь? – возразила Оксана Дмитриевна. – Залезть в дом посреди ночи, убить жену Витьки и ребенка?

Мишка промолчал с таким видом, словно этот вариант его, в принципе, вполне устраивал.

– Слушайте, – заговорила Наташка, – если вы просто выкрадете фотографии и бумаги, не взяв ничего ценного, вас и искать-то никто не будет. Жена Пузина даже милицию вызывать не станет, я уверена. Вы же сами слышали – она в полной истерике, ей не до того теперь. Вот если вы их всех поубиваете, уголовный розыск вами займется всерьез. Злодейское убийство, ничего себе! Такое опера будут расследовать не за страх, а за совесть.

– Заткнись, знаем без тебя! – огрызнулась Оксана Дмитриевна. – Она права, в принципе, эта лахудра! На этом мокром деле нас точно поймают, и никакой майор нас не вытащит!

Но Мишка продолжал расхаживать по комнате с сумрачным, недовольным видом.

– Ладно, поехали, – сказал он решительно. – Витька, хмырь, сволочь проклятая! Кто бы мог подумать, что у него дубликаты всех материалов имеются!

Оксана Дмитриевна молча кивнула, устало поднялась с дивана, кинув окурок непогашенной сигареты прямо на пол, и, наступив на него, направилась к выходу. Мишка и Наташка последовали за ней.

Они вышли из Наташкиной квартиры, в сумрачном молчании спустились по лестнице. Во дворе они сели в хорошо знакомый Наташке рыжий «Вольво».

– Ну? – повернулся Мишка к сидящей на заднем сиденье Наташке. – Называй адрес. Говори, куда нам ехать.

Наташка назвала. Услышав название деревни Тёпловка по Вольскому тракту, Мишка с досадой поморщился.

– Черт, деревня! – пробормотал он себе под нос. – Я-то подумал, просто частный сектор…

– Да, в деревне мы у всех на виду будем, – сердито заметила Оксана Дмитриевна. – Ладно, хрен с ней, – добавила она со вздохом. – Поехали куда сказано. Посмотрим на месте, что там можно сделать. Риск быть замеченными остается в любом случае, так что…

Они благополучно доехали до Тёпловки и остановились возле дома ь 68 по улице Центральная.

– Это его дом? – не без уважения переспросила Оксана Дмитриевна, разглядывая аккуратный двухэтажный коттедж. – Да уж, неплохо Витька разжился на наши деньги.

Они еще некоторое время созерцали красивый, чистенький домик, наконец Оксана Дмитриевна скомандовала:

– Ладно, хватит пялиться. Давай, Мишка, припаркуйся где-нибудь поблизости, но так, чтобы из дома не было видно…

Мишка послушно отъехал на сотню метров дальше по шоссе и остановился. Мимо них мчались одна за другой машины, Вольский тракт в это время суток был особенно оживленным.

– Давай вылазь, – скомандовала Оксана Дмитриевна Наташке. – Иди забери пацана, или кто там у нее, и приведи его сюда. Сядешь с ним в машину и будешь ждать. Мы будем стоять рядом. Машину оставим открытой. Все понятно?

Наташке было все понятно. Она послушно выбралась из машины и направилась к дому Витьки Пузина. Позвонив в дверь, стала напряженно ждать, пока кто-нибудь появится, искренне желая, чтобы в доме не оказалось никого. Но нет, вскоре дверь приоткрылась, и из-за нее выглянул маленький мальчик, одетый в школьную форму.

– А вам кого? – спросил он высоким детским голосом. В шуме рядом расположенной автодороги Наташка едва расслышала его слова.

– Я из детской комнаты милиции! – как можно громче и отчетливей произнесла Наташка. – Капитан милиции Одинцова. Открой мне калитку!

– А мамы нет дома! – сказал ребенок. – И она мне велела калитку никому не открывать!

– Я знаю, что мамы нет дома, – проговорила Наташка. – Твоя мама в милиции, она вернется не скоро. Я сама из милиции, ты понял? Давай, открой мне калитку!

Маленький мальчик некоторое время постоял в нерешительности, наконец быстро сбежал с крыльца, подбежал к калитке и отодвинул стальной засов.

– Проходите, – сказал он, с усилием открывая тяжелую стальную дверь.

– А ты что же без шапки на улицу выскакиваешь? – спросила Наташка, проходя во двор и прикрывая за собой калитку. – Так и простудиться недолго! Где твоя куртка, шапка? Иди немедленно оденься!

Ребенок послушно кинулся в дом, Наташка по-следовала за ним. В прихожей ребенок поспешно снял с вешалки пальто, шапку и стал натягивать их на себя. Затем принялся надевать зимнюю обувь.

– Так, хорошо, – сказала Наташка, когда мальчик был одет. – Теперь пойдем со мной. Я отвезу тебя к маме на машине. Тебя хочет видеть твоя мама, понимаешь? Оставь дверь открытой, никому не понадобится сюда заходить…

Ребенок послушно оставил входную дверь дома чуть приоткрытой. Вдвоем они вышли из дома и направились к рыжему «Вольво». Неподалеку, но с таким видом, будто к машине они не имеют никакого отношения, стояли Оксана Дмитриевна, Мишка и о чем-то беседовали. В сторону Наташки они даже не взглянули. Наташка усадила маленького сына Вити Пузина на заднее сиденье «Вольво». Оглянувшись в заднее стекло, она увидела, что Мишка и Оксана Дмитриевна не спеша, продолжая разговаривать, направились к дому Пузиных. Итак, все сработало. Теперь Наташке оставалось только ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго. Вскоре Наташа увидела, как к дому Пузина подкатил милицейский «уазик», четверо мужчин в бронежилетах выскочили из него и поспешили в дом. К рыжему «Вольво», где сидели она и ребенок, подъехала другая милицейская машина. Остановилась спереди вплотную к капоту так, чтобы в случае чего не дать ей возможность уехать (как будто Наташка умела водить машину!). Из машины выскочили трое оперативников и кинулись к рыжему «Вольво».

– Отдайте ребенка! – крикнул один из оперов, распахивая дверцу возле Наташки.

Но она сама безропотно передала мальчика в руки милиционеров. Казалось, тот решительно не понимал, что происходит, и нисколько не испугался. Наташка послушно выбралась из машины и безропотно позволила надеть себе на запястья наручники. Только когда ей предложили сесть в машину, она сказала спокойным и твердым голосом:

– Отвезите меня к майору Деменкову. Я прохожу у него как обвиняемая, и вся эта история связана с тем делом, что он расследует.

Оперативники удивленно переглянулись, но возражать не стали.

– Да уж, ничего себе досье составил наш Витя Пузин!

Майор Деменков, покачивая головой, разглядывал принесенные ему материалы компромата, найденные на квартире у Мишки Слинько. Наташка сидела рядом у стола, ей жутко хотелось самой взглянуть на эти документы, но просить она не решалась. Ну и что, что помогла следствию? Все равно Деменков оставался майором милиции, а она, Наташка, простой девочкой по вызову.

– А вот и фотки, – продолжал майор, вытаскивая на свет божий пачку фотографий. – Смотри-ка, наша Оксана Дмитриевна была крутой бабой, когда мы с тобой еще под стол пешком ходили.

Посмеиваясь, он разглядывал снимки один за другим, откладывая затем в сторону. Тут Наташка не выдержала и взяла со стола просмотренные фотографии, майор Деменков не сказал ни слова.

Наташка решила, что это был весьма дешевый образчик порнопродукции, сделанный на не слишком качественной черно-белой фотобумаге, изображение казалось несколько размытым и невыразительным. Набор поз стандартный и вовсе не изобретательный, зато тело у Оксаны Дмитриевны в молодости было на редкость крепким, мускулистым, не женское, а почти мужское тело.

– А вот и документы, доверенность, – майор Деменков продолжал листать бумаги. – Да уж, не повезло нашим бизнесменам: теперь все это будет приобщено к делу, все всплывет на поверхность. Скандал разразится на всю губернию!

– Не спасете теперь вашу Оксану Дмитриевну? – спросила Наташка, кладя обратно на стол порнографические фотки.

– Хотел бы спасти, да не могу, – майор Деменков усмехнулся. – Больно хорошо она влипла. Сама понимаешь, ее же поймали с поличным на месте преступления. И потом, этот Слинько ее совсем не пощадил, все разболтал, чтобы самому полегче отделаться. Заявил, что преступление было задумано и организовано Оксаной Дмитриевной, а он был только простым исполнителем.

– Это похоже на правду, – заметила Наташка, – учитывая характер нашей Оксаны Дмитриевны.

– Может быть, – согласился Деменков. – Но вообще такие дела обычно вместе продумываются и исполняются.

Наташка, соглашаясь, кивнула. Вспомнила разговор Оксаны Дмитриевны и Мишки накануне сорвавшегося ограбления: в своей компании эти двое были явно на равных.

– Удивительно, как она своего мужа подставила, – сказала Наташка. – Говорят, между ними большая любовь была?

– Была, но уже давно, и только с ее стороны, – ответил майор Деменков. – Костя на ней только из-за денег женился, причем никогда не скрывал этого ни от нее, ни от остальных. Впрочем, она его не собиралась надолго в тюрьму сажать, чтобы он на самом деле за все это отвечал. Отвечать за все должна была ты, для этого и была придумана эта дебильная история с разводным ключом. Оксана Дмитриевна только хотела припугнуть своего Костю, чтобы показать: вот как бывает, когда с путанами свяжешься. Видела, как она не хотела, чтобы ты этим расследованием занималась?

– Впрочем, она не могла предполагать, что я действительно сумею что-то разузнать, – сказала она. – Я и сама не думала. Просто когда жить на свободе хочешь, приходится крутиться. Кстати, удалось доказать, что второго, кажется, его фамилия Жеребцов, убил тоже Мишка?

– Нет, никаких доказательств, – сказал со вздохом майор. – Слинько говорить по этому поводу отказывается, орудие убийства не нашли… Это убийство, наверное, так и останется висеть…

Наташка рассеянно кивнула. Судя по тону майора, в милиции это было обычным делом, что чье-нибудь убийство так и останется нераскрытым.

– История вот этих документов – это сплошная цепочка убийств, – с усмешкой сказал майор Деменков. – Сначала был Вахрушев, который эти документы, видимо, и собрал. Витьке Пузину они по наследству достались…

– Быть может, Вахрушева и убил сам Пузин, – предположила Наташка.

– Возможно, – согласился майор Деменков. – Теперь ведь не докопаешься, даже если бы время было всем этим заниматься. Попросту некого больше спрашивать: все, кто с этим делом был связан, теперь покойники.

– Или сами друг друга поубивали, – сказала Наташка, – или есть в этой истории человек, который все это сделал или хотя бы часть этого, но о котором вы ничего не знаете.

– Очень может быть, – согласился майор Деменков. – Что меня лично интересует, – продолжал он, – это как Слинько сумел добраться до бумаг Пузина. Тайник в квартире по улице Огородной был замаскирован так хитро, мы его при первом обыске вовсе не заметили. Навряд ли Слинько случайно на него наткнулся…

– Витя разболтал каким-то образом, – предположила Наташка. – Странно, что Мишка об этом так упорно молчит, ведь эти сведения ему ничем, казалось бы, не вредят теперь, когда он все равно сел…

– Значит, они вредят кому-нибудь еще, – сказал майор Деменков. – В нашем деле то и дело оказываешься меж двух огней: начальство требует стопроцентной раскрываемости преступлений, а там в половине самых тяжких случаев оказываются разного рода влиятельные личности, которые не хотят, чтобы определенные преступления были раскрыты. И наше начальство об этом знает! Они ведь не дураки, наши генералы ментовских дел. Вот и крутись как хочешь! Со всех сторон на тебя давят, все требуют, и всем плевать, как ты сможешь выкрутиться.

– Поэтому-то я и не хочу идти в ваши органы работать, – очень серьезно сказала Наташка. Майор Деменков едва сдержал улыбку. – Свободы у вас никакой нет. А для меня теперь свобода всего дороже. Уж лучше последней проституткой, сукой подзаборной быть, чем чтобы над тобой какая-нибудь толстомордая сволочь стояла и тобой помыкала, командовала как хочет…

Чуть заметно улыбаясь, майор Деменков кивнул, однако что он при этом думал, осталось неизвестным.

Товар для Слона

Телефон зазвонил поздно, уже в одиннадцатом часу. Трубку сняла Ася. Все-таки она у себя дома, а я ещё чувствую себя гостем, в конце концов, только две недели прошло, как тут появился (хотя две недели насыщенные получились, нормальным людям не на один год приключений хватило бы, да и мне тоже, скажу прямо; тридцать семь — не тот возраст, когда тянет на подвиги, поздновато я ввязался в игры со стрельбой). И не то чтобы я такой деликатный был (ах, неприлично, мол, когда у одинокой женщины дома мужской голос по телефону отвечает) или такой осторожный (теперь уже прятаться не от кого: главный враг убит, прочие, думаю, боятся шевельнуться, если уж сам Слон пообещал защиту). А просто… по сути ведь, вскочил я в чужую жизнь на ходу, мало ли кто ей может звонить, пусть сама решает, кого и когда информировать о моем наличии.

Вадим? Значит, кто-то посторонний. Не из общих друзей. Впрочем, общих друзей у нас с ней в буквальном смысле раз-два и обчелся: Ирина, из-за которой вся каша заварилась, да Жека Батищев, Асин сотрудник, мой дружок ещё по училищу — помогал эту Иру выручать. Правда, на днях познакомила Ася меня со своей любимой Надеждой Павловной. Обширная дама. И хоть Игорь у неё тоже не скелетик, но за ней теряется, одну бороду и видно. Асе, как я понял, они друзья близкие, но мне ещё присмотреться надо — пока что, как говорят в народе, «мы с нею вместе не служили».

— Вадим Андреич? Это Алексей, бригадир. С вами будет говорить Борис Олегович.

Бригадир сиречь командир бригады боевиков. А Борис Олегович — это лично Слон! Ну-ну…

— Вадим Андреич, Дубов беспокоит. Простите за поздний звонок — только вернулся. К Ланским ходил на девятины…

На последних словах голос Слона приобрел подобающий случаю сдержанно-траурный оттенок.

Ланского, известного мне как Иван Иваныч, моего бывшего начальника по СИАМИ, нечаянно пристрелили боевики Слона, когда спасали нас с Аськой от Мюллера. Думаю, на девятинах Слон о своей роли не упоминал. Впрочем, комментировать я не стал — вежливо промолчал.

— И вот, знаете ли, появился некий импульс… порыв… — продолжал краснобайствовать Борис Олегович, — совершить небольшое сентиментальное… паломничество… к месту усыпновения. Так не захотите ли составить компанию? Завтра, скажем, часиков в десять утра. Естественно, с уважаемой Анной Георгиевной. Если, конечно, я этим не нарушаю ваши планы…

Были у меня планы, отоспаться, скажем. Неделя беспрерывной беготни не так-то просто оформить фирму — очень к тому располагала. Но «когда пристав говорит садитесь, как-то неудобно стоять». Лучше по повестке, чем приводом. А кроме того, нам с ним, похоже, ещё работать и работать, как говаривал комендант Зубо. Слон-то нас спас, даже денежек дал за кое-какую интересную информацию, а то на какие шиши мы бы фирму открыли? Но только работать нам придется у него под крылышком, а точнее говоря — под пятой.

— Хорошо. В десять — где?

— А мы попросим Алексея Глебовича за вами заехать. Белый «рекорд», номер 227-27. Ровно в десять у вашего подъезда.

— Нет, пусть в десять ноль три едет мимо гастронома у входа в метро. Я буду голосовать.

— Так учили? — иронично отозвался Слон. — Ну-ну. Впрочем, как угодно. До завтра. — И положил трубку.

Именно так мне угодно. Не те связи, которые хочется рекламировать. Бандиты — они бандиты и есть, пусть даже в рафинированном бизнесменском оформлении. А голоснуть у метро — мало ли кто остановится, случайное дело.

Борис Олегович Дубов, более известный в городе Чураеве под кличкой Слон, «де юре» числился хозяином скромной научной консультационной фирмы «Элефант» (о чем в Чураеве мало кто знал, как и о его ученой степени кандидата химических наук). Известность же и кличку приобрел он не за «де юре», а за «де факто». Борис Олегович был одним из двух самых могущественных дельцов в городе. Другим считался некий Арсланов, причем даже в самых осведомленных кругах не сложилось единого мнения по вопросу, кто из двоих первый, а кто всего лишь второй (круги менее осведомленные отдавали предпочтение Арсланову — как же, свой банк, торговые центры и все такое прочее, — но люди серьезные понимали, что не обязательно большому человеку играть на гармошке у прохожих на виду). Впрочем, ответ на этот вопрос Дубова не интересовал. Его не устраивала сама постановка вопроса: он не хотел быть ни первым, ни вторым, он хотел быть «единственным». В этом он видел свою стратегическую цель, сверхзадачу, если угодно, именно она составляла предмет напряженной деятельности его недюжинного и изобретательного ума.

Однако же стратегия без тактики бессильна. Достижение стратегической цели возможно лишь путем своевременной постановки и правильного решения конкретных тактических задач при безошибочном информационном и материальном обеспечении. Вот потому-то Борис Олегович сию минуту не думал об Арсланове — он размышлял о Колесниковых. Умело, оказывается, очень умело организовала дело мадам. Мадам. По виду и не скажешь — пигалица. Воробьишка. А вот поди ж ты. Да и господин Колесников экземпляр штучный. Зицпредседатель Фунт ему бы пальца в рот не положил. Растет молодежь. Любопы-ытная пара. Надо хорошо присмотреться.

В самом деле, Манохин в своей «Татьяне» организовал бизнес остроумно и не без изящества, на семейных и дружеских связях, при минимуме посвященных — а эти двое сумели разгрызть и отработать обе линии: и поставку живого товара, так сказать, рабочей силы, в азиатские бордели через манохинское брачное агентство ИФЦ, и встречные поставки героина. Хороший был бы скандальчик, выплыви все на свет Божий: господин Манохин со своей супругой-сообщницей отправились бы в места не столь отдаленные (в самом деле, теперь-то держава своих нашаливших граждан в Сибирь не высылает), а тестюшка, господин полковник милиции, загремел бы под фанфары… Но вмешалась благосклонная фортуна, позволила делу попасть в разумные руки — и все обернулось наилучшим образом для всех заинтересованных сторон… хотя, возможно, Манохин с женушкой и тестюшкой ещё не поняли своего счастья…

Но, независимо от всего прочего, не исключено, что господин Колесников и его мадам — пара действительно перспективная. По сути, всего вдвоем… если не считать таинственной информационной сети, которую сумела организовать и задействовать пигалица…

Хотя почему же так сразу пигалица? В конце концов, небезызвестная В. Милосская (подобную манеру шутить Борис Олегович заимел с тех пор, как обнаружил в каталоге некоей библиотеки «Гептамерон» Маргариты Наваррской под записью «Наваррская М.») росточку имела ровно 160 сантиметров. Ну, допустим, у Анны Георгиевны формы не те, но, кроме Венеры, была на свете ещё и Артемида, она же Диана… Интересно бы узнать, какой цвет волос приписывали древние богине-охотнице? Уж не рыжий ли?

Борис Олегович вдруг обнаружил, что у него приоткрылся рот и язык облизывает нижнюю губу. Шевельнул левой бровью, мысленно похлопал себя по плечу снисходительным жестом. Сделал в памяти помету Nota Bene — и отложил на потом…

Ася ехать категорически отказалась.

— Не хочу! И Слона с его хоботом сальным видеть не хочу…

Ну художница слова! Но, видимо, что-то углядела. Умеет.

— И не то место, и не те воспоминания, которые хочется пробуждать, и вообще, родители велели прибыть на дачу, огурцы поспели. Короче, не поеду. Отправляйся один…

В Сады приехали хоть и двумя машинами, но практически одновременно.

Слон устроил на месте форменный допрос. Ему было интересно, как мальчишке, он забыл свой имидж вальяжного барина, резво перебегал с места на место, расспрашивал, что видно было, и где остановился наш «Москвич», и откуда стреляли.

Я сориентировался не сразу: тогда, десять дней назад, мы попали сюда поздно вечером, после нескольких часов метаний по городу на угнанной машине; водили за собой сперва слежку, потом откровенную погоню, пока Алексей готовил здесь засаду… В темноте Сады напоминали дремучий лес, расстояния представлялись больше, кусты выше, а дома массивнее. А сейчас, при свете дня, все выглядело совсем по-другому. Но тут случайное облачко наползло на солнце, вокруг помрачнело, и я вдруг узнал над одной из крыш хрупкий скелет телевизионной антенны — тогда, ночью, небо за ней мне показалось каким-то буроватым… и угол забора, за которым я сидел на корточках и смотрел на зловещий длинный пистолет в руках у Мюллера… а потом снова полыхнуло в глазах — это когда я свалил его подножкой, он выронил оружие, но встретил меня двумя ногами в солнечное сплетение… и хлесткие брызги по щеке выбитых пулей комочков земли, и треск разбитого мобильника во внутреннем кармане куртки, и жесткую упругость спускового крючка под пальцем…

Господи, до чего же мне повезло! Тогда, в горячке, я ничего толком не прочувствовал, но сейчас, когда вспомнились холодные светлые мертвые глаза, я вдруг понял, как близко была «она.» Меня передернуло — но сразу пришло на смену другое чувство: да, смерть была рядом, но я не ждал её покорно, я бился — и это «его» мертвые глаза уставились в ночное небо, а не мои! Только теперь, через десять дней, на меня в первый раз накатило ощущение победы в бою, бешеное, дикое, до багровости в глазах, до повисших у колен скрюченных пальцев…

Борис Олегович не сводил глаз с Колесникова. Тот вначале вел себя сдержанно, говорил по-военному скупо — не говорил, докладывал, — но вдруг, в какой-то важный для него момент, лицо заиграло, в нем появились отблески чувства — и Дубов ощутил, как его самого захватывает и несет… Это длилось несколько секунд, потом Колесников выпрямился, расслабились скрюченные пальцы, он неловко тряхнул головой… И Слон подумал, что, кажется, смог бы понять прелесть вуайеризма.

Дубов перевел дух. Да, напрасно подозревал. Никакого обмана не было. Это человек честный и искренний. Хотя, с другой стороны, вовсе не простофиля — сие он вполне убедительно показал в тот же вечер, когда так успешно сумел продать свой товар и войти в дело… Конечно, все его ходы и уловки видны были насквозь, но парень не вцепился когтями в предложенные деньги — и немалые! — он тоже просматривал собеседника, ему было что предложить на продажу, было чем расплатиться за собственную жизнь и жизнь своей прекрасной дамы, и он сумел выдавить из контрагента не просто деньги и не просто жизнь — он сумел заполучить право на активное существование под крылышком у Слона! И торг вел вроде бы честно и открыто, но не без ловкости и хитрости. Тем, собственно, и привлек…

Что ж это выходит? Честный и искренний человек, отличающийся хитростью и ловкостью? Не сочетается.

Борис Олегович искоса взглянул на Колесникова. Тот смотрел в сторону, нервно курил в кулак, глубоко затягиваясь, и видно было, как постепенно успокаивается у него дыхание.

Странно. Совершенно открытый, все на лице, как крик души на заборе, так где же за этим зеркалом прячется тот деловой и умный? Странно. А значит, все же подозрительно… Неужели цирк, неужели такой лицедей?

Тем временем сзади вынырнул Алексей с фляжкой в руке, протянул Колесникову, тот растерянно поднял глаза, потом кивнул, сделал глоток, резко выдохнул.

Алексей вернулся к хозяину, лаконично объяснил:

— Непривычный. Не стоило его сюда привозить.

— Но в тот вечер, — отозвался Дубов, — у меня… он держался очень уверенно, даже нагло…

— А он был только-только после драки, на волне… ну, раздухаренный.

— Подробнее! — приказал заинтересовавшийся Дубов.

— Ну, я так понимаю: те ребята, манохинские, на него с его женщиной наехали, он как-то отбился, даже тачку у них угнал, потом по городу водил, пока мы обставляли территорию, потом сам в драку влез и положил не кого-нибудь — Короля Артура! И тут же к вам попал, и что-то вы ему сказали, не знаю, меня там не было, он почуял опасность — и снова стал биться. Правильные у мужика рефлексы, он бы в нашей профессии далеко пошел, если б помоложе был…

Любопытная версия, подумал Дубов. Однако Алексей — психолог! Кто бы мог подумать! Но, по-видимому, прав. Спору нет, у него были все возможности изучить психологию бойца…

Борис Олегович не стеснялся учиться у кого угодно. Понимал, например, что в данном случае его познания не сравнить с жизненным опытом Алексея, и был готов прислушаться и использовать. Но тут же дополнил выводы бригадира собственными соображениями: способный человек с душой бойца может пойти далеко и в других профессиях…

И ещё одну деталь отметил про себя Дубов: покойный Кононенко… э-э… Артур Митрофанович, начальник охраны многоотраслевой фирмы «Татьяна», для своих сотрудников был Мюллером, то бишь главой гестапо. А вот истинные коллеги по профессии звали его куда уважительнее — Король Артур! Говорит о многом. И заставляет смотреть на Колесникова куда более внимательно…

Бригадиров бальзам на семи травах подействовал. Я ощущал, как постепенно расслабляюсь, как мир возвращается на круги своя. Слон с каким-то зализанным типом ходил по участку Иван Иваныча — вроде бы о покупке садика толковали. Алексей следовал за ними в нескольких шагах. Все группа то скрывалась за постройками и деревьями, то неожиданно появлялась на открытом месте. Я тоже зашел на участок, огляделся, прикидывая, где тут могла прятаться Аська, пока я из-за угла следил за перестрелкой, а потом дрался с Мюллером. Прошел по дорожке в северную сторону, остановился, снова закурил.

Участок доходил до самого оврага. От невысокой — по грудь проволочной изгороди спускался довольно круто вниз откос, поросший травой и кустами дикой маслины. На противоположном склоне ярусами, как сакли, тянулись кооперативные гаражи. Справа, подальше, выглядывал край высокого моста через овраг — там проходила главная дорога на Новоалексеевку. Чем-то меня это зрелище раздражало: и не дикая природа, и не законченная цивилизация. От крохотного ручейка на дне даже журчания не доходило — зато доходила гнилая вонь. Не нравилось мне это место…

За спиной кашлянули. Я оглянулся.

— Да, неприглядная картина, — сказал Слон. — Хотя, если склон террасировать и засадить тенелюбивыми растениями… Едемте, Вадим Андреич, дела наши окончены, а любоваться здесь действительно нечем…

Бригадир Алексей придержал дверцу перед хозяином, я открыл себе сам, сел рядом со Слоном на заднее сиденье, Алексей устроился возле водителя (вторая машина куда-то исчезла). Вырулили на центральный проезд, неподалеку от ворот остановились.

— Вот здесь это… — виновато буркнул Алексей.

Слон огляделся, кивнул головой, показал рукой — езжай, мол, и философски заметил:

— Нужно учиться доверять контрагенту — и не иметь дел сконтрагентами, которым доверять нельзя. Ланского подвел ленинский принцип «доверяй, но проверяй». Вот что значит догматический подход к великому учению…

Я понял, что имеет в виду Дубов. Когда потребовалось выручать нас с Асей от людей Мюллера, Иван Иваныч обратился за помощью к Слону — это по его заказу фирма СИАМИ, где я тогда трудился, поручила мне расследовать делишки Манохина. И было бы все нормально, но Иван Иваныч перестраховался. Видно, опасался, что я сговорюсь с заказчиком напрямую, а СИАМИ останется с носом. А может, это его начальник, неведомый мне Петр Петрович, таким предусмотрительным оказался… Короче, прибыл Иван Иваныч на место событий лично — и получил пулю в лоб. И Андрюше, его шоферу, досталось. Правда, есть надежда, что выкарабкается. Хороший парень, мы с ним сработались…

Тем временем Слон скомандовал в своей подчеркнуто вежливой манере:

— Антон, давайте-ка выедем на мост…

Шофер, не нагличая, пропустил троллейбус, вышел с левым поворотом на Проспект, плавно обогнул клумбу, свернул направо — по сторонам дамбы поплыла сплошная зелень садов. На мосту Антон покосился в зеркальце и остановился по кивку хозяина уже на той стороне, выехав правыми колесами на обочину. Чуть дальше начиналась Новоалексеевка — вправо уходил проспект с одинаковыми длинными домами, а слева, за такими же двенадцатиэтажками, только ещё недостроенными, проглядывал сквозь дымку студгородок.

Дубов вышел из машины, остановился, сунув руки в карманы, во рту дымящая прямая трубка. Еще раз внимательно огляделся. С одной стороны дамбы выгнулись по склону гаражи, с другой, между оврагом и крайними домами микрорайона, — пустырь, уходящий вначале полого, а потом все круче вниз, к кленовой роще вдоль ручейка… Пологого места — метров сто пятьдесят в ширину, а в длину — не меньше полукилометра. Проспект, начинающийся от моста, несколько дальше вдруг суетливо изгибался нелепым вывихом, огибая заборы строящейся станции метро.

— Хоро-ошее место, — проговорил Борис Олегович, ни к кому не обращаясь.

Сел в машину и ещё раз задумчиво произнес:

— Очень хорошее место.

Перед «Дружбой» Рыжая кое-как протиснулась к двери — собралась выходить. Лешечка этого ждал — а чего, ясно же, баба на работу ездит, каждый день, только не всегда в одно время, видно, режим у неё свободный, ждал, и потому уже стоял у своей двери. Рыжая была, на Лешечкин вкус, сильно тощая, но главное — коротышка, и не спускать с неё глаз в набитом вагоне было трудновато. Потому Лешечка заклинивался в уголочке у самой двери в конце вагона: хоть какая толпа, но на выходе не упустишь.

На эскалаторе он ехал ступенек на десять ниже Рыжей, приостановился возле журнального лотка в подземном переходе, вроде бы разглядывая обложку «Пентхауза», убедился, что объект следует обычным маршрутом, неспешно двинулся следом. Рыжая, как каждый день, вышла из подземного перехода на Дзержинскую… тю, на Грушевскую, голову как у коня иметь надо все новые названия помнить, кто такой этот Грушевский, интересно знать, наверно, тоже сука порядочная, только не коммуняка, а бандера… дотопала до тридцать седьмого номера, зашла в подъезд. Все нормально, сейчас поднимется на второй этаж, позвонит в пятую квартиру… точно, звонок такой, аж сюда слышно… так, минут восемь есть, можно покурить.

Лешечка прошел ещё вперед, присел на лавочке в стеклянной трамвайной ожидалке, облепленной рекламой «мальборо», закурил. Засек время.

Сегодня Рыжая, видать, торопилась: вышла уже через шесть минут и резво-резво пошлепала в арку — а там двинет через проходной двор, через дырку в заборе, через Жмуриков парк, вынырнет на Репинскую возле ментовки на углу, после свернет на Искру и во двор напротив пожарки… Нудная работа, за три дня все расписание стало ясно, ездит баба на работу в фирму «Асдюк» — вот кликухи люди своим фирмам выдумывают, на задницу не натянешь…

Рыжая прошла через двор в свою контору, Лешечка устроился на детских качелях за мусоркой, вытащил мобильник.

— Але, Вэ-Вэ! Это Леха. Я тут девушку провожал на работу, так сразу не мог позвонить… — начал он вроде бы невинный разговор, как учил Виктор-второй, но сразу же забыл о конспирации и пошел шпарить в открытую: — Я ж тебе говорю, вход в подъезд только со двора, не, с улицы забито, зато двор трое ворот имеет — на Искру, на Добролюбова и на Белинскую, прямо к ментовке… какой-какой, на углу Репинской и Белинской! Столичный райотдел! С улицы не уследишь, а посреди двора мне маячить не с руки, возле каждого подъезда бабки сидят. Слышь, а тут кругом гаражики, ну, так я вот думаю, может, пригнать какую-нибудь тачку, я её вроде чинить буду… Давай, подумай. Не, Кучерявого ещё не видел. Хромой? А вон, топает, только он сегодня молоток, почти не хромает. Дипломат несет… Может, пощупать. Че-че? Да ты что, вот этот тощак Мюллера положил? Ничего себе, сказал я себе. Понял, жду, гуляю, освободится девушка — провожу. Ну лады, до вечера!

КамАЗ-самосвал с высокой кучей желто-рыжего песка в кузове медленно перевалил через рельсы подъездного пути, проехал ещё немного, выполз на обочину и, пшикнув тормозами, остановился по соседству с «Зеленой жабой» излюбленной шоферской кормушкой на Кацаповке. Щеголеватый смуглый водитель аккуратно запер дверцу, пнул мимоходом левый задний баллон и прошел в кафе. Взял гуляш с гречкой, две порции оладьев со сметаной, два компота и щедрую горку хлеба. Занял столик в углу, сел лицом к выходу, отпил полстакана компота и врубился в гуляш.

Минуты через три напротив него опустился темноволосый человек лет сорока с бутылочкой «пепси».

Армянин, отметил про себя водитель. А что удивляться, в Чураеве кого угодно можно встретить, всегда кавказцев много было, а за последние годы ещё прибавилось — Спитак, Карабах, Абхазия, Осетия, Чечня, жить людям где-то надо, и детей растить не под пулями…

— Слушай, это твой КамАЗ 13–20 там стоит?

Водитель поднял голову от тарелки.

— А их, считай, вообще нет. Сзади только среднее левое и берет.

Темноволосый покивал, отхлебнул из горлышка.

— Ты — Валера из Гагры, ущелье Дзхерва одиннадцать жил?

— Жил. Только я тебя не помню.

— Мы не встречались. Мне про тебя Сурик говорил. Просил, если увижу, привет от Руслана передать.

Шофер дожевал, проглотил, положил вилку.

— Спасибо. Я не забыл, какой человек Руслан, как он мне помог, когда надо было семью вывезти. И не забыл, как Сурик здесь помог.

Темноволосый снова покивал, заметил:

— Говорят, кто красное вино пьет и много чеснока ест, у всех хорошая память…

Темноволосый встал, подошел к стойке, взял ещё бутылочку «пепси». На обратном пути словно нечаянно осмотрел зал. Сел на прежнее место, широко расставил локти на столе. Не спеша полез во внутренний карман пиджака, вытащил бумажник, вынул зеленую сотенную, протянул водителю.

— Без тормозов, Валера, нельзя ездить. Убьешься — кто твоих детей кормить будет? Автобазу три семерки знаешь? Заедь, спроси Алика Газеева, он самый лучший камазовский тормозник в городе. Скажи, тебя Ричард направил, деньги отдай. Сделает тебе тормоза лучше, чем у «вольво».

— Спасибо за совет и за помощь, Ричард.

— Не мне спасибо — Руслан тебя помнит. Может, и ты ему как-нибудь поможешь.

У водителя чуть вытянулось лицо, опустились уголки рта. Но ответил он твердо:

— Обязательно помогу. Скажи Руслану, у Валеры Костылина есть память и есть совесть.

Глава 1 Шпионское заведение

Октябрь в этом году стоит на диво теплый. Обычно числа с десятого начинаются дожди. А сегодня уже двадцать четвертое, но солнышко ещё светит вовсю. Хорошо, не душно. Даже листья всерьез не начали облетать. Редкие желтые красавцы неторопливо планируют и еле-еле шелестят под ногами.

Теперь мне до офиса ехать ближе, чем раньше, в ИФЦ, незабвенный свахин-офис, и пересадка всего одна, зато от метро идти дальше — но сейчас я не боюсь опоздать, никто не обругает, сама хозяйка, можно неторопливо пройтись через парк, полюбоваться осенним городом. К восьми не бегу, высыпаюсь как белый человек, и лишние пятнадцать минут прогулки мне только на пользу. Лето идиотское получилось, без отпуска, а все равно чувствую поздоровела. Неужели приключения молодят?

А вот Колесников у меня поскрипывать начал: то голову у него прихватывает, то ногу выкручивает. Сначала я пугалась, все хотела врача вызывать. А он только усмехается:

— Не дрейфь, Алиса. Бывает.

Через несколько дней — все сначала. Но Димка, оказалось, давным-давно к этому привык.

— Чернобыль, Рыжая, ничего не поделаешь.

Осеннее обострение. И так каждый год — весной и осенью грызут болячки моего Димку, и сделать ничего нельзя. А он терпит, бегает по делам и вроде даже не реагирует. Только когда посторонних рядом нет, иногда позволяет себе покряхтеть.

Поэтому я чаще всего одна по дачам и по делам мотаюсь. Димка на машине, а я — ножками. А ещё больше языком — офис наш посетители стороной не обходят, не часто мне представляется случай вырваться из уютных стен родного шпионского заведения.

Кажется, вроде не сильно я свою деятельность и сменила: опять офис, звонки, клиенты. Только теперь они жениться не желают. Теперь желания у них очень секретные — в смысле, им хочется знать секреты, причем обычно не свои, а чужие. Нынешний наш клиент приходит к нам по рекомендации другого нашего клиента. Это как правило. Хотя мы все-таки дали о себе рекламу, по-честному. Небольшую такую, скромненькую. Почти как у нас на вывеске в офисе:

«АСДИК Информационное обеспечение научно-технических и коммерческих исследований»

(АСДИК — это Димка придумал: во-первых, так называется по-английски гидролокатор, которым подводные лодки выискивают, во-вторых — «АСя и ДИма Колесниковы»; положим, пока что — Ася Иващенко и Дима Колесников, а там поживем, увидим). И телефончик мы в рекламе указали.

Понятно, что это не телефон нашего офиса. Просто контактный. Отвечает по нему приятная вежливая женщина молодым и обаятельным голосом. Сообщает о месте и времени встречи, принимает кое-какую информацию. А я утром и вечером забираю.

Это все тоже Димка придумал, великий конспиратор. Если конкуренты — то им по номеру телефона нашу штаб-квартиру не вычислить. А если серьезным людям и в самом деле нужны наши специфические услуги — они до нас и через Марию Леонидовну доберутся.

Так и офис Дима подбирал — в центре, но на улице не самой людной. Легко добраться, но не у всех на глазах. Сняли квартиру на первом этаже, чуть подремонтировали — и получилась контора что надо. А чего, все-таки три комнаты. Правда, планировка малость подгуляла. Нет, для конторы вполне. А вот жить здесь, наверное, не очень.

Две более-менее приличные комнаты справа от коридорчика темные, северные. А та, что на юг выходит, крошечная, метров девять всего. Шеф наш, Вэ-А, её моментально оккупировал себе под кабинет.

Вот интересно, когда выторговали мы у Слона проклятого право на существование и на собственную шпионскую фирму (сумели доказать, что СИАМИ ему не годится, потому что у Арсланова из рук кушает), как-то само собой понятно было, что именно Колесников — первый человек. Наверное, Маша Арбатова на дыбы встала бы, но я не прыгаю, знаю, что против Димы не потяну. Это не брачная контора, где я была всему голова, хоть и имелся директор мужского пола — так, носовая фигура, для представительства. А здесь все же Димкины мозги главнее. Потому и нужен ему отдельный кабинет, пускай думает без помех…

Комнату, что побольше и подальше от наружной двери, попросил под «компьютерную залу» Шварц — во-первых, северная сторона для компьютера здоровее, чем южная, раз уж кондиционеров у нас пока нет (и не предвидится). А во-вторых, совершенно не обязательно, чтобы каждый посетитель сходу совал нос в нашу сокровищницу.

Так что мне досталась первая от входа комната. В качестве приемной. Мы здесь нашего клиента разговариваем.

И последнее, но совсем немаловажное достоинство нашего нестандартного офиса — кухня. Я-то хорошо знаю, как можно загнать желудок бутербродами. А мой господин и без того жизнью загнанный…

Правда, за занавеской в этой кухне имеет место ванна. Вот ей мы ещё не нашли применения. Пока. А там видно будет…

Такая вот у нас хатка на первом этаже. Раньше её хозяевами были три далматина: два побольше и один поменьше. А также их обслуживающий персонал в лице владельца и владелицы. Не знаю уж, почему они квартиру сдали, только помню, что хозяйка все сокрушалась, где ей теперь собачек выгуливать.

Здесь-то дом стоит на углу двух улиц и одной стороной (не нашей) смотрит в парк. То есть, теперь это парк. А раньше было кладбище. От этого невеселого заведения осталась в парке церквушка и деревья (кусты искоренили — во избежание). Церковь действующая, и весьма активно. Да ещё несколько могил — тех людей, которые и в самом деле составляли когда-то гордость нашего города и на чьи памятники даже ретивая рука не поднялась.

Кладбище было старое, давно закрытое, пионеры окрестных школ растаскивали оградки на металлолом — и весьма в том преуспели. Потом градоустроители решили создать на этом месте парк. И назвали его «Молодежным», потому что рядом комплекс студенческих общежитий. Естественно, народная мудрость тут же породила название «Молодежное кладбище».

Честно говоря, местечко не очень уютное. Скамеек полторы штуки, пара лесенок и горка для детишек. Так, скверик… Да и церковь как-то мешает прогуливаться просто так. Правда, имеется небольшое кафе с летней площадкой, как же, его наипервейшим образом возвели, раньше лесенок и скамеек. В народе кафе зовется скромно: «Могилка».

А вот собакам здесь хорошо. Вечером целые клубы собираются — животные отдельно, хозяева отдельно. Пока братья меньшие резвятся, большие братья решают проблемы.

Мы иногда возвращаемся домой поздновато. А парк — самая короткая дорога до метро. И когда начинает темнеть, а на тебя несется какое-нибудь баскервильское чудовище, бывает не очень приятно. То есть, бывало. Сейчас мы уже всех хозяев и всех собак выучили. А они нас. Привыкли по-соседски…

Сегодня я добиралась на работу сама. Димку с утра прихватило, остался отлеживаться. Обещал приехать, как полегчает.

Вообще, честно сказать, с этими поездками туда и обратно глупо получается. Колесников каждый день бурчит, да я и сама почти согласилась. Но вслух пока не публикую.

Вот живем мы у меня на Черной Горе. Дорога занимает минут сорок, если на метро ехать. А до Димкиной квартиры возле Дворца брака (когда-то кто-то сострил, а теперь как так и надо) — минут пятнадцать пешком. Казалось бы, переезжай к мужику своему и не бери в голову. Но… Вот именно «но». Не хочу я пока переезжать. В своей квартире я сама себе госпожа. Сама себя уважаю и от всех остальных могу того же требовать. А в чужой?

Вот то-то. Не хозяйка — и все тут. Гостья или обслуживающий персонал. Хрен редьки не слаще. А замуж, уж простите, не тороплюсь. Нет, не боюсь продешевить. Не перебираю харчами. Не так уж дорожу независимостью. И Димкой вполне довольна. Но ведь самое главное, что дает брак, это возможность жить вместе — ну, мы и так живем вместе…

Может, и бардак у меня в голове. Может, как говорит одна приятельница, в мозгах завелся преогромный таракан. Но вот не тороплюсь я пока за печатью в паспорте. Скорее всего, я как та кошка, которая, один раз усевшись на горячую плиту, второй раз уже и на холодную не сядет…

Хотя, наверное, когда пойдут дожди, мой таракан станет посговорчивее. А пока что я опять на каблуках, опять от метро добираюсь в офис своей фирмы. И хочется мне, чтобы Димка поскорее приехал, и не хочется. Отлежаться ему просто необходимо. Но ведь его величество — мужчина самоуверенный. Плюс четко знает, что его урок никто кроме него не сделает. Вот и ходит на службу весь перекореженный, болезнь свою пересиливает…

От мыслей о достоинствах и недостатках этого господина надо избавляться как можно быстрее. Лучший способ — делом заняться. А делом заниматься лучше всего, пока никто не мешает.

Хотя мешать особенно некому — в фирме нас вообще раз-два и обчелся. Всего четверо. Из них двое — мы с Димычем. Третий — шофер Андрюша. Его Колесников из старой фирмы привел. Числится шофером, но время от времени очень дельные мысли подсказывает. Особенно по части «наружки» — наружного наблюдения (это я уже осваиваю новые слова). По-моему, Андрей — настоящий профессионал-оперативник. Уж не знаю, то ли из органов, то ли в СИАМИ опыта набрался. Но Димка ему доверяет. Короче, это его кадр. Хотя и мне он нравится. С виду ничего особенного, весь такой средненький, пока в глаза не заглянешь. Я на него сперва косилась, но потом разглядела. Теперь и я ему доверяю.

Ну, а четвертый сотрудник — кадр уже мой. Шварц ненаглядный, одуванчик наш. Как только уволилась я из ИФЦ сама, сразу стала уговаривать Сергея, немножко ему приоткрыла глаза на головную фирму, на Манохина с его Валентиной, на их бордельно-героиновый бизнес. С Димкой встречу устроила. Убедили. Ушел Шварц из брачной конторы. По-хорошему ушел, без шума и скандалов. Просто списал свои программы и подал заявление.

А мы его у себя тут же трудоустроили. Вот поэтому для меня все привычным и осталось — инфракрасные басы мужчин в офисе, чай-кофе клиентам и неспешные разговоры. Только разговаривает теперь больше Димка, я на заднем плане держусь, Анечку-секретаршу изображаю (была у нас в ИФЦ такая, девочка, что называется, простая и простодушная).

Интересная работка (не в смысле наивную дурочку из себя строить, а вообще), хотя иногда глаза на лоб лезут. Если бы только знали наши клиенты, сколько информации они сами выбалтывают! Это просто уму непостижимо! Языки у людей просто без костей… Или они считают нас чем-то вроде исповедальни.

Теперь я плотнее влезла в Надину Службу Информации Секретарш (это её Игорь все ехидничает, иначе как «СИС» не выражается). Великое дело, неформальное объединение единомышленниц, рожденное в целях самозащиты (ибо «предупрежден — вооружен»). Можно сколько угодно острить про бабьи сплетни, но Надежда Павловна умеет из них вылущивать зерно истины. При нашем нынешнем промысле не использовать такую сеть — глупо. Забрать Надежду к нам я не смогла — не согласилась она бросить свое место главбуха. Но все-таки оформили мы сотрудничество вполне законным образом, как консультации. Она меня постепенно связала со своими девчонками, теперь я и сама езжу к ним. Иногда и они ко мне… Странная такая работенка. Но очень и очень напряженная.

Кроме шпионской, мы и нормальную экономическую деятельность завели по совместительству. Чтобы доходы равномернее поступали. Нам выгода и клиентам тоже. Экономисты у нас замечательные! Сертифицированные, зубастые, как акулы, аудиторы без работы: Валентин и Саша. Сашка — она высоченная и очень симпатичная дама, готовая диссертация на полке пылится, а Александра семью кормит. Поэтому если появляется заказ, мы вызываем именно девочку Сашу. Работяга дай Боже, все у неё в руках горит, мы её с удовольствием взяли бы в штат — не хочет, говорит, наши дела для неё семечки, ей нужна свобода: чтобы раз в сто лет, когда подвернется, делать работу для души. Жаль. Честное слово, жаль.

Вот, пожалуй, и все. Теперь осталось только к сегодняшнему дню подготовиться. Для двоих клиентов отчеты написаны, в папочках лежат. Прогоню последний раз через «корректор» заключение аудита, распечатаю — и все мои сегодняшние клиенты будут удовлетворены. А после трех я поеду к Надежде.

Глава 2 Занятия по плану

Серега и Димка зашли в офис вместе. Два высоченных мужика. Продолжают какой-то начатый в транспорте разговор, смеются.

— Вы чего развеселились, крошечки?

— Да так, денек хороший. Солнышко светит.

Это правда, денек неплохой. Только по твоей физиономии, миленький ты мой Колесников, можно уже сегодня предсказать не только первый день заморозков, но и первую февральскую оттепель. Крутит его, бедного. Но он же герой-пионер, он виду не подаст. Ни за что! Ладно, будем считать, что я ничего не заметила.

— Значит так, господа. У Марии Леонидовны я была, список посетителей у тебя на столе, начальник. А ты, Сереженька, проверь, нет ли для нас чего нового в почте… Да вы что, мужики?! Скоро полдень — работы навалом…

Закончить я не успела — родненькие коллеги по-быстрому взялись за дела. Честно говоря, пошумела я так, больше для порядка. Но уж кто-кто, а Колесников точно знает, что спорить со мной нужно только по поводам серьезным.

Я сделала вид, что не заметила, как Димка нашаривает в кармане таблетки. Но сама потихоньку пошла в кухню и поставила на огонь молоко его лекарства запивать водой нехорошо. А тем более нашей, чураевской.

Нашему городу с водой почему-то не везет. Как оно было при царе-батюшке, я не знаю. А при нас — бесконечные ремонты, отключения, пониженные напоры — только до третьего этажа… Особенно круто пришлось прошлым летом.

Ну кому бы в голову пришло, что летом бывают дожди? В общем, как-то в конце июня прошел дождик — недолгий, но мощный. Водички в ливневке стало много, и городские очистные сооружения не выдержали.

Построенные в эпоху торжества социализма над здравым смыслом, они единолично обслуживали весь город — самая крупная выгребная яма в Европе и её окрестностях. Поэтому авария стала для Чураева трагедией: для ремонта требовалось понизить уровень, и по всему городуотключили воду.

Представьте-ка себе, что такое двухмиллионный город без воды, да ещё в летнюю жару! И с официальными призывами пореже садиться на унитаз… Кое-как подлатали, включили воду. Прорвало. Опять подлатали, опять включили, опять прорвало. Снова выключили, занялись очередной починкой. В общем, маялись целый месяц. Водолазы совершали чудеса трудового героизма в фекальных водах, население — подвиги мужества и стойкости в отхожих местах, а властям пришлось на время забыть политику и заняться делом. Промежду прочим, тут-то и стало проясняться, кто из начальничков чего стоит…

Ладно, дело прошлое, теперь вроде все в порядке, но вот вода из крана течет такая интересная! Весной рыжая, летом вонючая, осенью серая… Понятно, пить её сырую не стоит. Особенно пилюли запивать.

Чашка теплого молока с таблеткой вернула Диме нормальный цвет лица. Он сидел за столом и просматривал отчет, который надо было сегодня сдать клиенту. Честно говоря, этот отчет я делала сама — выяснила все, что надо. Тонкие моменты с девочкой Сашей согласовала. Так что Димкиной проверки почти не боялась. Но все-таки…

— Молодец, Аська, быстро учишься. Я тобой доволен.

Приятно. От Колесникова похвалу услышишь совсем нечасто, надо и в самом деле заслужить.

— Где список, Ась? Ага, вижу.

Когда-то я себя за беспорядок на столе корила, все с Димкой-аккуратистом сравнивала. А оказалось, что это он в кухне хирургическую чистоту наводит, а на работе… Для поисков у шефа нужного документа не помешало бы держать в штате отдельного сыщика. Поэтому мы стараемся без нужды на его стол документы не класть — пропадут навеки. Уж лучше у себя хранить, а ему передавать только на время работы. Или сразу нотариально заверенные копии делать.

Основной наш клиент в офис приходит нечасто. Он больше любит встречаться на нейтральной территории. И поэтому список необходим — чтобы со всеми успеть встретиться. «В поле» работают Дима и Андрюша, а мне достаются те, кто решается преодолеть скромность и показаться в конторе (Серега, естественно, неотлучно сидит при своей машиночке и нежничает с ней шершавым языком «виндоуза»).

Сегодня, судя по записи, до нас решился дойти только один — какой-то Власов Федор Гаврилович. Он должен был появиться в три часа дня.

Поэтому сейчас, над бумажками, можно было и неделовые темызатронуть.

— Слушай, Димка, сходил бы ты к доктору — всю работу не переделаешь. А трупы в офис не ходят, это не украшает интерьер. Кстати, ты сейчас больше на труп похож, чем на живого человека.

— Ладно, Ась. Не надо меня укачивать — я уже и сам созрел. Даже созвонился с Гущиным — сегодня в два должен у него быть. Как раз обратно к клиенту поспею.

— Так наша клиника рядом. Три квартала. Ну, серый оштукатуренный забор напротив кафедры криминалистики.

Сто раз уже замечала: у мужчин и женщин разные ориентиры. Я бы сказала, что этот забор находится рядом с театральным институтом. Может, потому с мужиками так трудно о встрече договариваться? «На том же месте, в тот же час…»

— Рассчитываешь за час вылечиться?

— Рассчитываю за час пройти осмотр и договориться, когда лягу на лечение.

Я довольно улыбнулась — приятно, что господин Колесников иногда и сам до правильных выводов додумывается!

— Не радуйся, Рыжая. И в отпуск не пойдем, и фирму не закроем. Максимум — дневной стационар. Валяться три недели я не могу. И дела, и времени жалко. Сколько там его осталось — так что, на больницы тратить?

Господи, это ещё что? Раньше Вадим Андреич более оптимистичен был.

— Димыч, что, так плохо?

— Успокойся, я просто пошутил.

— Не очень удачно.

Жаль, что в офисе курить нельзя. Димкины слова меня расстроили. А успокоиться смогу не сразу… Хоть валерьянку пей…

С курением в нашем офисе произошла серьезная история. Поначалу, летом, мы просто открывали окна и дымили преспокойно. Но после как-то сам собой завелся у нас инвентарь — кот конторский приходящий. Все мы животных любим, поэтому не выгнали. Кормим, должность определили. Он свою кормежку честно отрабатывает: время от времени я нахожу у себя на рабочем столе мышку. Сдает, значит, чтобы знали: не дармоед. Сначала он был просто Кот, потом Дима окрестил его Барином, но не привилось, а в конце концов стал кот отзываться на имя Веник — уменьшительное от «Инвентарь», а ещё потому, что пушистый и всю пыль на себя собирает. Так вот, этот самый Веничка, как оказалось, запаха курева не выносит — чихает, носом хмукает, из комнаты уходит. Что ж вы думаете, пришлось отказаться — не терять же нужного сотрудника из-за вредных человеческих привычек. И курим мы теперь во дворе — лавочку поставили. Да и клиента там иногда разговаривать удобнее природа (целый куст сирени) и меньше ушей. Неясно, что будем делать зимой. Но до зимы ещё жить и жить, может, целый месяц…

Подумала о постороннем — чуть легче стало. А тут и сам Веничка из форточки материализовался. Он к нам обычно вечером приходит, а сегодня что-то рановато заявился. Может, похолодало или дождик пошел?

— Димыч, так будет дождь сегодня или нет?

— А что наша нога говорит?

— К вечеру. Или ночью.

— Значит, ночью и будет.

Вот так по здоровью чернобыльца можно погоду предсказывать. За несколько часов, а то и за несколько дней. И поточнее, чем Гидрометцентр.

— Так, господин мой, тогда сейчас перекусим — и иди к доктору. А мы с Серегой останемся у синхрофазотрона.

— Скоро Андрюха должен приехать, привезет снимки и экспертное заключение. Бумажки — девочке Саше, фотографии мне в стол.

— Так точно, шеф! Как скажете, шеф! Будет сделано, шеф!

Ухмыльнулся. Доволен, значит. Ну так вот тебе за это и работка привалит.

— Я пойду Сережку от машины отрывать, а ты чайник поставь. И рыбку зверику предложи — вон его уши видны. Ждет.

Это тоже интересный факт. Веник наш, в смысле, кот, изловленную мышку сдает на стол мне, спит в свободное от прогулок время под Сережиным столом, а ест только то, что ему положит в тарелочку Дима. От других еду не принимает — боится, наверное, что какую-нибудь гадость подсунем. А может, делает уважение начальству.

Неизвестно еще, кто кого больше дрессирует — мы животных или они нас.

День неспешно перевалил за половину. Отбыл к врачам Колесников, приехал Андрей — привез документацию. Потом появилась девочка Саша, одни папки оставила, другие забрала. Входя и выходя, привычно пригнула голову под притолокой. Дюймовочка. Я созвонилась с Надеждой, передоговорились: у нее, но не в три, а в пять.

Все идет неторопливо, размеренно. Стрелки часов доползли до трех, но клиент не появился. Такой уж он, посетитель наш: и время вроде сам выбирает, а все равно опаздывает. А может, просто цену себе набивает?

— Димыч, что доктора сказали?

— Пациент скорее жив, чем мертв.

— Уже хорошо. А ещё чем порадуешь?

— С понедельника на три недели залягу. Несколько дней подержат круглосуточно, потом переведут в дневной стационар. Обещали починить.

— Слушай, так до праздников всего-то несколько дней и осталось. Кто же тебя на октябрьские лечить будет?

— Я лекарства домой заберу. А шприц ты, по-моему, в руках держать умеешь?

Это верно, умею. Хотя ужасно не люблю. Я не брезглива и вид крови меня не пугает. Просто кажется, что делаю все неправильно и вместо пользы приношу вред.

Но Колесникову отказать не смогу. Так что придется нам с ним на праздники не гулять, а дома посидеть.

— И не рассчитывай, Рыжая, дома отсидеться!

Ничего себе! Он что, после Чернобыля ещё и телепатом стал? Или у меня все на морде написано?

— Я говорю, что все сделаем, как планировали: и на шашлыки поедем, и окна помоем…

— А как же твои процедуры?

— В перерывах между рюмками.

И болеть он тоже не умеет! Хотя что за радость болеть, когда плохо? Болеть надо, когда ничего не болит, а тебя просто балуют, вкусненьким кормят, развлекают. А ты лежишь себе и страдаешь… Чтобы все видели, что они не зря на тебя время тратят…

Это я так когда-то гриппом болела. Когда температуру сбили, стало полегче… Папенька мне тогда Брэдбери и подсунул, «Вино из одуванчиков». День был солнечный, в комнате тепло, тихо. Я валялась на диване и глотала страницу за страницей…

До сих пор это воспоминание осталось — уже сколько лет прошло. И Брэдбери с тех пор люблю, и так безболезненно поболеть тоже иногда…

— Эй, Рыженькая, о чем задумалась?

— Слушай, кстати, я Кунцев свежих видел — у Инны на лотке. Посмотри, когда домой ехать будем. А то я не помню названий.

— Не посмотрю — я на пять к Надьке иду.

— Ладно, Андрей отвезет. Ждать тебя надо?

— Не надо. Сам понимаешь, эту работу не спланируешь.

— Хорошо. Тогда добирайся домой сама, как большая девочка.

Я кивнула. И в этот момент раздался звонок в дверь. Клиент наконец появился.

Серега проводил его к нам. Господин Власов оказался мужчиной небольшого роста, очень и очень близким к пенсии. А может, уже давным-давно на заслуженном отдыхе. Но глаза молодые, абсолютно здравомыслящие. И в лице, кстати, холодная оценка и сосредоточенность.

Огляделся по сторонам, без приглашения уселся в гостевое кресло.

— Добрый день. Чем можем быть вам полезными?

Голос мой был сух и официален.

— Да вот, рекомендовали мне услуги вашей фирмы.

— Игорь Данилович из «Шедевра».

Ага, нормально. Упомянутый Игорь Данилович командует охраной в некоей ремонтной фирмочке, для которой мы успешно поработали. Только одно мне непонятно: он, Игорь, мой ровесник, непохоже, чтобы таким, мягко говоря, взрослым, он советы раздавал…

А господин Власов ещё раз по сторонам огляделся, вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку.

Я решительно вклинилась в его жизненные планы:

— Простите, пожалуйста, у нас в офисе мы просим не курить.

— За здоровье боитесь?

Ох, не надо бы тебе, дедуля, такие вопросы задавать! В этих стенах не ты хозяин — не тебе и иронизировать.

А он, Власов, сигареты не прячет, ждет, наверное, когда для него лично сделают исключение. Не дождешься, дедуля.

— Идемте во двор — у нас там курилка.

В. А. Колесников, известный миротворец. Писмэйкер. Сорок пятого калибра.

— Анна Георгиевна — дама неуступчивая. Да и денек сегодня теплый. Вот и совместим приятное с полезным.

И аккуратненько так повлек клиента на свежий воздух. Ну, это его работа — клиента разговаривать и заказ принимать. Вот пусть на солнышке и побеседуют.

Я начала собирать бумаги для разговора с Надюшей. Щелкнул замок приехал Андрей. Значит, ещё какой-то урок исполнил.

— Слушай, Ася Георгиевна, с кем это я сейчас Вадим Андреича во дворе видел?

— А бес его знает. Клиент. Зовут Власов Федор Гаврилович. А что?

— Пока ничего. Только весной я этого Власова вместе с ИванИванычем покойным встречал. Вот и заинтересовался.

Глава 3 Привет с того света

Федор Гаврилович Власов оглядел скамейку, вынул из кармана плаща газетку, подстелил, сел. Понес было зажигалку к сигарете, остановился, протянул пачку мне. Я покачал головой, вытащил свои. Закурили.

— Вам привет от Иван Иваныча, Маугли.

Та-ак… С того света приветик. Собственно, это всего лишь пароль, но при сложившихся обстоятельствах звучит двусмысленно. Лягушонок Маугли — это меня в СИАМИ такой кличкой наградили, от инициалов КВА. Юмористы… А кто ж ты такой, господин Власов, что пароль знаешь? Учитывая возраст, можно предположить…

— Петр Петрович, полагаю?

Выпустил струю дыма, кивнул. Улыбается легонько. Это у них с покойным Иван Иванычем общая манера: улыбаться невпопад. Видно, профессиональное, для возможного наблюдателя со стороны.

— И чем могу служить? — спрашиваю.

— Ну как же, Вадим Андреич, вы все ж таки наш сотрудник.

— Ваш? Не знаю. Поступал я на работу к Иван Иванычу покойному, и теперь, полагаю…

— Нет, отчего же… Скорбь наша безутешна, но незаменимых людей нет. Все мы смертны, однако работа должна продолжаться.

— Уважаемый Петр Петрович, давайте сразу расставим точки над «i». Вы прекрасно знаете, что день, когда погиб…

Что? Ты, иезуит старый, меня хочешь пристегнуть к этой гибели? А вот фиг тебе!

— …Иван Иванович, — внешне не реагируя на его слова, продолжил я, этот день резко изменил мой настрой и мои обстоятельства. Я задание Иван Иваныча выполнил в полном объеме, материалы представил исчерпывающие, так что никаких обязательств за собой не чувствую. Но теперь я, можно сказать, человек семейный, подвергать опасности жизнь свою и Анны Георгиевны больше не желаю…

Я вдруг поймал себя на том, что говорю архаичным языком, — и удивился. Потом сообразил, что оправдываюсь, — и обозлился.

— Короче: я вам не должен, вы — мне, и на том квиты. Считайте, что я подал заявление по собственному желанию.

— В случае служебной необходимости администрация может задержать увольнение на срок до двух месяцев со дня подачи заявления.

— В таком случае администрации придется ещё оплатить мне временную нетрудоспособность по бюллетеню — я завтра ложусь в больницу.

Петр Петрович приподнял бровь:

— Но за вычетом полученного вами под расписку аванса в размере эквивалента пятисот условных единиц.

Я было опешил, но тут щелкнула память: ну да, был такой эпизодец, выдавал мне Иван Иваныч пятьсот баксов под расписку.

— Ну-у, Петр Петрович, нужно внимательнее читать финансовые документы! Какой аванс? Выплата была произведена для покрытия непредвиденных служебных расходов, в той же записке поименованных! Иван Иваныч, царствие ему небесное, был человек пунктуальный…

Улыбка Петра Петровича стала шире:

— Сдаюсь, сдаюсь! Где мне тягаться с дипломированным юристом! Однако, если всерьез, заявление вы мне все-таки напишите задним числом, порядок есть порядок, да и материальные ценности кое-какие за вами числятся…

Петр Петрович, видя мое недоумение, согнул указательный палец, словно нажимая на спусковой крючок, тут я сообразил: пистолет-то они мне выдавали! — и кивнул. Он тоже кивнул и продолжил фразу:

— …а пришел я к вам в качестве клиента.

Клиент — это другой разговор. Клиенту можно и отказать, не начальство. Однако же и платит клиент не как начальство. Что ж, переключаемся на соответствующий режим.

— Слушаю вас, Федор Гаврилович.

Так что это за Власов такой, которого Андрюша встречал с Иван Иванычем? Неужели история с СИАМИ ещё не кончена?

Я шмыгнула в кухню, выглянула из-за занавески. Сидят, голубки, беседуют. Только рожа у Колесникова нестандартно сосредоточенная. И спина закаменела. Серьезный разговор, видно, идет. И неприятный.

Если и вправду СИАМИ, то, конечно, неприятный. Не успел Димка развязаться с квартирными жуликами, как эти его подобрали. «Сверхсекретное подразделение МВД»! Это они ему так мозги пудрили. Вруны, каких свет не видел. Хотя это я зря, свет много чего видел. Но Колесникова они уж точно на пустой крючок поймали красивыми словами о борьбе с коррупцией и преступностью. А он поверил, как мальчишка, заела романтика благородного шпионажа. И только после всей этой истории с наркотиками и работорговлей у него глаза открылись. СИАМские начальники Димку подослали, чтобы через нашу контору найти ход в головную фирму, в «Татьяну». Только никого они не собирались разоблачать и под суд отдавать, им Слон заказал вызнать манохинские секреты, чтобы перехватить выгодный бизнес или хоть в долю войти… Вот тогда мы с Колесниковым и познакомились…

А потом Ире удалось сбежать из махденского борделя и вернуться домой, а мы с Димкой начали её прятать и спасать и понемногу раскопали всю историю, а потом Надежда через девочек вызнала, какое на самом деле дерьмо это СИАМИ, я психанула, Димку из дому выгнала, решила, он тоже такой… вот так они нас чуть не развели насовсем, СИАМы эти проклятые…

Я уже считала, что они отцепились от Димки. Но выходит, нет, недостаточно им, что нас чуть не убили!

Хотя что это я завелась? Мало ли кого и с кем видели, что из того? Ну встречался Димкин покойный начальничек с кем-то. Ну и что? Я тоже черт-те с кем встречаюсь. Даже на лавочке сижу. И мороженое ем. Надо же информацию добывать.

Сказал тебе Власов, что из «Шедевра» люди ему говорили о нас — значит, так оно и есть. Вполне могли говорить, мы на «Шедевр» хорошо поработали.

И нечего заводиться раньше времени. Успокойся, дуреха, и иди работай!

Но что-то не получалось успокоиться, и ноги к полу приросли. Из кухни я уйти уже не могла. Пусть разговора не слышу, но хоть присматривать буду, чтобы влезть в случае чего…

Клиент огляделся по сторонам — искал, куда бычок кинуть, обнаружил на обломанном сухом сучке сирени жестяную баночку из-под скумбрии, хмыкнул, опустил аккуратно, отряхнул пальцы друг о друга.

— Вадим Андреич, вы — человек опытный, профессионал высокого класса. Иван Иваныч покойный неоднократно отзывался в самом положительном смысле. И, насколько я понял, ваша… партнерша… тоже человек способный, и работает в традиционном для российских служб охраны ключе… Мы предлагаем вам собрать материалы о противозаконной деятельности господина Дубова Бориса Олеговича. Слона.

Ни фига себе! Я оторопел. Чтобы выиграть время, бросил окурок в баночку, промахнулся, буркнул досадливо, встал, поднял, уложил, вытащил следующую сигарету, закурил и медленно опустился на место.

— А что ж так, Федор Гаврилович? Ваш клиент, солидный заказчик…

— Позвольте напомнить, Вадим Андреич, наш клиент — правосудие… Мы работаем на благо государства и общества.

Теперь уже я приподнял левую бровь. Романс Пушкина на слова Лермонтова «Не пой, красавица, при мне».

— Господин Дубов, — продолжал Федор Гаврилович, — фигура и в самом деле солидная, но сегодня в бизнесе честными путями фигурой не станешь. Это не политика, где можно выехать на былом инакомыслии, на популистской болтовне или национализме. Общественное мнение не случайно связывает с его именем так много правонарушений.

— Общественное мнение — для прокуратуры не аргумент. Здесь можно говорить о деликатной проверке, а употребленный вами глагол «собрать» звучит очень уж категорично: есть ли, нет ли — а разыщи и предъяви.

— Не будем цепляться к словам. Преступные группировки творят произвол и рвутся к власти. Когда им это удается, они из просто преступных становятся мафиозными. Слон — преступник, сами прекрасно знаете. И слишком много силы последнее время забрал. Пора приструнить.

— Один он, что ли, такой в городе? Взять хотя бы…

Господин Власов, однако, умел отбивать и с лета.

— Не волнуйтесь, господином Арслановым мы тоже занимаемся. Хоть нам все больше не хватает профессионалов вашего класса, но на Арсланова людей найдем. А у вас сейчас более удобная позиция для работы по Слону. Волей-неволей, а вы к нему уже внедрились.

Я расставил ноги пошире, наклонился, оперся локтями на колени. Опустил голову, сильно затянулся. Выдул дым к земле. Насчет профессионализма и класса — это он в порядке вежливости, но в остальном объективно прав. Все верно, внедрился. Верно, волей-неволей, попробуй умышленно человека так ввести…

Минутку-минутку, Петр Петрович, а ты откуда знаешь, что я внедрился? Впрочем, когда пришлось нас с Асей от Мюллера спасать, боевиков у Слона, наверное, он сам просил, а о прочем догадывается. Или успел разнюхать, что мы со Слоном пакт заключили? Попробовали бы не заключить, сейчас над нами уже оградки и памятники стояли бы… Интересно, как ему удалось дознаться. Ох, непростые ребята у них там в бывшем КГБ трудились… Ладно, поставим пока большую птичку для памяти.

И дальше он прав — доставать Слона я рано или поздно начну, выручить-то он нас выручил, только мы с Аськой просто поменяли хозяев вместо шайки жуликов от КГБ да сравнительно мелкого наркодельца теперь у нас в «покровителях» ходит преступник покрупнее… Короче, с крючка слезать надо. Только не сейчас, попозже. Сейчас Слон с меня глаз не спускает. Да и не нужно с ним спешить. Пока что он — меньшее зло. Нельзя Арсланову двери настежь раскрывать. Впрочем, господину Власову я этого не скажу. Но и браться за его заказ тоже не хочется. Себе дороже.

Я откашлялся, прочищая глотку:

— Не могу, Петр Петрович. Совесть не позволяет. Как-никак, а он мне жизнь спас. Догадываюсь, по вашей просьбе, но спас. Вот так сразу продавать благодетеля? Не могу.

— Ах, Вадим Андреич, какой вы и в самом деле ещё зеленый лягушонок! Во-первых, не вас он спасал, на вас ему, извините, наплевать с высокой колокольни. Спасал он нужную ему информацию и, кстати говоря, ещё на этом поживился — знаете, сколько он с нас слупил за своих боевиков?

Власов сделал паузу, я интереса не проявил — ты тоже не меня, а информацию спасал, чтоб было за что от того же Слона денежки взять… Он продолжил:

— А во-вторых, господин Маугли, в вашем возрасте пора уже снять розовые очки. Пора уразуметь, что вокруг — джунгли! Вы не забываете, что такое совесть, что такое благодарность и благородство — о-о, он тоже не забывает! Но для вас это моральный кодекс, вы по нему живете, а для него человеческие слабости, которые можно прекрасно использовать в работе с некоторыми личностями.

И вот тут мне тошно стало. Ведь не такой уже я лягушонок, просто не хватает навыка в цинизме — прямо называть вещи своими именами, — а на самом-то деле в отдаленной перспективе я твердо намерен своего спасителя и благодетеля завалить. И чем же я лучше господина Власова? Тем, что собираюсь это сделать во имя высшей справедливости? Так и Власов во имя. Э-э, а вот фиг! Это полгода назад я считал по лягушачьей своей зеленой глупости, что во имя, а теперь выучил: музыку заказывает тот, кто платит деньги. А кто же теперь платит?

— Предложение серьезное… Позвольте полюбопытствовать, а кто оплатит заказ?

Власов скользнул по мне снисходительным взглядом.

— Я. Как вы можете помнить, нашу фирму пока кризис неплатежей не захватил…

Я торопливо покивал. Вовсе незачем было выскакивать с этим вопросом, так и проколоться недолго. Пусть лучше за старательного наивнячка держит.

— Вы уж простите бестактный вопрос, Федор Гаврилович, но, сами понимаете, мне теперь не только о себе надо думать. Интересы фирмы…

— Как же, как же, вы теперь ком-мерсант, владелец заведения…

— Естественно, естественно. И потому должны обсудить со вторым партнером. Ну, тогда два слова об условиях: при наличии результатов возмещение расходов плюс тридцать процентов на плановую прибыль плюс договорная стоимость результатов…

Ладно. Допустим, господин этот, Власов, с Иван Иванычем встречался не случайно, а сам служил в СИАМИ. И что из этого? Ну, служил в фирме. Та распалась. Работать где-то надо? Надо. На пенсию не проживешь. Умения специфические имеются? Наверное. Вот и пришел к бывшему сотруднику на работу проситься. А вдруг поможет по старой памяти?

Ой вряд ли! Не сидел бы тогда Димка с каменной спиной и деревянной мордой. Разве что этот дядя совсем поганец — но по виду не скажешь, вон, улыбается… Мало ли, Слон тоже улыбается, даже Мюллер улыбался… как змея. Нет, это он специально пришел по поручению СИАМИных шефов — Димке войну объявлять! Или нам всем. Но за что? И почему сейчас, а не месяц назад, например?

Ну, допустим, теперь мы с Димкой не одни, если что, Слон от них отделаться поможет, он в нас нуждается. Но только после такой помощи мы ему ещё больше должны будем. В смысле, обязаны… И вообще, два раза на помощь позвать, конечно, можно. Но тогда в третий раз тебя могут и не услышать. Сказка такая есть. Старая…

Чем дольше я думала, тем все мерзее и мерзее на душе становилось. Предположения одно хуже другого лезли в мою бедную голову. Из-за одного неосторожного Андрюхиного слова…

А может, подруга, зря ты заводишься? Вот добеседуют они, придет Колесников, все расскажет — и окажется полная чепуха, а морда у него деревянная, потому что нога ноет. Нечего раньше времени психовать, неприятности надо переживать по мере их поступления. И почему обязательно неприятности, сидят мужчины, беседуют спокойно. Не торопятся, кричать друг на друга вроде тоже пока не собираются… Вот и ты сиди. Жди появления Вэ-А с новостями.

Я резко встала и ушла из кухни. Все! Стыдно, матушка. И подглядывать стыдно, и распускаться стыдно. Делай, что должен, и пусть будет, что будет.

Я для виду задумался.

— Что ж, условия разумные. Однако, вынужден предупредить, есть осложняющие обстоятельства. Я уже сказал, ложусь в больницу. Недели на три. Следовательно, вся работа свалится на партнера, штат-то у нас раз-два и обчелся. А есть ведь ещё и ранее взятые обязательства.

— Послушайте, Маугли, у меня ощущение, что вам хочется вежливо отказаться. Не торопитесь. Зачем нам ссориться? Вы теперь фирма, вам «ре-но-мэ» нужно держать, и мы тут можем много чем помочь…

«Или подпортить», — мысленно перевел я.

Но господин Власов высунул ножичек из-под полы чуть дальше:

— Вы, запамятовал, в каком году училище заканчивали? Помнится, это в вашу бытность нашумевшее дело майора Бураковского проистекало? Громкое, громкое было дело… Под суд пошли считанные люди, но сколько карьер и репутаций пострадало! И что любопытно, публике, как и самому господину депутату, до сих пор неизвестно, кто именно сигнализировал…

Я почувствовал, как закипает злость, но сдержался. Состроил из себя наивного:

— Действительно любопытно! И кто же это был, Петр Петрович?

Петр Петрович с готовностью посмеялся:

— Шутите? Откуда же мне знать? Я Бураковским лично не занимался, а агентуру Комитет всегда прикрывал надежно, что вы, это же были патриоты, золотой фонд! Да почему были, люди живы и посейчас, многие в самом активном возрасте… Нет, без крайней нужды их светить никто не станет, ни ветераны органов, ни новые, им ведь тоже с кем-то работать надо? Однако, сами знаете, нынче средства массовой информации повсюду нос суют, кто-то вдруг начнет копать старые дела… Конечно, до архивов не доберется, но слухи любые пойдут…

Ну подлец! Ишь чем грозить вздумал! Внутри закипело, но я сосчитал до десяти и сдержался. Встал и сформулировал очень корректно:

— Ваше предложение, Федор Гаврилович, представляет для фирмы значительный интерес, причем на уровне не только коммерческом, но и, я бы сказал, идейном. Тем не менее с моей стороны было бы легкомыслием давать вам окончательный ответ прямо сейчас, без обсуждения с партнером. Давайте свяжемся через пару дней. Как вас найти?

— А по старому телефону Иван Иваныча. Если меня на месте не будет, скажете: «Это я, мы с женой ждем вас тогда-то и тогда-то».

Петр Петрович поднялся, слегка потянулся и сообщил, что пора ему идти, друзья в Саду заждались, что ещё пенсионерам делать, как не в шахматишки время убивать, — и удалился.

Я проводил его взглядом, перевел глаза на кухонное окно. Аськи за занавеской уже не было.

Щелкнул замок. Димка вернулся. Судя по шагам, один. Клиента проводил, значит. И хорошо. Сейчас все узнаю.

Но тут я посмотрела на часы. Мама дорогая! В пять надо быть у Надежды, а уже без двадцати! И бумаги не готовы, и сама я тоже — сижу как дура и думаю, за каким чертом Власов приходил.

Я вылетела из кабинета. Дима дает какие-то ценные указания Андрею. Но лицо озабоченное. Видно, что-то вонючее к нашему берегу приплыло.

— Ася Георгиевна, собирайся. Мы с Андрюшей тебя отвезем, а потом и мне надо будет кое-куда заехать.

— Так что, едем вместе?

— Ага. Ключи Сереге отдай. Пусть завтра к десяти придет.

Я отдала Сережке ключи и договорилась на утро. Не было, правда, никакой гарантии, что Шварц приедет к десяти. Я ни разу в жизни не видела его на работе вовремя — ни в «Татьяне», ни в проектном нашем заведении.

Вылетела из офиса, сбежала по ступенькам, хлопнула дверцей машины. Уж очень мне побыстрее хотелось узнать новости. Любые, хоть хорошие, хоть плохие. Лишь бы не томиться.

Но Дима сказал только:

Я робко спросила:

— Что, большие неприятности?

— Надеюсь, нет. Просто надо подумать толком.

— Я о нем слышал, как о Петре Петровиче.

Мамочки! Выходит, я была права! СИАМИ! Видно, физиономия у меня стала какая-то особенная. Вэ-А по руке меня похлопал:

— Не волнуйся, Рыжая. Интересное предложение нам сделали. Вечером обсудим. А пока не бери в голову. Все, приехали, тебе выходить. Павловне привет.

Он чмокнул меня в щеку и открыл дверцу.

Машина уже уехала, но я не торопилась к Наде. Постояла минуту, перевела дыхание, надела другое лицо. И пошла к подружке своей за сплетнями.

Глава 4 Предложение, от которого нельзя отказаться

Я приехала домой довольно поздно, было почти девять. Но Димка ещё не появился. Поставила на огонь кастрюлю с супом, чайник. Переоделась, накрыла на стол, закурила. И только тогда услышала щелчок замка. Наконец!

С первого вечера как-то повелось, что за едой мы о делах не говорим. Хотя я еле до дому дотерпела. Что же все-таки случилось? Какими неприятностями пахнет на этот раз? И кто мы теперь — опять жертвы? Или пока преследователи?

Но лицо дороже — позволить себе психоз я не могла. Поэтому мы «весело» поужинали под телевизор. Димка такой же, как и я — без крайней необходимости ничего не покажет.

Так же традиционно вымыли вместе посуду и только после этого приступили к беседе. Но первой пришлось рассказывать мне: ведь это я, в основном, занимаюсь добычей сплетен. И сегодня за этим к подружкам ездила. Появились кой-какие новости по «Миражу» и «Карменсите».

Отчиталась, дождалась благосклонного кивка Вэ-А. И замолчала, пусть теперь он говорит.

А он молчит, курит.

— Ну что скажешь, Димыч? — не выдержала я.

— Да вот, Ась, сейчас нам с тобой надо будет одну очень серьезную задачку решить.

— Которую нам Петр Петрович задал.

— Он что, в сотрудники набивается?

Но голос неуверенный. И глаза далеко где-то, и мысли, похоже, там же. Значит, надо чуть-чуть отвлечь.

— Слушай, а куда ты вечером ездил?

— К приятелям своим старым. Которые меня когда-то в СИАМИ привели.

Сегодня даже больше, чем обычно, из него каждое слово тащить приходится. Уже не клещами, как в поговорке, а многочелюстным грейферным захватом…

— Погоди, Ась, не торопи.

Ну, пока он думать будет, пойду-ка я ванну наберу. Вечер поздний, так что вода течет почти горячая.

Но я и встать не успела — Дима остановил:

— Все. Я додумал. Давай обсуждать.

Я привычно достала с полки пачку бумаги, ручку.

— Вот чего Петр Петрович от нас хочет…

— Погоди, Димуля. Начни сначала. И постарайся рассказывать не что ты об этом думаешь, а что говорил он. С того момента, как вы во двор вышли.

— Ну вышли. Закурили. Он ещё раз представился. И начал заливать, что я, мол, по-прежнему их сотрудник, и что Иван Иваныч из-за меня погиб, и ещё бабки я им должен, а когда я его окоротил, начал петь, как много слышал обо мне от Иван Иваныча и какой я опытный профессионал. Я слушаю, понимаю, что врет. Не мог Иван Иваныч обо мне такого говорить: и профессионал я никакой, и работал в фирме месяца три всего… Нет, не мог.

— Бабушка, не отвлекайтесь.

— Ага. Значит, навесил он мне первую порцию лапши и смотрит, поверю или нет. Ну, я лицо сделал такое, что скорблю о смерти Иван Иваныча, а в разговоры их прошлые лезть не буду.

— А он сделал лицо, что поверил в мое лицо…

Странный народ мужчины. Всегда так темнят, такие тайны мадридского двора разводят — вместо того, чтобы конкретно о деле говорить.

— Дальше что было? — мне не терпелось услышать продолжение, но Димка опять задумался.

Все, пора тактику менять. Пусть рассказывает, как хочет. Лишь бы говорил. Хотя самое главное (по-бабски главное) я уже поняла. От этого типа жизни нашей пока ничто не грозит. Пришел Петр Петрович не войну объявлять. Можно и подуспокоиться чуток.

— Ну, потом, — Дима очнулся от своих мыслей, — он опять начал о СИАМИ говорить. Как они там с беспросветной преступностью борются и как им настоящих профессионалов не хватает.

— Надо полагать. А потом… Слушай, ну не могу я так — а он, а я…

— Говори, что помнишь.

— В общем, борются они. Понимают, что в городе действуютпреступные группировки.

— Тоже мне открытие!

— Ага… Ну, ты же помнишь их легенду, я тебе рассказывал: они, мол, не ищут конкретных улик по конкретным преступлениям, пусть, мол, этим милиция занимается, а они собирают информацию, отслеживают течения, уточняют тенденции. И теперь, значит, предлагают нам участвовать в этом святом деле как партнерам.

— Чудненько. Опять наступать на те же грабли?

— Да. Он хочет, чтобы мы добыли компромат на Слона, потому как мы к нему уже внедрились. Кстати, не за так и не за зарплату, а за нормальные деньги. А Арслановым, мол, они сами займутся.

Я потрясла головой — не укладывается здесь что-то. Ну, положим, со Слоном понятно… Но Арсланов? Они же едят у него из рук, лают по его команде и палочку за ним носят, как верные псы…

— Погоди, Димыч. Они что, в самом деле против своего патрона шпионить вздумали?

— Навряд ли. И потом, Петр Петрович вовсе не говорил, что Арсланов их крыша. А я, само собой, дубина стоеросовая, сижу, ушами хлопаю, ничего не знаю. Откуда мне, лягушонку зеленому, такое знать?

— Поганец он, твой Петр Петрович.

— А что ты ответил на это предложение?

— Обещал подумать и с партнером обсудить.

— Оставил телефончик и пароль.

— Делать нам больше нечего. Пошли ты его…

— Нет, Ася. Не так все просто. Он — человек со связями в весьма сильных структурах. Захочет — лавочку нашу прикрыть может… Вообще, он много чего может. Намекнул уже: не будешь сотрудничать — пущу феню, что ты был стукачом и Бураковского заложил…

— Спокойней, Георгиевна, не опускайся до их лексикона. Короче, посылать его опасно. А может, и невыгодно. Давай лучше обсудим, как «нет» не сказать и ничего не делать.

— Слу-ушай, а почему «нет»? Мы вроде бы Слону на верность не присягали, за честь его мундира жизнь положить не обещали. Так? Вот и давай скажем «да». А заодно о Слоне распрекрасном побольше узнаем, да ещё не за так, а за деньги.

— Рыжая, ты хоть что-нибудь соображаешь? Или мозги в конторе оставила?

— Я не хамлю, я констатирую. Подумай, что будет, если Слон узнает. Да он нас с тобой в порошок сотрет! Причем не в переносном смысле, а в прямом. Для Алексея и его бригады — работы минут на восемь.

— Так-таки и сотрет?

— Именно что так-таки. Мы, конечно, в верности не клялись, но стоит нам хоть чуть-чуть за барьер заглянуть, как все, привет. И хоронить нечего будет. Это тебе не «Татьяна», это люди серьезные.

Он только кивнул.

— Ничего себе! Весело живем. А я-то, дурочка, успокаиваться начала! Ладно, Дим, я поняла: согласиться мы не можем, так?

— Но ведь и отказаться тоже не можем? Так что же нам делать?

— Решить, как время потянуть и шкуру спасти. А заодно подумать и понять, кому и зачем понадобилась биография Слона.

Ладно, думать так думать. Но почему Дима так спокоен? А может, он уже чего-то изобрел?

— Димыч, но ты ведь уже нащупал что-то?

— Что ж, зря я по старым связям ездил?

— Тогда с этого и начинай.

— В общем, в СИАМИ все осталось как было. Ведут деятельность все в том же банке «Эдем». Уход клиентов их ни фига не убил. Другими работами занимаются. Петр Петрович все ещё шеф. И в последнее время стал частенько ездить в Ерофеевку.

— Поселочек есть по дороге к Половецку, на север от города. Некий господин Арсланов там проживают.

— А некий господин Власов, значит, к нему зачастили…

— Ерофеевка… И что же теперь думать надо?

— А вот что: мы с тобой прекрасно знаем, что СИАМИ никогда не работала и не работает на милицию. Это первое.

— Мы с тобой знаем, откуда денежки прибежали. Так что, скорее всего, сведения нужны не фирме, а именно Арсланову.

Я опять кивнула. Выходило именно так.

— А раз сведения нужны лично Арсланову, то мы с тобой, моя дорогая, попали в очень неприятное положение. Две мафии, или, если хочешь, две банды, борются за сферы влияния. Или делят их по-новому.

— А мы-то тут при чем? Мы, что ли, делить будем?

Я уже немножечко понимала, о чем идет речь, но пусть Дима передо мной пораздумывает — вслух проговорит. Может, тогда ему что-то яснее станет. Уж такова, видно, моя доля — дурочкой прикидываться.

— Мы, конечно, ничего делить не будем. Просто конкуренты нашего покровителя предлагают нам на них поработать. Не нажимают пока. Но, будь уверена, нажмут. Это с одной стороны. С другой стороны, если наш «покровитель» об этом предложении узнает, ему может и не понравиться… Короче, они будут драться, а у нас будут чубы трещать.

— Понятно. То есть, ты, миленький мой, в справедливую борьбу с преступностью не веришь?

— Не верю. Будь это так, СИАМИ уже давным-давно бы на дне нашего Водобуда лежала всем личным составом.

— А пока не лежит.

— Ага, пока не лежит, а наоборот, энергично работает и о борьбе своей на всех углах кричит.

— Ну ладно. С СИАМой мы вроде разобрались. Но что нам делать? У нас с тобой классическая проблема — между молотом и наковальней. Хорошо бы, конечно, в сторонку отскочить, но, я так понимаю, придется влезть?

— Придется. Но умненько.

— Есть у нас варианты. Ты рисуй, рисуй.

Я начала рисовать.

— Первый — тянуть время. В принципе сказать Петру Петровичу «да», но с двадцать восьмого я на три недели ложусь в больницу. И буду лежать себе, болеть. А там посмотрим. Кстати, я ему уже об этом сказал.

— И что тут хорошего?

— Не отказались — раз. Не работаем — два. И заодно проверим. Если Петра Петровича такая тянучка устроит, если он торопить не станет, то не исключено, что с Арслановым мы попали пальцем в небо. Скорее, материалы действительно нужны вообще. Чтобы, может быть, когда-нибудь, при случае Слона придушить.

— А Арсланов, ты хочешь сказать, ждать не будет?

— Наверняка не скажу, но мне кажется, не будет… А вот если Петр Петрович поторопит нас, значит, торопят его. Значит…

Я кивнула. Да, похоже на правду.

— Второй путь — попробовать собрать информацию сразу и по Слону, и по Арсланову.

— Самим? Мы же в этом утонем!

— Мы не просто утонем. Нас утопят. Обе стороны.

— Значит, на этой дорожке тупик получается.

— А ещё какой путь может быть?

— А ещё можно сделать так, как хочет Петр Петрович: открыто работать на Слона, тайно — против. Тогда за нашими скальпами начнет охотиться только Слон, а Петр Петрович даже защищать будет — до поры до времени.

— Слушай, а если заказ принять, информацию начать собирать, но отдавать не всю?

— Милая, это тоже путь тупиковый. Слон задерет хобот, как только узнает, что мы в его грязном белье копаемся. А Арсланов — когда узнает, что до него не все доходит.

Да, Дима несокрушимо, железно прав. До тошноты.

— Дим, а если так: согласиться, но только сплетни пособирать. А документы пусть уж сам Петр Петрович ищет…

— Не думаю, что его такое устроит. Но попытаться можно. Зафиксируй в уголочке.

Я аккуратненько записала этот вариант.

В кухне было уже совсем душно — дымили мы оба. Ты смотри, как работа есть, так Вэ-А о болезнях напрочь забывает. Я встала, открыла форточку.

— Ладно, Дим, это все диспозиция — а что ты придумал?

— А я придумал к Слону пойти.

— Продемонстрировать лояльность. Предупредить об угрозе. Совместно придумать контрмеры.

— А он и сам придумает — к ногтю Димочку с Асечкой, и нет проблемы, мрачно возразила я.

— А Димочка с Асечкой открытым текстом и объяснят, что тогда Арсланов и СИАМИ начнут других шпионов искать — и могут найти, а те не побегут лояльность демонстрировать. Конечно, никаких гарантий, что мы будем единственным источником сведений, но так у Слона появляется шанс скармливать противнику дезу.

Положим, это словечко я и без него знала, но пусть лишний раз почувствует, какой он умный… Но потом я отключилась от глупостей и задумалась о деле.

Так. При таком варианте Слон может набраться подозрений, но сразу нас к ногтю не возьмет, погодит. И Петр Петрович погодит, посмотрит, что мы ему в клювике принесем. Что ж, если не решение, то хотя бы оттяжка. А с другой стороны, учили меня на психологических курсах: «если не знаешь, как поступить, поступай благородно». Был бы это не Слон, а кто-то порядочный, мы что, раздумывали бы? Сразу кинулись бы…

— Да, Димка, это выход. Надо идти к Слону — и не откладывая.

— Ну, так уж не откладывая… Можно сначала самим покопаться. Проверить, откуда ветер дует…

Но мне уже все было ясно.

— Нет. Встречайся со Слоном немедленно. Нельзя откладывать подозрительно будет. А я пока чуть-чуть понюхаю через девчонок.

— Да я и сам так думал. Просто хотел твое мнение услышать. Выходит, у нас с тобой в одну сторону мозги работают. Все, идузвонить. Пусть аудиенцию назначает.

Дима отбыл общаться с телефоном.

А я размечталась: наберем мы гадость всякую на Слона, наберем на Арсланова, наверняка найдется, чего набирать. А потом все это отправим в милицию — берите их тепленькими. Избавим город от обоих, сами избавимся, и можно будет перестать шпионить и заняться нормальным делом…

Вернулся Димка, выслушал мои мечтания, вздохнул и поцеловал меня.

— Эх, Лиска, мы с тобой — те самые дурачки, что мечтой богатеют… Ладно, завтра я буду в офисе не раньше трех часов — утром Слон машину за мной пришлет.

Глава 5 Юное дарование

Косые лучи утреннего солнца падали на фасад Академии живописи и ваяния, прорываясь сквозь редеющую желтую листву тополей. На другой стороне перекрестка, по диагонали от здания Академии, устроился с этюдником бородатый юноша в бейсбольной кепочке и черных джинсах, на которые живописно спускалась длинная, чуть не до колен, белая рубашка в широкую полоску, прикрытая сверху светло-серым свитером несколько меньшей длины, а поверх свитера имелась совсем уже коротенькая джинсовая куртка без рукавов.

Юноша набрасывал на загрунтованном картоне контуры здания и тополей, размашисто орудуя угольным карандашом. На крышке этюдника был наколот лист толстой шершавой бумаги, на котором живописец время от времени подправлял свой уголь.

Старший сержант Косов уже достаточно долго работал на этом посту, и появление здесь художника его не удивило. Здание Академии, хоть и не древнее, но достаточно старое, выделялось среди серой угловатой застройки тридцатых годов и причудливостью архитектуры, и крутыми черепичными крышами, и разноцветными стеклами витражей над главным входом, а потому будущие художники частенько рисовали его. Не удивил Косова и внешний вид живописца — такие уж ребята, панкуют, они ж богема, у них это вроде форменной одежды, и борода тоже словно уставом предписана, а у девчонок распущенные длинные волосы, у кого прямые, у кого закрученные, как веревочки. Народ в общем безобидный, хоть и любят пошуметь.

Косов ещё раз взглянул через плечо бородатого на картон с наброском и подумал, что все-таки ни черта в этом деле не смыслит — на его взгляд, нарисована Академия была косо-криво. Он и сам когда-то тоже рисовал, даже цветными карандашами, но лет в тринадцать бросил — вырос…

В 8.48 ко второму подъезду жилого дома напротив Академии подкатил «фиат» — Косов узнал водителя Лукина и дежурного охранника Кочерыгу, впритирку за «фиатом» остановилось «рено», за рулем, как обычно — плечистый Степа Зыбун. Косов нажал кнопку переговорника, доложил, что все нормально. Через пару минут из подъезда вышел старичок с фокстерьером, тоже уже дряхлым, жилец с четвертого этажа, из прежних, потом Вовка Донец — замер на секунду, оглядел улицу, скользнул взглядом по Косову, тот кивнул. Вовка раскрыл пошире дверь подъезда, появился хмуроватый по-утреннему Коваль в обычном темно-сером костюме, Кочерыга распахнул перед ним заднюю правую дверцу «рено», Коваль сел, охранник без стука прикрыл дверцу, нырнул на свое место в «фиате», обе машины отчалили.

Косов отметил время — 8.51, доложил по связи.

Когда он снова приостановился возле художника, тот энергично раскрашивал свой картон красками — по мнению Косова, не имеющими никакого отношения к действительности. Старший сержант пожал плечами и двинулся дальше по маршруту.

В 9.02 к дверям Академии приблизилась стройная пожилая дама с молодежной не по годам стрижкой под мальчика — секретарша ректора. Косов переждал десять минут, доложился по связи лейтенанту и пошел в Академию.

Дама с мальчиковой стрижкой вопросительно подняла на него глаза, потом узнала. Косов пригласил её к окну.

Дама чуть прищурилась.

— Наш. Сослан Дигоев из Владикавказа. Необычайно одаренный. Совершенно исключительное видение цвета.

— Точно, — буркнул Косов, поблагодарил и ушел. Уже с улицы отрапортовал по рации, прошел на полквартала дальше, сел за столик крохотного заведения под названием «Люля-кебаб». Краснолицая химическая блондинка, не спрашивая, принесла ему яичницу с колбасой, ломоть лаваша и кофе.

— Ну, — подтвердил Косов.

— Начальник, и когда ты на мне женишься?

— Сейчас не могу, сама сказала — на смене.

Такой у них был обычный шутливый разговор. На самом деле блондинка была замужем за хозяином «Люля-кебаба», да и Косов имел законную супругу и двоих детей.

— Анекдот хочешь? Новому русскому говорят в роддоме «У вас дочка. Три семьсот». А он: «Нет проблем!» и лезет за кошельком.

Косов вежливо посмеялся. За соседний столик сели две девицы, блондинка отошла к ним. Сержант доел, покурил, поглядывая на двери подъезда. Отметил, что старичок с фоксом вернулся, как обычно, через сорок минут. Близилось к десяти. Косов оставил на столике деньги и ушел.

Художник успел уже раскрасить свою картонку, поставил её сбоку на асфальт, оперев на стойку этюдника, сам взялся за другую. Косов присел, уставился на готовый этюд.

— Осторожно, не выпачкайтесь, — предупредил художник.

Сержант ещё раз подивился буйной игре ярких цветных пятен, подумал, что парень все-таки перестарался с красками, после подумал, что такую штуку можно было бы повесить дома, в северной комнате, там света мало, мрачновато, а это вроде как пожар. Обратил внимание, что на картинке в углу написано «СД», а чуть ниже «24.10.96 8.50-9.50».

Встал. Художник снова набрасывал углем тот же рисунок. «На продажу клепает», — подумал Косов.

— Слышь, парень, и сколько дают за такую картинку?

— За такую? Пятерку, конечно!

— Пятерку зеленых или наших?

Бородатый повернул к Косову удивленные глаза:

— Оценку поставят пятерку, хорошо получилось!

Теперь уже сержант удивился:

— А зачем вторую такую же рисуешь?

— Солнце поднялось, изменилось освещение. Цвет другой теперь. Хочу написать серию этюдов при разном свете. Может, не один месяц буду работать.

— Одно и то же несколько месяцев рисовать? Это же сдуреть можно!

— Клод Моне писал Руанский собор при разном освещении больше двух лет!

— Так то ж собор! А чего ты не рисуешь собор? У нас в Чураеве их хватает.

Художник презрительно оттопырил губу.

— Руанский собор — поздняя готика, там такое многообразие форм, есть где свету играть. А тут… Успенский — чистый классицизм, это скульптура, а не живопись. А Вознесенский — обычная византийская мешанина, светлые и темные горизонтальные полосы все задавливают, там игры света не увидишь.

— Понятно, — отозвался Косов деловым тоном. — Так что, небудешь продавать картинку?

— Пока не буду. Приходите через недельку, поговорим.

— А куда приходить?

Косов угукнул и отошел в сторону — на следующий пост, предусмотренный маршрутом.

В 11.10 из ворот дома выполз «Москвич-2140» светло-серого цвета. За рулем сидела Жанна Степановна, супруга мэра. Косов поприветствовал её, проводил машину глазами, связался с лейтенантом, дал подтверждение.

Жанна Степановна вернулась к часу, мэр приехал на обед в 14.15. Такой он был человек, предпочитал дома обедать. В 15.20 снова уехал на работу.

Бородатый художник начал собирать манатки. Косов подошел ещё раз. Теперь были готовы уже второй и третий этюды. Сержант осторожно присел, поглазел — и особой разницы не увидел, хотя на последней картинке вроде было побольше синих пятен. Обратил внимание, что оба этюда тоже аккуратно подписаны с указанием даты и времени.

— Что, на обед пора? — поинтересовался Косов.

— Нет, на сегодня хватит — солнце ушло, фасад в тени.

— А тень, значит, рисовать неинтересно?

— Интересно, но уже глаз устал, не вижу оттенков. Может, завтра начну позже, тогда и попробую взять цвета в тени. Спасибо, что подсказали. Подходите завтра, посмотрим вместе.

— Подойду, — пообещал Косов, хотя завтра не дежурил.

Одаренный бородач нагрузился своим скарбом и ушел. Косовпосмотрел ему вслед и зашел к лейтенанту в дежурку.

— Интересный художник. Рисует Академию при разном освещении, говорит, цвет меняется. На каждом этюде проставляет время. Регистрировал убытие и прибытие мэра и его жены.

— А кто дальше будет следить?

— Присмотрюсь, кто в «Кебабе» засидится. И, может, стоитпоспрашивать по соседним домам, не снял ли кто квартиру недавно.

— Добро, — сказал лейтенант и задумался.

Глава 6 Действительно, отказаться нельзя

Не так все просто. Позвонить, конечно, дело нехитрое, но где гарантия, что наш телефон не прослушивают? Поэтому я набрал номер и подождал два звонка. К телефону, естественно, никто не подошел.

У Слона на этом аппарате висит АОН — автоматический определитель номера. По протоколу можно запросто узнать, кто звонил. Я сообщил, что мне необходимо с ним пообщаться. Вот так, одним своим звонком. А он пусть уж сообразит, когда и откуда меня к себе для этого общения привезти.

Аська ещё плескалась, когда раздался звонок. Я снял трубку:

— Извините, это 25-11-15?

— Нет, говорю же. Внимательнее номер набирайте.

— Точно не зоопарк? А почему мне обезьяна отвечает?

И бряк трубочкой.

Понятное дело. Значит, завтра, двадцать пятого октября, в одиннадцать утра я должен быть в зоопарке (само собой, у слоновника). Плюс-минус пятнадцать минут.

Не ахти какая конспирация. Да и шуточка не самая свежая. Но если вдруг и в самом деле слушают нас чужие уши, то толком они ничего не поймут: ну позвонил мне пьяный. Или, может, наколотый. А я тут при чем? Мало ли какой кретин может человеку позвонки морочить.

Но Слон-то живенько отреагировал! Что ж так? Или шибко уважает, или нюх у него особый на неприятности, хороший нос за неделю кулак чует? Хотя, может, просто так совпало… Однако утреннее рандеву несколько меняет мое расписание на завтра. Я-то планировал встретиться с ним вечером…

Ну ничего, Аська меня подстрахует. Я тогда с утра к себе домой заеду карточку заберу, бумажки медицинские. Сергей Александрович велел привезти. Значит, потом в зоопарк… Когда в офис приеду. Ну, на Слона часика два-три отсчитать надо. Не любит наш благодетель торопливых разговоров, тем более, вопрос не пустяковый. Хотя черт его знает, это для меня вопрос серьезный, а для него, может, тьфу и растереть. На всякий случай нужно считать три, а то и все четыре часа. Ладно, примем, что в офис попаду не позже трех пополудни…

Я поставил чайник и пошел вылавливать из ванны свою даму. Пока у неё жабры не выросли.

Затянулась осень в этом году. Долгая и теплая. Конец октября, а я ещё толком ни разу и дождичка не видел. Покапает немного и все. И сезонное обострение из-за этого, наверное, переносится полегче. А может, из-за другого…

Я сейчас не очень доверял ноге, а потому приехал загодя. Не торопясь шел через Сад, посматривал на девушек, иногда даже оглядывался, вроде бы на особо привлекательные ножки — нет, не видно никого подозрительного. Подходящие по возрасту шагают резво, догоняют и обгоняют… хотя не стоит забывать Петра Петровича: этакий безобидный дедушка, кто его заподозрит? Но дедушки либо отсиживались на лавочках за газетками и шахматами, либо явно отставали. А предположить, что всю аллею обставили и передают с рук на руки, — это уж слишком… Но черт их знает, насколько они меня всерьез воспринимают, а скучающих пенсионеров Пэ-Пэ запросто насобирал бы из бывших, тем более за небольшую приплату к пенсии. Нетушки, лучше все делать, как говорится, по учебнику…

Остановился на пересечении двух аллей возле лотка, купил батон. Пусть обломится другу-бизону сверх программы. Вот такой я шизанутый, вместо того, чтоб денежки зарабатывать, хожу зверей кормить…

Еще раз оглянулся — и вдруг пришло в голову, что иду той же дорогой, что и с Аськой в самом начале нашего знакомства. Только Сад тогда был зеленый, а сейчас красно-золотой. Славно мы с ней посидели в «Хрустале». А потом не до развлечений было. И даже когда слегка устаканилось, всего один раз в приличное место выбрались. И то не развлекаться, а по делу. Презентация какая-то была… Всю ночь сливки общества друг перед другом выделывались. А мы — перед ними. Новая информационная фирма, похоже, с приличной крышей. Нас туда пригласили знакомые из нынешних клиентов. Они же рекомендации дали, что мы люди серьезные. Теперь мода такая: своему дружку-приятелю рекомендовать фирму. Глядишь, ещё лет сорок — и дорастем мы до Америки… времен Великой Депрессии. Хотя, может, и быстрее. Умеем учиться всему дурному…

Бригадир Алексей был на месте — вернее, шел на место, глазея по сторонам. Остановился у бегемотов, попялился на орлиную горку.

Но я его в упор не заметил, протянул слону на ладони последний кусок батона. Зверь вытянул хобот сквозь забор из рельсов, я наклонился через оградку, чтобы он мог достать. Гибкий палец на кончике хобота свернулся колечком, подобрал приношение, с задумчивой неспешностью унес в рот. Хобот ещё раз вытянулся, хукнул в мою сторону, мол, раз у тебя больше нету, так я пошел, и слон удалился из тени на солнышко.

Алексей уже исчез. И я, демонстративно прихрамывая, двинулся на выход — другой выход, в сторону спуска к реке. Свернул направо, к площади, заметил, что приближается неброская «пятерка», голоснул. Поторговался с Алексеем, сговорились на Тургеневскую за троячок, сел.

Днем особняк Слона ничем среди прочих не выделяется. Даже для меня, спеца по недвижимости. Ничего особенного. Ну, два этажа с мансардой, ну, кирпич. Все особенное внутри. И правильно. Незачем соседям глаза мозолить. Садик небольшой. Кустики всякие, малина-смородина. Иногда даже кто-то в земле копается. Все ухожено, но в меру. Как у всех.

Слон уже ждал меня. После традиционного обмена любезностями секунду помолчали.

— Так чему обязан, Вадим Андреич?

— Да вот пришел вчера к нам один человек. Некто Власов, Федор Гаврилович.

Я притормозил, но по лицу Слона увидел, что это имя ему ничего не говорит.

— Из СИАМИ. Я его как Петра Петровича знаю.

Вот теперь у тебя, товарищ Дубов, лицо совсем другое стало.

— И предложил мне этот господин заняться сбором материалов на ведущих представителей городского бизнеса. В порядке заказа. Причем они на себя берут сбор сведений об Арсланове. А нам готовы поручить аналогичную работу по другому лицу…

Я подробно, почти дословно пересказал Слону все, что мне вчера грузил Петр Петрович. И насчет сбора данных, и насчет благородных целей этой акции, и насчет «много силы забрал, пора приструнить». Не пропустил и упоминания, что я уже внедрился.

Сидит Слон, ухмыляется. Трубочкой попыхивает. А потом спрашивает:

— Из СИАМИ, говорите? Значит, не упокоилась фирма?

— Отнюдь, функционирует. Источники финансирования все те же. И банк тот же — «Эдем». И о делах отчитываться Петр Петрович ездит в Ерофеевку. И, по слухам, даже штат расширяет…

Ну, что такое Ерофеевка, Слон лучше меня осведомлен. Растолковывать не потребовалось. Поднялся, заходил неторопливо из угла в угол — раздумывает. Пока он молчал, я в который раз подумал, что манерой своей, разговором, трубочкой, одеждой он под Ширвиндта работает — не вообще, а того, что в фильме «Трое в лодке».

Молчание затягивалось. Меня уже начало грызть нетерпение. Мое дело сделано — Слона я проинформировал. Как учил Суворов (не Александр Васильевич, а Виктор, который «Аквариум») — что бы ни случилось, доложись. Вот я и доложился. Пора бы ему и отреагировать.

А Борис Олегович интенсивно размышлял. Его не удивил внезапный интерес СИАМИ — такой интерес постоянно наличествовал у многих лиц и организаций, и пока что обуздывать его удавалось успешно. И практически не было у него сомнений, кто сей интерес инспирирует и финансирует. Обдумывания требовали два пункта: почему СИАМИ обратилась к Колесникову и почему Колесников примчался докладывать. Что, Петр Петрович по наивности считает Колесникова по-прежнему своим человеком? Отчего же по наивности, возможно, так оно и есть. Не случайно щенок в первый вечер так пекся об интересах Петра Петровича. Хотя, с другой стороны, в нем прослеживается явный избыток чисто квакерской добропорядочности в делах, так что упомянутый факт может ни о чем и не говорить.

Другой вариант: СИАМИ не подозревает о связи АСДИКа со мной и просто хочет привлечь человека, неплохо себя зарекомендовавшего успешной работой по «Татьяне». Ну, совсем успокоительный вариант, а потому интереса не представляющий.

Вариант третий: не такие простаки сидят в СИАМИ, знают они, чей сейчас человек Колесников, понимают, что он ко мне помчится, и тем хотят спровоцировать мою реакцию. Элементарнейшее правило военной тактики: прояви инициативу, заставь врага изыскивать ответы в навязанных условиях. Подвариант: не знают, а подозревают и хотят узнать твердо. Если так, это задача мелкая, тогда их ближайшая цель — он, а не я, а на меня будут выходить уже потом. Неинтересный подвариант. Впрочем, неинтересный для меня, хотя довольно «волнительный» для Колесникова. Ну что ж, либо сам отобьется, и тогда, значит, я приобрел лучший товар, чем думал, либо запросит подмоги, а я, великодушный, не откажу, и тем завоюю или наивную признательность, или деловое понимание, что должок вырос. А вот последнее может вывернуться двояко…

Однако об этом потом. Сейчас важнее и срочнее, что из себя представляет господин Колесников, что он за человек.

Мысли Бориса Олеговича, как всегда, сворачивали к главному — к человеку. В конечном счете, именно конкретный маленький человечек, нищий и общипанный, является источником всех богатств. Именно он кормит и производителя, и спекулятора, и политика, и госбюджет, нашу высокоудойную коровушку… Дубов был твердо убежден, что главный рабочий материал бизнесмена — люди. Люди в массе, так называемый народ, и люди поштучно.

В данный момент интерес представляет именно этот штучный экземпляр. Кто же он? Наивный чистосердечный младенец, который пытается корчить из себя битого дельца, или прожженный жук, который прикидывается честным фрайером? Наивняк примчался бы ко мне, исходя искренним рвением. Прожженный хорошо подумал бы, а после изобразил честность и преданность. М-да, в любом случае господин Колесников сделал красивый ход, и теперь мне разгадывать…

Чутье подсказывало Дубову, что Колесников скорее честный человек, мудрый жизненный опыт твердил, что предусмотрительность бывает только недостаточной, но не чрезмерной, а артистическая натура подзуживала: рискни! Ты ученый или нет? Окончательные ответы дает только эксперимент. Конечно, не каждый эксперимент приносит положительный результат — но какой химик боится эксперимента? А бизнесмен — это химик человеческих душ!

Борису Олеговичу очень понравилось, как изящно удалось перефразировать Вождя и Учителя, он хмыкнул и принялся выколачивать трубку.

— Так, Вадим Андреевич. Во-первых, они вас дурачат. Никто расследовать Арсланова и не думал.

А то я сам не знаю!

— Конечно, это Арсланов. И ему очень хочется насобирать жареных фактиков обо мне. Но отчего и почему именно сегодня? Затевает что-то.

Вот именно. И к какому заключению вы придете, премудрый господин Слон?

— А потому сделаем мы вот как. Вы, Вадим Андреевич, на предложение согласитесь, но. Говорите Петру Петровичу, что согласны, а сами тяните время. Передавайте ему обо мне разные сведения, какие сорока на хвосте принесет, — я думаю, сенсаций там не окажется. И смотрите, чем он интересоваться станет, какие вопросы уточнить попросит.

Киваю, молчу. Пока все нормально.

— Кое-что я вам сам расскажу, кое-что вы и без меня раздобыть сможете. Через вашу всезнающую супругу. Но, естественно, хотелось бы мне, чтобы вы перед встречей с Петром Петровичем ваши сведения мне показывали: и vox populi, то бишь глас народа, интерес представляет, и лишние детали успеем устранить, если что… Естественно, буде глас народа что-либо любопытное о коллеге Арсланове произнесет, не упускайте…

Опять киваю — понятно, чего же переспрашивать?

Дальше разговор пошел сугубо конкретный и технический — как звонить, через кого связываться. Решили, что Ася будет встречаться с Алексеем, пока я по больницам хвори свои залечиваю. Или Алексей прямо ко мне будет приезжать… Меня устраивает — он мужик деловой, немногословный, мы с ним легко друг друга понимаем, а это в деле немаловажно… Если же Алексей будет занят, приедет известный нам Анатолий (известный, та самая горилла на побегушках) или известный же водитель Антон. Если, наконец, возникнет нужда использовать лицо, нам не известное, упомянутое лицо назовет пароль, к примеру, «Мудрый Хати протрубил день».

Я улыбнулся и отметил про себя, что Дубов цитирует совсем старое издание «Маугли» — в более поздних переводах слон именовался Хатхи…

На прощание Слон мне руку пожал и отечески так посоветовал:

— Лечитесь как следует, Вадим Андреевич. Не торопитесь наработу выходить. Здоровье дороже.

Что это они все о моем здоровье пекутся? Наверное, и в самом деле выгляжу соответственно.

Пока ехал в офис, ещё раз подытожил. Значит, так. Говорю Петру Петровичу «да». Но время тяну — я в больнице, а коллектив мой для таких серьезных расследований ещё не готов. Это раз. Пусть Аська, «супруга моя», по своим бабским каналам тем временем сплетни собирает. А оперативная работа — документы там, свидетельства — подождать может. Пока я выйду. Здоровый.

Гостя повез Антон, а бригадира Дубов вызвал к себе. Во время поездки в Сады Алексей удивил его своей психологической проницательностью, и Борис Олегович, который не страдал высокомерием и не стеснялся пить из любого источника, начал чаще советоваться со своим начальником охраны.

— Знаете, Алексей, я все пытаюсь понять Колесникова, что он за человек — наивный идеалист или хитрый пройдоха?

Алексей помолчал. Наконец сказал:

— Боец. Честный. Если прижать, убьет — но не в спину, а в грудь.

Дубов снова изумился: никак не ждал от своего оруженосца такой чеканной формулировки. О чем не замедлил Алексею сообщить.

Тот переступил с ноги на ногу:

— Это не я придумал. В одной книжке прочитал.

И Дубов изумился ещё раз. Начал набивать трубку. Наконец заговорил, уже другим тоном.

— Приставьте к нему людей. И к ней. Пишите телефоны.

— Охрана или контроль?

— А это вы мне скажете. И как можно раньше.

Глава 7 Стивенс, Кузя, Джо и др

Под вечер пятницы раздался звонок и незнакомый мужской голос попросил Вадим Андреича. Дима снял трубку параллельного телефона, поговорил недолго и появился возле моего стола. Морда довольная. Чего это он?

— Порядок, Алиса. Это звонил Стивенс.

— Не перебивай. Мы на два дня едем на дачу. В гости. На день рождения.

— Ну и что? Чего ты довольный такой?

— Давно хотел тебя с этими ребятами познакомить. Очень нестандартная компания — они тебе понравятся.

Ага, теперь оказывается, что мне нравятся нестандартные. Вот вы, значит, какого о себе мнения, милый Вэ-А. Хоть это правда, конечно. Господин Колесников так же далек от стандарта, как наш родной Чураев от Парижа.

— Димыч, давай ещё раз с начала и не торопясь.

— Стивенсы — друзья Полковника.

— А генерала в вашей нестандартной компании нет?

Не знаю почему, но в последнее время я что-то стала на людей кидаться.

Он перемолчал, пожевал губами.

— Давай я ещё раз попробую.

Вот что оказалось. В чернобыльские времена познакомился Дима с неким Полковником. Господин этот был командиром разведчиков — конечно, химразведчиков. Не очень я поняла, как они встретились. Но близко познакомились уже в госпитале, лечились вместе. Полковник в миру носил приличное имя Жора — Георгий. Однако со студенческих времен его по имени не звал никто, тем более, когда после 86-го получил он майора…

Но в миру Полковник был биохимиком, работал в университете, на химфаке, и изобретал те самые радиопротекторы, которыми его потом и лечили — по большому блату.

А близким знакомым Полковника чуть ли не с детского сада и был Стивенс. Кстати, и это не фамилия, а студенческая кличка. Тоже заканчивал университет. Только другой факультет — физический.

Перед самым отъездом на историческую родину Полковник и познакомил Колесникова со Стивенсом.

И вот теперь Дима (вместе со мной) зван к вышеуказанному Стивенсу на день рождения. А поскольку отмечается почти круглая дата, то решено провести празднование на природе. И воздух лучше, чем в городе, и уехать можно на все выходные.

— Димыч, выходит, нам сейчас надо срочно подарок изобретать.

— Не надо. Уже все изобретено. Мы везем в подарок чайник. Электрический.

— Заказано. Ну, а еще, конечно же, бутылочку хорошего коньяка.

— А где мы чайник возьмем?

— Завтра с утра перед электричкой в «Тысячу мелочей» зайдем.

Вот и хорошо. Два дня на даче, и не на уборочной, а в гостях… Отлично. И по дому ничего делать не надо, да и Димке два дня на воздухе совсем не повредят.

— Дим, а как же Петр Петрович?

— В понедельник встретимся.

— Ты же ложишься в больницу.

— Вот там и встретимся. У одра страданий.

Я кивнула. Господин так решил — и все. И не суйся со своим мнением. Правда, я и не стремилась. Не тот случай. Ему виднее.

Чайник в магазине обнаружился без затруднений. И, как договаривались, компания встретилась прямо на платформе ровно в 10.30. Электричку ждать не пришлось, поэтому знакомились уже в вагоне.

Честно говоря, новых знакомств я не боюсь — после двух лет практики в «Татьяне», наверное, даже с коброй нашла бы общий язык. Поэтому уже через десять минут со мной все были на «ты», и я с ними тоже.

Гостей и хозяев набралось, в общем, немного. Стивенс, урожденный Стефановский Анатолий Сергеевич, его жена Алла Кузьмичева, которую никто по имени не звал — только Кузя, мы с Димой и ещё пара: Джо с мужем Геной. Чуть попозже ждали приезда ещё двоих, а может, двух пар, я как-то не поняла. Сейчас в электричке шел общий треп, сплетничали о старых знакомых. А заодно нас, людей, в общем, практически незнакомых, расспрашивали. Я не спешила составлять мнение, отметила только, что они все на удивление шумные.

За болтовней я их даже не успела толком разглядеть, лишь занесла в оперативную память для целей идентификации, что Стивенс большой, оручий и с усами, как у городового (а вот интересно, какие такие особые усы были у городовых?), Кузя вся черная и стройная (тощей меня!), у Джо рыжесть не своя, а импортная, и мордаха по циркулю, зато у Гены морда топором и лысина от уха до уха.

Ехали недолго. Вышли на станции Восточная. Минут десять пешком, распахнулись с рипом и скрипом деревянные ворота, и мы все ввалились в шикарно заросший осенний сад.

Да, братцы, это вам не наша дача! Моя мамочка и на природехирургическую чистоту наводит. Грядочка к грядочке, кустик к кустику, а тут… В общем, тоже и деревья, и клумбы. Все честь по чести. Только побольше травы, поменьше грядок и прочего чернозема. Роскошный виноград неторопливо так заплел стену до самой крыши. Огромный куст хмеля радовал глаз зелеными шишечками. Причем шишки эти висели рядом с красными ягодами шиповника. Этакий мичуринский шедевр.

Мужики немедленно занялись мужским делом — костер, дрова… А прекрасные дамы отправились разбирать сумки и готовить стол.

Ровно через три минуты этой интеллектуальной работы мы все общались, словно знакомы были лет сто, вместе бегали в комнату то за вилками, то за бокалами, Кузя кричала мне: «Аська, ты сошла с ума!» В общем, даже притираться не пришлось — я сразу стала совсем своя.

Так как празднование было запланировано на два дня, то основной запас съестного и спиртного мы опустили в погреб. Разобрали сумки, накрыли на стол. Тут и сильный пол подвалил с требованием аперитива, пока уголья для шашлыков поспеют.

Стивенс достал «Конику» и началось собственно отмечание некруглой, но солидной даты. Каждый из присутствующих вручилподарки, произнес что-то приятное. Наш чайник вызвал одобрение. Кузя громогласно заявила, что чайник — это гениально. И тут же поставила кипятить воду на первую порцию кофе.

Надо сказать, что сумки ещё на вокзале произвели на меня устрашающее впечатление. Четыре здоровенных клетчатых баула, с какими обычно «челноки» ездят. Доверху набиты провизией и выпивкой. А ещё рюкзак со всякими необходимыми предметами, а ещё пластиковая канистра с пивом, литров на двадцать. Куда столько? Наверное, половину придется назад везти.

Но первая же совместная трапеза развеяла мои опасения. Мужчины вместе с цивилизованной одеждой избавились и от городских комплексов — свежий воздух, теплый осенний день вернул им первобытный аппетит… Костер, опять же, прибавил настроения.

В общем, вскоре на полянке возле огня собралась вся компания с бокалами и фотоаппаратом. Расселись кто где: на лавочке под вишней, на ступеньках крыльца, прямо на траве. Выпили за здоровье новорожденного, потом за его успехи. А после традиционного тоста «за пострадавшую» компания разбилась на несколько групп. Говорили все одновременно и каждый о своем.

И тут Дима въехал с вопросом не от той стенки (это тоже из его анекдотов: один сумасшедший приставил гвоздь к стене шляпкой и пытается вбить, а другой объясняет, мол, не лезет, потому что гвоздь не от той стенки). Я имею в виду, что вопрос его прозвучал не совсем к празднику.

— Слушай, Стивенс, ты в Химтехе работаешь? Да?

— А Дубова такого никогда не встречал?

Зачем это он?! Ведь выходные. Мы не на работе.

— Почему не встречал? Я его чуть не каждый день встречаю.

— Ну и что? Он по совместительству сейчас в лаборатории низких температур работает, на нашем этаже.

— А что он за человек?

И тут на нас полился золотой дождь сведений. Как на Данаю.

Благодетель-то наш оказался моложе, чем я думала, сорок девять лет всего. И до благословенного 85-го жизненный путь его складывался, как у всех прочих интеллигентов: институт (конкретнее, химфак университета), аспирантура, защита. Но — это уже не как у прочих — удачный и очень своевременный брак с какой-то высокопоставленной дочерью. А кроме того, комсомольская работа с мощной поддержкой тестя.

Говорили о Слоне без малейшего уважения, даже слегка неприязненно. Понятно, что ребятам, которые в науке пробивались сами, только своей головой и лошадиной работоспособностью, зятек блатно-химических наук совсем не нравится. И пускай они, два доктора и два кандидата, живут по-прежнему от зарплаты до зарплаты, но богатый и знаменитый на весь город Слон для них не то что не предмет зависти, а просто ничтожество.

— Если нормальный человек попробовал науку на зуб, он её на коммерцию не променяет! — категорично заявил Стивенс.

Тон разговора стал довольно резким, и я поняла, что пора менять тему. Спросила, что знала:

— Ребята, а где сейчас Полковник?

Жору этого я отродясь никогда не видала, но терять было нечего. По Диминым словам он — мужик замечательный. А Вэ-А я уже почти привыкла доверять.

Ответил мне именинник:

— Он в институте Вейцмана, недавно мэйл прислал. Как будто у него все прилично.

Тут Джо спросила, как сын Жоры. Потом вспомнили какой-то из первых выездов в Крым.

— Дима, ты Асе про съемки фильма не рассказывал?

— Нет. Я сам эту историю только со слов Полковника знаю. Давайте уж вы, глазами очевидцев.

В Крыму снимали фильм про приключения Буратино. Где-то в районе Ялты. А веселая компания, в которой я сейчас находилась (плюс Жора-Полковник), отдыхала рядом, в Гурзуфе. Раз в неделю толпа выезжала на катере из голодного Гурзуфа в Ялту — попировать. В какой-то из приездов заказали столик в ресторане «Горка», наверху.

Расселись, чуть выпили, ждут основного блюда. По одному отлучаются вниз, в туалет. Тут появляется Жора, весь из себя бледный, и заявляет, что больше пить не будет никогда — белая горячка началась, привиделось, что в туалете внизу моет руки собака.

Мужики утраты товарища и бойца вынести не смогли, рванули вниз. Видят — и вправду, под краном моет руки (!) здоровенный пудель, ростом с двенадцатилетнего мальчишку.

Стивенс, смелый по пьяному делу, спрашивает:

— А где твоя Мальвина?

И простодушный пудель ответил:

— В женском туалете.

Оказалось, что съемочная группа приехала обедать, как была, в костюмах.

Я на секундочку себе все представила — и мне стал чуть яснее стиль этой компании.

Смотрю, а Димка-то недоволен: от темы отклонились. Теперь ему надо как-то исхитриться и опять разговор на Слона свернуть.

Пора ситуацию латать. Я встала, подошла сзади к Диме и тихонько на ушко сказала:

— Не торопись. Мы ещё про Слона все узнаем. Они тебе самирасскажут. Только чуть попозже.

Пока зрел шашлык, Кузя повела коллектив собирать шиповник. Потом более или менее трезвые мужчины вырубили лишние ростки в саду — всякие там неуместные клены и осины. А после уж и к основному блюду приступили.

На электричку никто не торопился — засиделись поздно. И комаров не было. Господа мужчины писали пулю. Дамы вязали и сплетничали.

Стемнело. Появились звезды. Под очередной чаек Гена вытащил гитару. Пели. Кто как умел, но вдохновенно. Потом болтали.

Разошлись по комнатам часа в два ночи. А с утра решили, что мужчины непременно должны отправиться на пруд — рыбки наловить.

Вот тебе, миленький мой Колесников, и возможность порасспрашивать Стивенса. Главное — не торопиться.

Продолжение истории о жизни Слона я услышала уже дома, вечером в воскресенье.

С точки зрения карьеры дела у Дубова шли совсем неплохо — завлаб в Химтехе, удачно защищенная кандидатская. О более высоких степенях пока не думал — тридцать три ещё не возраст для доктора наук. Зарабатывал неплохо, в училище у Димки почасовиком физхимию читал. Спокойная, устоявшаяся жизнь — работа, горком комсомола, прочная семья.

Так все и было до прихода к власти Михаила Сергеевича, когда коммунистическая власть стала подумывать, не повернуться ли к остальному миру человеческим лицом. Очень вовремя тогда и прозвучал взрыв Чернобыля на всю Европу.

Дубов, как и многие прочие химики, никак не мог от работы в зараженной зоне отвертеться: специалист, да со степенью. Но, к счастью для него, в «поле» не попал, а работал в штабе. А может, опять ему тесть помог. По словам Стивенса, в штабе занимался снабжением — оборудование, защита, дозиметры. Да и потом остался верен этой теме — через возникшую на обломках комсомола сеть научных фирм финансировал разработки всяких систем защиты, расчеты режимов в «саркофаге». Короче, качал денежки под актуальную тематику.

Тут и прорезался его истинный талант. Произрос Слон, как клубника на дерьме. Связи появились — те же комсомольцы, лысея и толстея, влезли на властные должности. Да плюс знакомые среди военных, да старые связи тестя…

— Слушай, господин мой! — не выдержала я. — И что, это всем известно?

— И Дубов этого не боится?

— А чего бояться? По документам он чист как стеклышко. Все законно. А общественное мнение… а чье, извините, мнение? В глазах хозяев жизни Дубов фигура — Слон! А кого волнует мнение господ ученых? Это же брезгливые чистоплюи, оторванные от жизни, потому и нищие. Знать-то они много чего знают, пораскинули бы своими докторскими мозгами, развязали языки глядишь, и прокуратуре хватило бы. Но им противно в дерьме копаться. Не бойцы они. Вот Дубов им противен — они и молчат брезгливо.

— Но тебе же рассказали!

— Ну, я-то не прокуратура. Со мной можно поговорить, это не донос, это так, душу излить, пар выпустить… И чую, поверь мне, что это ещё не информация — так, цветочки. Если покопаться хорошенько, много чего интересного о покровителе нашем узнать можно.

Я видела, что Димку зацепило и копать он будет до полных двух метров ему Слон тоже не очень нравится.

А я тем временем и для себя задачку наметила — Кузю, жену Стивенса, привести в ряды СИС. И ещё порасспрашивать о Дубове. И не раз. На то они и бабьи сплетни, чтобы всегда правдой быть.

Глава 8 Здесь продается славянский шкаф?

Прямо с утра в понедельник Вэ-А отправился в больницу. А мне пришлось тут же утром, перед работой, завезти к нему домой свои вещички. Сейчас не до щепетильных тонкостей. Отсюда проведывать ближе — всякие там соки из холодильника да фрукты с базарчика таскать. И на работу пешочком два шага. А Дима, само собой, опять завел разговор, что надо совсем к нему перебираться…

Пришлось отшутиться — вещей, мол, слишком много, тесно будет. Димка нахмурился — не любит он такого моего тона, да и когда не по его вкусу что-то делается, тоже не любит. Ладно, а ты сама любишь.

Но все равно, извини, дружище. Решать это я буду своей головой — когда и к кому переезжать. Но решать действительно придется, сколько можно тянуть? Пожалуй, надо ещё разок к Ильинишне зайти, присмотреться к квартире плотнее.

Как-то, когда я шла в офис, встретилась мне на лестнице приятная такая дама с мусорным ведром. Значит, живет здесь. Один раз «Здрасьте», другой. Потом я с ведром, она с сумкой. Дама правда приятная — годиков за пятьдесят, высушенная, как таранка (интересно, я в её возрасте тоже такая буду?), улыбка шесть на девять.

Разговорились, в общем. Она видит — у нас на двери написано «информационное обеспечение», ну и спрашивает, не распространю ли я информацию, что она квартиру продает. Я, правда, не поспешила извиняться, что мы больше другой информацией занимаемся. Ответила неопределенно, что узнаю.

А квартира-то прямо у нас над головой. Соседи. Уезжают в Германию на ПМЖ. Собираются потихоньку, документы делают. А квартиру, хоть и трехкомнатная, и на втором этаже, и район хороший, продать не могут: подъезд угловой, потому планировка дурацкая, коридор какой-то кривоколенный, узкий в бедрах, и ванна в кухне, как у нас.

Рассказала Димке. Он спрашивает:

— А ты не хочешь эту квартиру купить?

— Да ты что?! Откуда у меня столько?

— Ну, во-первых, Слоновьи денежки есть. Да и мы сами зарабатываем.

Это он про те деньги, что нам Слон заплатил за материалы по манохинским делам и за фамилию Кучумова. Неплохо заплатил, хватило свою фирму организовать, ещё и осталось кое-что.

— Так договорились же Слоновьи деньги только на дело тратить!

— А ты их и потратишь на дело — сколько времени можно выиграть, если на работу всего-то на этаж спуститься… И сил тоже — ни тебе транспорта, ни давки, ни каблуков поломанных… А ту квартиру, черногорскую, если хочешь, продай. Все-таки часть денег вернешь…

Тут он прав — на мою квартиру покупателя найти нетрудно. Да и цену я заламывать не буду… В общем, Димка обещал подключить кого-то из приличных риэлтеров, старых своих знакомых, с тех времен, когда он работал в агентстве по недвижимости, — был у него такой период, пока агентство не завалили доброжелатели, да и Димка там чуть ли не крайний вышел…

Пока, правда, знакомые не активничают — видят, что клиент ещё не созрел, да и нам с Ильинишной хотят сделать разницу. Может, разозлиться и через государственную контору напрямую оформить? Впрочем, сперва с Димкой обговорю, а то и меня, и этих Резников держава нагреет не хуже, чем частники…

Перед отбытием их величества на излечение получила я кучу ЦУ. Мне сегодня же надлежало связаться с Петром Петровичем (пардон, господином Власовым) — передать, что Дима уже лег в больницу, но ходит и будет ждать его во дворике у круглой клумбы в паузах между процедурами.

Далее, придется мне стать передаточным звеном между Колесниковым и Слоном. Это поручение я восприняла без энтузиазма — встречи с господином Дубовым вызывают у меня стойкое отвращение, как визиты к стоматологу. Хоть надо, но противно. И вообще, что-то мне Слоновье поведение перестало нравиться. Я Диме не говорила, но похоже, что Слон меня снимает, говоря языком современной молодежи. Очень некстати. У меня на него с первого взгляда возникла аллергическая реакция, да и для дела только помеха…

А кроме всего, оставалась ещё и обычная работа — заказы, текучка, информация. Никто этого за меня не сделает. И значит, предстоит мне до самых праздников развеселое время — как белке в колесе вертеться.

Все это у меня в голове мелькало, как в видике на ускоренном просмотре, пока у Димки в доме располагалась. И потом, когда на работу шла.

И ещё подумалось вдруг — как сильно я изменилась за эти полгода! Раньше была и спокойнее, и веселее. А может, просто тревоги были мельче масштабом? Или високосный год виноват? А также сглаз, парад планет, озоновые дыры, возросшая активность Ключевской сопки и назначенный на конец столетия Армагеддон…

Придя в офис, я первым делом позвонила Петру Петровичу — и, надо же, застала на месте. Тот заахал, по-моему, для приличия, поинтересовался, от какой болезни так внезапно занемог Вэ-А. Шуточек таких я терпеть не могу, поэтому врезала ему сразу и прямо. Что пока вы, многоуважаемый господин, из штанов выпрыгивали, врага внутреннего отлавливая, мой мужчина вас, дармоедов, своим телом от настоящего врага прикрыл. Сам заразился, чтобы тебя, паразита старого, спасти. Конечно, пришлось выдать все это чуть помягче, хотя и не сильно. Мне сдерживаться не надо — я Диму защищаю.

Петр Петрович поутих, извинился. И уже вполне деловым тоном я ему рассказала, как к Вэ-А в больницу проехать и как дойти от метро. Продиктовала, когда и на какой скамейке Дима будет его ждать. Хотя мне показалось, что Петру Петровичу все эти «как дойти» да «как доехать» совершенно не нужны. Но я делала то, что велел Димка.

И началась обычная рабочая неделя: звонки, заказчики, отвезти отчет, составить новый, позвонить Наде, переговорить с Ларкой, передать информацию Вере… Карусель, одним словом.

В перерыв забежала к Вэ-А — принесла фрукты, осмотрела палату. А заодно уже и с врачом познакомилась. Симпатичный дядька, старенький, вроде моего папки — где-то под шестьдесят, русо-седой масти, усы рыжеватые, очки на кончике носа. Вот этот Сергей Александрович обещал мне Димку починить недели за две-три. Велел носить фрукты и овощи тоннами, соки и всякое там укрепляющее для иммунитета. Просто еду не надо — чернобыльцев государство в больницах ещё пока кормит. А вот всякого такого… Ну, понятное дело.

Весь день и прокрутилась. Знала, что буду как белка — так и вышло. Ничего. Потерпим.

Аська разуважила, принесла снежный кальвиль. Идя навстречуневысказанным пожеланиям трудящихся. Где добыла? По сезону рановато еще… Ох, дурак, самое время — просто затянувшееся тепло с толку сбивает. Ну да, об эту пору дождик по оцинкованному подоконнику снаружи кап-кап — а сейчас только лекарство капает. Немного беспокоит вена… Никуда не денешься, капельница — не самая приятная процедура. Хорош я буду после двух недель лечения. Вены — они тоже умные, уколов не любят и через пару дней начнут прятаться… Но это все же лучше, чем с легочным катетером. С одной стороны, вроде бы ты ни к чему не привязан, беги куда хочешь, с другой стороны — как на тебя деловой партнер посмотрит, когда у тебя из кадыка заливная горловина торчит.

Хотя сегодня вполне пригодилась бы. Для встречи с Петром Петровичем. Конечно, этого старого волка чужими болезнями не проймешь, но пусть видит, что я не от него в больнице кантуюсь, а лечусь на полном серьезе…

Когда через два часа меня отключили от капельницы, я дозрел — и двинул к Гущину.

— Сергей Саныч, поставьте мне катетер!

Гущин задрал брови повыше, очки сдвинул на нос пониже.

— Может быть, сначала проконсультируемся с доктором Вишневской?

Вишневская Лидия Викторовна — местный психиатр. Блондинка, Мэрилин Монро, пятый размер. Ей бы в реанимации работать, она мумию из саркофага поднимет.

— Нет, Сергей Саныч, от доктора Вишневской держите меня подальше. Я теперь человек несвободный, а во внешних стимуляторах пока не нуждаюсь.

Гущин тонко усмехнулся в рыжие с проседью усы:

— Как же, как же, видел и одобрил…

Да, мы, постоянный контингент, для здешних медиков — вроде членов семьи, все они про нас знают, все примечают.

— Но что за безумная идея с катетером, Дима?

— Ох, Саныч, достает меня один клиент — придет сегодня проведывать. Он подозревает, что я в больницу лег, лишь бы его заказ не выполнять, так мне ему надо убедительно показать, что я действительно и активно лечусь.

— А вы его просто пошлите — мало ли на свете клиентов?

— Нельзя. Он денежный, злопамятный и со связями. Да и заказ его нам нужен.

Гущин закатил глаза к небу, выпятил губы, посопел в усы.

— Но вас, полагаю, устроит и надводная часть айсберга, без настоящего прокола?

— Ну естественно, я о том и говорю!

Пока шли в манипуляционную, я ему рассказал, что видел в газетке прелестную опечатку:

«Титаник» затонул, столкнувшись с Айсбергом.

Гущин усадил меня на кушетку и, бормоча себе под нос что-то о пацанячьих выхватках, перебрал несколько прозрачных пакетиков с катетерами, нашел один, как ему показалось, похуже, отрезал хирургическими ножницами верхушку сантиметров в семь и прилепил мне на шею марлей с клеолом. Посидел, покурил, рассказал, что с неким Ленькой Айсбергом учился в школе с третьего класса, а недавно того выставили из автодорожного на пенсию, потому что надо было освободить место для одного хмыря, папаша которого заведует в городе отправкой вузовских ученых в зарубежные командировки. Потрогал наклейку пальцем, убедился, что высохла, забинтовал шею, оставив катетер торчать наружу, и буркнул:

— Иди, артист. В следующий раз могу тебе для убедительности изобразить выпадение прямой кишки…

Немного меня познабливало. То ли после капельницы, то ли застудился слегка. Я надел куртку, неторопливо спустился со своего второго этажа во двор и занял оговоренную скамеечку. Теплое осеннее солнышко просвечивало через остатки листвы на клене. Сидеть было удобно. Вот только курить не хотелось — или в самом деле заболеваю, или начали действовать лекарства.

На крышке канализационного люка дремала, свернувшись калачиком, трехцветная больничная кошка Дарья Ивановна. Я от Аськи заразился примечаю кошек и собак. Раньше они меня как-то мало занимали… Да и я их тоже — помнится, первый раз ко мне кошка подсела, когда дожидался Асю возле Серегиного дома. Было это на третий… нет, на четвертый день нашего знакомства, Ася тогда уже начала раскапывать историю с живым товаром…

Вот к чему может привести добросовестное выполнение служебных обязанностей! Я ведь в Асину лавочку пришел не просто так, а по заданию Ивана Иваныча. Слон ему заказал расследовать делишки фирмы «Татьяна», и мы с ним прикинули, что напрямую туда влезть не так просто, а вот через брачную контору, подразделение «Татьяны», — в самый раз…

Впрочем, я тогда о Слоне не знал. Иван Иваныч сумел мне внушить, что наша контора СИАМИ — глубоко законспирированный отдел МВД, и старался я не за страх, а за совесть, рвался раскрывать преступность и коррупцию со всем усердием новоиспеченного юриста. Правда, между окончанием юракадемии и приходом в СИАМИ успел я покрутиться в поисках работы, успел поторговать квартирами в недоброй памяти «Крове», который прогорел со скандалом…

Как все в последние годы «завертелось, закружилось и помчалось колесом»! С ног на голову встало — или с головы на ноги? Это, как говорят оптимисты медики, вскрытие покажет. Переменилось, короче. Мог ли я пятнадцать лет назад предполагать, что меня ждет такая жизнь? Собирался быть военным, окончил училище химзащиты, служил в учебке и горя не знал… Но вдруг грянул Чернобыль, и пришлось мне свои знания и умения применять на практике. И применял — пока не угодил в госпиталь… Ох, будь оно неладно, теперь до конца дней своих не расстаться мне с медициной. Да ладно, что ныть, биографию обратно не пролистаешь и ничего в ней не перепишешь. Живой — и слава Богу. Все-таки подлатали, уже почти не инвалид. Сумел гражданскую профессию получить. Понимал, после чернобыльских приобретений о занятиях химией думать не приходится, вот и подался в юристы, где окружающая среда поздоровее…

И, как говорится, из огня да в полымя — в Чернобыле в меня по крайней мере не стреляли. Впрочем, до дела «Татьяны» я никак не ожидал, что работа в СИАМИ окажется опасной, и на выданный «макаров» смотрел с юморком… В самом деле, какой там пистолет — идет человек в брачную контору с честными-благородными матримониальными планами. И, между прочим, нашел кандидатуру, правда, не в каталогах невест, а среди персонала. А главное, намерения, придуманные для легенды, оказались самыми что ни на есть серьезными.

Как с этими делами неожиданно у меня обернулось… напуганный прежним грустным опытом, и не думал, и не мечтал — а вот поди ж ты, встретил! Не знаю, побоялась бы Ася жизни в глухом гарнизонном городке, но уж бандюг она не испугалась: одного чуть на тот свет не отправила изящным каблучком… в давние времена, рассказывали, такой назывался «контесс» — графиня, значит. Вот такая досталась мне графиня — толковая, отважная и рыжая. Да ладно, чего дразниться, так-таки рыжая! Коричневато-золотистая, по строгому разбору. Без глупой светлокожести, но, конечно, с конопушками…

Да, негаданно-нечаянно — и сразу, обвалом! В первый день просто интерес возник, во второй укрепился, на третий та-ак потянуло… А на четвертый — все, решил. Но вот чем её взял — сам не понимаю!

Тем более, ей тогда не до лирики было, она все глубже влезала в историю с Ириной: девчонка позарилась на богатого заграничного жениха, а угодила в публичный дом; год маялась, все-таки сумела сбежать, добралась до нашего посольства, оттуда кое-как домой отправили. Я случайно об этом узнал — и сразу смекнул, что из-за каких-то таких дел меня Иван Иваныч в «Татьяну» и заслал. Осторожно намекнул я Асе, она в кухне своей лавочки покопалась и выкопала кое-какие потрошки смердючие. А дальше пошло-поехало: пикантная новость попала в прессу (Иркина мамаша расстаралась, кретинка), и манохинские гориллы прикончили журналиста. Ирку мы успели спрятать, да не совсем чисто сработали, и Мюллер взял след. Еле-еле поспел я Асю выручить но тут уж они на нас двоих насели, и неизвестно, где бы мы с ней сейчас были, если бы не Слон и его охрана под руководством бригадира Алексея.

Собственно, к тому времени Ася через своих подружек сумела на удивление много вызнать о моем заведении, СИАМИ, будь оно проклято, обозвала меня шпионом поганым и выгнала из дому. Между нами, по делу: заведение-то оказалась сугубо частной лавочкой, укомплектованной бывшими кагэбэшниками, и за хорошие деньги занималось экономическим шпионажем по заказам отечественных младокапиталистов. Что говорить, противно было терять иллюзии и такую женщину одновременно, но хватило ума не забиваться в темный угол со своими обидами — только потому и сумел Мюллеру дорожку перебежать и Аську у него из-под носа выхватить.

А после разборки со стрельбой привезли нас пред светлые очи заказчика — он же спаситель, он же Слон, как выяснилось. Сейчас-то я понимаю, что и в разговоре с ним нам крепко повезло, очень по-разному та беседа могла закончиться. В самом деле, материалы для Слона у нас с собой были. Долго ли их изъять, нас с пристрастием допросить, а после отправить вслед за Мюллером? Совершенно не обязательно всяким посторонним знать, что в нужный момент тихий и скромный господин Дубов может выставить взвод автоматчиков… Видно, в тот вечер сумели мы нахально ухватиться за подол Фортуны, а может, после стрельбы море было по колено — но доказали, что глубокоуважаемому Борису Олеговичу полезнее и выгоднее оставить нас на этом свете и иметь в качестве верных слуг. Немалую роль сыграла и фамилия Кучумова, которую мы ему преподнесли с должной подачей и за которую были щедро вознаграждены.

Короче, продались мы ему. Наверное, возвышенные герои литературы на нашем месте гордо отказались бы сотрудничать с лощеным бандитом и приняли мученический венец, но последнее десятилетие очень успешно вышибло из нас… ладно, не буду говорить за всех, — из меня вышибло дух идиотского идеализма. «Пускай ты умер, но в песне смелых…» На фиг такие песни! Пока живой, я еще, может, сумею выкрутиться и побороться за те самые прекрасные идеалы. Пусть лучше примером для юношества буду я лично, а не мой светлый образ…

В тот вечер я ничего такого не думал, просто бился, спасая свою и Аськину жизнь. Нравственные оценки выплыли уже потом, как и в меру шкурные оправдания.

Ладно, тогда для меня такая логика звучала убедительно — как и в эту минуту, прямо скажу, но все равно стало тошно, и я поспешил переключить мысли на что-нибудь поприятнее. Начал вспоминать июньский вечер, когда перехватил Асю возле ИФЦ и повел гулять по городу, и как сидели в «Хрустале» и я ей рассказывал про рыбалку, а она улыбалась… А потом следующий день. Ася, уже захваченная азартом поиска, помчалась к Шварцу искать у него в компьютере доказательства нечистых делишек Манохина, а я прочно устроился на лавочке внизу, уже все за нас с ней решивший и потому готовый ждать до второго пришествия. Вот тогда и подошла ко мне местная кошка и деликатно села рядышком. Тоже трехцветная, как здешняя Дарья Ивановна.

День был летний, теплый, светило солнышко, и все мне представлялось ласковым и солнечным: и великолепное настоящее, и безоблачное будущее…

На солнышке разморило, я и сам чуть не задремал не хуже кошки, но тут по гравию заскрипели шаги и появился Петр Петрович. Такой уж безобидный дедушка! Твое счастье, шпик старый, что телепаты редко встречаются… Впрочем, твое тоже, шпик молодой… Я постарался унять эмоции и изобразил приветливость на уровне «митте».

Петр Петрович вышагивал с букетом наизготовку — на кой ляд ты его припер, я ещё не умер! — и с кульком апельсинов. На лице его светилась отточенная десятилетиями приятность.

Я поднял голову ему навстречу, дальнозоркие серенькие глазки уткнулись в нагло торчащую из белоснежных бинтов черную трубочку с пробочкой, и мой клиент сбился с ноги.

— Здравствуйте, Петр Петрович, — ослабевшим от страданий голосом проговорил я.

— Здравствуйте, Вадим Андреич, — отозвался он как-то машинально, не сводя глаз с моей шеи. — Как здоровье?

— Прозектор сказал, буду жить.

— А что это вы меня Петром Петровичем величаете?

— А вы что, хотите, чтобы здесь все ваше настоящее имя знали?

— Не тревожьтесь, Федор Гаврилович — это тоже псевдоним.

Вот так тебе, щенку, учись, пока мастера живы… Я шмыгнул носом и промолчал. Впрочем, мастер тоже был не безупречен — все поглядывал на мое украшение. Наконец не выдержал:

— Позвольте полюбопытствовать, Вадим Андреич, что это за странная заколка у вас на повязке? Или, простите, какое-то новомодное электронное устройство, вроде микронаушника? Сейчас у каждого второго что-нибудь в ухе торчит…

Э-э, папа-аша, да ты никак боишься, что я пишу разговор? Ого, моя шалость вышла ещё плодотворнее, чем намечалась!

— Увы, Федор Гаврилович. Это всего лишь легочный катетер. Знаете, легкие устроены неудачно — если какая дрянь туда попала, то там и остается. Вроде, например, табачной смолы. А также пыли, на которой абсорбируются радионуклиды, и сажи, собирающей канцерогены. Вот через эту трубочку с пробочкой в меня заливают разные лекарства — попросту говоря, промывают легкие. Чернобыльцам такое удовольствие устраивают два раза в год.

— Господи, так уже ведь десять лет!

— А период полураспада у некоторых особо приятных изотопов — тридцать лет… И не в одном Чернобыле дело. Обыкновенная угольная электростанция выбрасывает в атмосферу больше активной пыли, чем исправный реактор… Ладно, что это мы все о болячках, вы ведь, полагаю, не за тем пришли?

Вот так, пускай первым деловой разговор начинает. Это не шахматы, тут важно не первое слово, а последнее.

Но дедушка не первый день замужем, его таким пустяком не смутишь. Присел рядышком, однако же с подветренной стороны, закурил, чуть улыбнулся:

— Буду накапливать в легких смолы… А вы, гляжу, не закуриваете?

— Здешние лекарства охоту отбивают.

— Ты гляди! Хоть сам ложись да лечись… Ну так что, Вадим Андреич, обдумали наше предложение?

Ага, так это было предложение. В давние наивные времена такое называлось ультиматум.

— Обдумал, как не обдумать.

Так, пора подпустить в голос горькую и скорбную нотку.

— Да что тут скажешь, сами видите, в больницу загремел. Недели на две. А то и на все три.

— Вы давеча, помню, упоминали о таких планах, я предположил, речь идет о мероприятии скорее…

Мол, не придуривайся, не помираешь.

— Увы, Федор Гаврилович, скорее не профилактическом, а восстановительном. Терпел сколько мог, сюда пришел, когда болячка за горло взяла… — Я ненавязчиво потрогал безымянным пальцем пластмассовую пробочку катетера. — Ладно. Не будем спорить о терминах. Предложение ваше я, конечно, обдумал — и самым тщательным образом. Дело вы предлагаете серьезное, нужное, привлекательное и по идее, и по финансовой стороне. Но увы — видит око, да зуб неймет…

Старый лис слушает, кивает, сигареткой попыхивает. Приятно улыбается…

— Сам я из строя вышел надолго. Персонал у меня грамотный, но в оперативном плане неопытный. Хороший оперативник у нас всего один — Андрей Сычев, вам, вероятно, известный. Вдвоем с ним мы были бы полезны, на деле «Татьяны» неплохо сработались…

— На деле «Татьяны» вы не только с Сычевым неплохо сработались, отозвался Власов с добродушной ухмылочкой.

А-а, не удержался дед, ударил по подставленному шару! На Асю намекает. Ну да, шел-то я в «Татьяну» с оперативными целями, а повстречался, похоже, со своей судьбой…

Я скромненько улыбнулся:

— Но, извините, возможности моей партнерши ограничены информацией, так сказать, находящейся в обращении. Попросту говоря, ОБС — «одна баба сказала». Неужели вас это привлекает?

Господин Власов встал, отнес окурок в урну. Аккуратист дедуля.

— А я, позвольте напомнить, об этом прямо говорил в прошлую нашу беседу. Именно привлекает. Рассчитывал, конечно, и на ваши оперативные способности, но тут выбор шире…

Самое время запаниковать — как же без меня, мол?

— Погодите, Петр… э-э… Федор Гаврилыч, что ж это вы торопитесь меня со счетов сбрасывать? Не навечно же я сюда залег!

Оч-чень я занервничал, закурил даже — черт, через силу курю, противно! Горячусь:

— Послушайте, не вчера же вы вдруг надумали по этому лицу сведения собирать, думаю, давно работаете, поняли уже, копать глубоко надо, значит, неделя-другая дела не решает. Вот я чуть подлечусь, смогу перейти в дневной стационар, тогда и появится у меня время для работы по вашему заказу.

Он голову чуть набок наклонил, бровью повел, наконец кивнул утвердительно — согласен, мол.

— Конечно, раньше праздников мне из больницы и на полдня не выйти. Но, думаю, шестого со второй половины дня…

— Ну так уж шестого… праздник есть праздник, Вадим Андреич. Будем считать, оперативную работу начнете дней через десять…

Ага, скушал! Тогда вперед:

— Заказ и договор, конечно, вы можете с Анной Георгиевнойсоставить без меня, думаю, не сочтете за труд заглянуть в нашу контору, благо здесь рядом, она сейчас на месте, условия, вами предложенные, мы обсудили и нашли приемлемыми…

Это я такой деловой, ком-мерсант, как господин Пэ-Пэ изволили выразиться. И стрекочу дальше:

— Я ей, с вашего разрешения, соответствующую записочку черкну…

Достаю из кармана блокнотик и ручку, строчу:

«Ув. А. Г.! Прошу оформить заказ и договор с ф. СИАМИ на информационный поиск по согласованному ранее перечню вопросов, условия те же: возм. расх. + 30 % + догов. вознагр. по конкр. р-там».

Подписал карлючкой, протянул дедулечке, не складывая. Он просмотрел, кивнул, упрятал в старое портмоне. Оттуда же извлек сложенный в несколько раз листок.

— Я так и надеялся, что вы разумно отнесетесь к нашему предложению…

Гнида ты старая, считаешь, взял меня за глотку?

— …захватил с собой, так сказать, официальные данные — где родился, на ком женился. Будет с чего начинать.

— Я просмотрю, а позже передам Анне Георгиевне, пусть начинает работать.

— По мере появления результатов информируйте. Телефончик вы знаете. Звонков ваших я буду ждать вечером.

— Если вечером, то, наверное, после восьми.

— Вот и ладно. Время связи — с двадцати сорока пяти до двадцати одного тридцати.

— Пароль? — я постарался спросить серьезно.

О, да нашим службам безопасности, оказывается, чувство юмора не чуждо! И даже улыбаться они умеют.

— Пусть тот, кто будет звонить, скажет, что его интересует славянский шкаф.

— И окажется, что шкаф уже продан, но есть кровать с тумбочкой?

И мы оба вежливо рассмеялись.

Глава 9 Частное ракло

— Ричард! Я не хочу таких дел! Спроси у Сурика, я дома ни во что такое не лез, жил трудом, и здесь не хочу ввязываться. Мне надо живым и на свободе быть, мне семью кормить…

— Валера, успокойся, дорогой! Дело совсем пустяковое. Никакой крови, никаких трупов. А если прицепятся за железо — всегда тебя отмажем и за все заплатим, и дети твои будут сыты и одеты.

— Детям надо при отце расти, а не скрывать, что отец в тюрьме.

— Валера, уважаемый! Мне неловко тебе напоминать, но когда в Гагре уже стреляли, Руслан не говорил, что опасно, что не хочет ввязываться, — он послал людей и помог тебе и твоим детям.

Валера стиснул зубы, на скулах заходили желваки.

— Хорошо. Никто не скажет, что Валера Костылин не знает чести и долга. В случае чего объяснишь моим детям, что их отец — мужчина.

Ричард, как и в прошлый раз, тайком оглядел «Жабу», вынул бумажник, отсчитал десять пятидесятидолларовых бумажек.

— Это задаток. Сделаешь дело — ещё два раза столько получишь.

Валера, не пересчитывая, спрятал деньги.

Ричард убрал бумажник, достал из наружного кармана снятую на ксероксе схемку — часть карты города.

— Вот это место знаешь?

Валера взглянул на схемку.

— Знаю, конечно. Это же…

Ричард остановил его движением руки.

— Ничего не говори вслух, только да и нет, — предупредил негромко. Ты же ту неделю в ночь работаешь?

— Да, вывозим грунт с площадки…

Ричард снова поднял ладонь.

— …вот этой, — Валера показал пальцем. — Обратным рейсом везем песок с… вот отсюда, отсыпаем дорожное полотно.

— Твое задание — в ночь с понедельника на вторник, в четыре пятьдесят утра стоять вот здесь, за двадцать метров от перекрестка, с работающим дизелем…

В четыре двадцать Валера разгрузился, дернул машину пару раз, чтобы высыпался весь песок и, уже на ходу опуская кузов, двинулся в сторону карьера. Однако не доехал, выключил фонари и резко свернул в переулок. Груженый, с песком, он проскочил маршрут быстрее обычного, чтобы оторваться от Николая, 13–26, который ездил следующим за ним, и потому сумел исчезнуть незаметно.

До назначенного перекрестка ехать было примерно семь минут. Валера остановил КамАЗ на пустыре, не доезжая километра. Здесь у него с вечера было приготовлен сверток — за наполовину разворованным забором вокруг какого-то долгостроя. Огляделся по сторонам, никого не увидел, вытащил из-за забора гнилой мешок. Внутри, завернутые в целлофан, лежали два номера — передний и задний, скрученная трубочкой бумага, рулончик липкой ленты и даже ножницы. Гаечные ключи он специально не готовил — это добро у порядочного шофера всегда в машине, тут никто не прицепится.

Он быстро сменил оба номера, потом прикрыл бумагой надписи «Автопредприятие Метростроя» на дверцах кабины и аккуратно закрепил бумагу липучкой. Прогладил ленту, чтобы везде прихватила, а то на ходу может ветром отодрать. Бумага была синяя, почти точно под цвет кабины, ночью разницу никто не заметит.

Глянул на часы — минут шесть ещё в запасе. Положил ключи в бардачок, взял большую отвертку, обошел колеса, выковырял щебенку, застрявшую кое-где между шашками протектора. Незачем особенные следы оставлять, резина и так не новая, если начнут докапываться, могут найти. Что-что, а такие тонкости он знал. Детективные книжки все читают, только всем важно знать, что наши ихних поймали, а Валеру больше интересовало, как именно удается найти и поймать, когда люди с головой вроде бы все продумали и предусмотрели, а сыщики все равно ухитряются иголку в стоге сена разыскать… Ладно, то, допустим, в книжках, а в жизни не всегда, но Валера понимал, что рассчитывать человек должен не на везуху, а на себя. Кто сделал все возможное сам, тому и удача улыбнуться может…

Сел в кабину, ещё раз огляделся, не осталось ли что незакрепленное, и застегнул ремень. Над ним весь гараж посмеивался из-за этого ремня, но он отвечал всегда одинаково: «Если я убьюсь, ты моих детей вырастишь?» Сам купил ремни, сам поставил — и на своем месте, и на пассажирском, и если сажал кого, заставлял пристегиваться. И никогда никому не рассказывал, как ещё совсем молодым повез девушку кататься на «жигулях» и столкнулся с пьяным на «Волге». Конечно, непристегнутые ехали. Сам-то вовремя отреагировал, уперся руками в баранку, а девушка выбила головой лобовое стекло, повредила шейные позвонки и на всю жизнь осталась калекой… После того случая месяц не мог за руль сесть, хотел вообще из водителей уйти, но зарабатывать все-таки надо…

На месте он оказался точно в назначенное время. Выключил фары, два раза мигнул подфарниками. Впереди коротко вспыхнул огонек, похоже, от спички, засветилась сигарета. С ночи было пасмурно, рассвет запаздывал, Валера едва различал поперечную улицу впереди и темный высокий забор на другой стороне.

Ждать было противно, сильно колотилось сердце, на лбу и на висках проступал пот. В кабине воняло, совсем дерьмовую солярку вчера залил, что ли? Да нет, движок тянул нормально. Нервы, наверное…

Сигарета на той стороне начала смещаться в левую сторону, вот уже почти поравнялась с углом, сейчас скроется… Валера моргнул подфарниками. Огонек остановился.

Теперь пот уже заливал всего, и под мышками, и по хребту. Начала ныть спина — Валера не сразу сообразил, что упирается руками в баранку, а телом вжимается в спинку сиденья. Перевел дух, чуть расслабился. Ну чего ты, чего? Обещал же Ричард, что никаких трупов! Э-э, жалко ему пообещать, что ли? Нет, если мужчина пообещал, значит, так и будет. Руслан честь знает. Надо будет убить — прямо скажет, втемную не пошлет…

Наконец огонек впереди засветился чуть ярче, поднялся, опустился… Валера выжал сцепление, воткнул вторую. Покачал баранку вправо-влево пощупал люфт. Довернул чуть вправо.

На улице по асфальту потянулась с левой стороны светлая полоса чьи-то фары.

Сигарета впереди снова поднялась и опустилась, потом ещё раз, потом застыла — и вдруг резко полетела в сторону, вправо.

Валера отпустил сцепление — резче обычного, и газу прибавил тоже резче обычного. Одновременно успел включить дальний свет.

КамАЗ прыгнул вперед, вылетел на перекресток и ударил краем буфера в светлую легковушку. Валера даже не успел разглядеть, что за машина, заметил только, что удар пришелся высоко, почти под крышу. Со звоном посыпалось стекло, заскрежетал металл, лучи от фар легковушки метнулись с дороги на ту сторону, на забор и тротуар — и осветили вдали человека с собачонкой…

Валера резко вывернул руль вправо, ударил по тормозам, самосвал развернуло, тряхнуло… Теперь и его фары высветили собачника…

Проскакивая мимо него, Валера полностью вырубил свет. Мелькнули слева освещенные ворота в заборе, ещё сто метров — правый поворот, квартал, ещё раз вправо, теперь потише, включить подфарки, ближний свет, спокойно к тому долгострою…

Все, дело сделано. Быстро сменить номера — и как можно скорее вернуться на линию. И так уже три рейса пропустил…

О том, кто был в машине, он старался не думать. Пусть этоостанется на совести Руслана.

Лейтенант Родионов снял фуражку и обтер пот со лба. Было б c чего потеть, самый конец октября, только рассвело, тут мерзнуть впору… Но все-таки, когда сам в первый раз расследуешь дорожно-транспортное происшествие, поневоле взопреешь. Тем более, такое дурацкое.

Он в двадцатый раз огляделся по сторонам.

«Москвич-2140» светло-серого цвета стоял, уткнувшись левымпередним колесом в бордюрный камень тротуара. Угол к оси дороги — градусов сорок. Крыша сбита набекрень — поехала у тачки крыша, тут у самого скоро поедет… Стойки, конечно, завалены, правая дверца и крыло — вмяты и прочесаны, стекла… Вон, вся дорога в стеклах.

А самое главное — нет тел. Допустим, пассажиров могло и не быть — но водитель-то куда девался? Вылетел при ударе, подхватился и сбежал? Теоретически мог вылететь — левой передней дверцы вообще нет. Только почему дверцы нет?! Он что, с собой её унес, водитель этот? И номеров нет… Ну, допустим… допустим, угнал машину, номера снял, газовал сдуру, залетел под грузовик — тот тоже хорош, выскочил на Т-образный перекресток, на главную дорогу, не осмотревшись… правда, ночь, место глухое, думал, никого не будет в такое время… Все равно, правила есть правила! И главное, не остановился, сволочь, смылся с места ДТП! А помощь оказать жертвам, а сообщить и дождаться прибытия ГАИ? Преступник!

Только где жертвы? С какой скоростью «Москвич» ехал — не установить, тормозного следа нет, ну да, дорога темная, не видел, что тут перекресток, не ожидал опасности. А уклон на улице не настолько большой, чтобы тормозить. Хотя, конечно, уклон есть, надо сказать сержанту, чтобы не забыл занести в протокол… Но если не видел перекрестка и не ждал столкновения, то почему света от грузовика не заметил? И как он уцелел? Вылететь он мог только после удара колеса о бордюр — а его до того крышей бы придавило… или голову снесло… А может, и нет — если был не очень высокого роста и непривязанный… И куда дверца делась?!

— Тарищ лейтенант, — донеслось из-под битой машины, — погляньте на колеса…

Родионов присел, заглянул под «Москвич», куда показывал лучом фонарика младший сержант… как его, все фамилия из головы вылетает… Кривопузенко? Козолупенко? А переспросить неловко… Так что там с колесами?

Да ничего вроде особенного, колеса как колеса.

— Колеса прямо стоят, — деликатно объяснил младший сержант Козупица. У сержанта все-таки это было не первое ДТП, и он уже знал в общих чертах, как должна выглядеть битая машина. Потому и заметил, потому и полез. Сейчас прямо светил фонариком — а лейтенант, салага, смотрит и не видит. Погляньте, трапеция заклинена… Видите, там железки с болтами? Колеса только прямо и могли стоять…

Он выполз наружу, поднялся, подошел к проему на месте левой передней дверцы. Присветил фонариком.

— О, а тяги дверцы целые! Она не сорвалась, её нарочно сняли!

Теперь и Родионов начал соображать.

— Так вы говорите, Козо…

— Козупица я, тарищ лейтенант…

— Ну да, прошу прощения, — торопливо извинился Родионов, — получается, машину специально готовили? А зачем?

— Наверно, чтобы можно было поставить носом в нужную сторону, включить скорость, а после бросить сцепление и выскочить… И акселератор, наверно, дрючком каким-то заклинили, а он при ударе вылетел, надо будет пошукать в салоне… А то б движок заглохнул…

— Но для чего это все?

— Может, какую-то диверсию задумали, там дальше, на повороте, ларек торговый, как раз в него мог «Москвич» врезаться…

— Тоже мне, стратегический объект! — засомневался Родионов.

Козупица смущенно завертел головой.

— Ну не знаю, это я так, придумалось, по автомобилям я что-то соображаю, а это…

У Родионова же в голове оформлялась куда более красивая версия: «Москвич» готовили, чтобы подставить под тот грузовик… например, в порядке мести водителю или хозяину… Но хватило ума промолчать и не выскочить с такой догадкой — она ещё глупее, чем диверсия против ларька с шоколадками и жвачкой. Тем более, попробуй подгадай, когда тот грузовик тут проедет — разве что специально заманили на точный момент… Все равно, тут же до секунды надо время вымерить, упреждение рассчитать… Лезут в голову глупости какие-то. Неловко будет перед капитаном с такими версиями выступать…

Его отвлекло нетерпеливое повизгивание. Только тут Родионов вспомнил о свидетеле.

— Товарищ сержант, а что свидетель показал?

— Говорит, видел тот КамАЗ…

— КамАЗ? Он что, разбирается в машинах?

— А сами спросите.

Родионов двинулся к свидетелю. Мужчина был немолодой, здоровенный и пузатый, а собачонка у него на поводке — совсем никудышная, малявка какая-то лохматая.

— Государственный автоинспектор лейтенант Родионов! — представился лейтенант по всей форме. — А вы, простите?

— Пенсионер Мисочка Антон Антонович! — отрапортовал свидетель. — Я все видел!

— Ну, ну! — подбодрил Родионов.

— Легковушка шла сверху, по прямой, фарами светила. А КамАЗ-самосвал вылетел из переулка, прямо в бок ей стукнул, вывернулся — и наутек! Прямо мне в глаза фарами, Чарлика моего чуть не зацепил, паразит!

— Вы точно видели, что КамАЗ?

— А как же! Кузов рыжий, в косую линейку, а морда темная. Да что я, КамАЗа не отличу?!

— А может, «Татра» или «Вольво»!

— Никак нет, этих я в жизни не видел и не знаю, а КамАЗа знаю! Да вы найдете, сами увидите!

— Найдешь его теперь…

— Так номер же известен! Я лично номер заметил — когда он мимо ворот пивзаводского склада проезжал, там свет яркий. Записывайте! Ваш сержант уже записал, и вы запишите, крепче будет! «Че-Эр 62–00»! «Частное ракло»! Мисочка радостно захохотал. Чарлик поднял лобастую морду и тявкнул.

— Чего-чего частное? — не понял Родионов.

— Ракло! Ты что, ни разу не грамотный? Вор, значит! Точно, жулик, как ударил легковушку, так и смылся сразу, чуть нас с Чарликом не раздавил, там впереди какой-то товарищ стоял, курил — я потому и заметил издали, иначе и не увидел бы, темно ещё было — так он перепугался, бросился удирать, вскочил в машину и уехал!

— Разрешите доложить, тарищ лейтенант, свидетель раньше про товарища не упоминал…

— А чего упоминать, это ж не он легковушку переехал! — сострил Мисочка. Похоже, ему нравилось быть свидетелем, он ни капли не смущался и говорил очень охотно.

— Вы, гражданин, говорите, он на машине уехал?

— А с какой стороны он сел в машину — с тротуара или с дороги, на водительское место? — допытывался сержант.

— А не знаю, я же на самосвал смотрел, а после, когда он скрылся, тогда уже повернулся — увидел, что машина уезжает, красные фонарики.

Родионов хмурил брови. Он что-то не мог припомнить такого кода на государственных номерных знаках — «ЧР».

— Так об этом номере…

— Не сомневайтесь! Ясно видел, я ж дальнозоркий, а возле склада сами видите, какой свет яркий! Номер желтый, буквочки черные — «Че-Эр 62–00», 62 я запомнил, потому что сам живу в шестьдесят второй квартире, а два ноля есть два ноля! Ну и Че-Эр — само собой, частное ракло! Я когда пацаном был, на всех частных машинах такие стояли, а кто в те времена мог машину купить? Только раклы!

Козупица тем временем пробежал к указанному месту и начал там чуть ли не на четвереньках ползать с фонариком. Наконец вернулся.

— Точно, тарищ лейтенант, стоял там автомобиль, предположительно ВАЗ-2101 или 21011, насколько я смог по отпечаткам шин установить. И курящий товарищ был — вот, бычок свежий, предположительно от «примы» или «полета», без фильтра, но на глаз не скажу, он до фабрики выкуренный… А с того места, где он курил — там пепел на асфальте — как раз переулок просматривается, и человек не просто проходил, а стоял там, раз пепел на одном месте…

Родионов задумался — очень уж не хотелось на первом же деле лапки задирать, звать на помощь, но картина ДТП была нетипичная, очень его смущала — и он вытащил рацию и вызвал дежурного по райотделу.

— Товарищ капитан! Связывайтесь с городской ГАИ, пусть наряд высылают, тут что-то странное, похоже на инсценировку… Мы с сержантом будем место происшествия охранять и свидетеля придержим, пока они подъедут… Григорий Степанович, разрешите вопрос: что такое ракло? Свидетель говорит, значит вор…

— Та шо я тебе, словарь? Федоренко и Шошин? В свободное от службы время узнаешь и мне доложишь!

— С интересным вопросом обратился к нам телезритель Родионов… Ракло — чисто чураевское выражение, означающее «вор». Родилось оно в давние времена, когда чураевскую епархию возглавлял иерарх Ираклий. Тогда в нынешнем здании журналистского факультета на Бурсацком спуске располагалась бурса, и учащихся называли «ираклиевцы». Когда вечно голодные бурсаки вырывались на волю, они толпой неслись вниз по спуску, на Вознесенский рынок, и на бегу хватали с прилавков все, что успевали. Поэтому торговки все время поглядывали на спуск и, завидев бегущую толпу, поднимали крик. А поскольку кричать «ираклиевцы бегут» не очень удобно, у них это слово звучало как «ракловцы», а потом сократилось до «раклы»…

Глава 10 Дорогая, сходи на свидание

Вторник для меня всегда день тяжелый — хуже понедельника. И сегодня тоже: дел накопилось столько, что страшно начинать. А деваться некуда, надо вкалывать, Димину работу делать. Только сейчас мне стало ясно, какой тяжеленный воз он тащит, сколько всего на себя берет. Да и лицо терять не хотелось, стыдно оказаться беспомощной без умного дяди.

Но работа шла, что называется, через пень-колоду. Грыз меня разговор Вэ-А с Петром Петровичем. Черт его знает, может и прав Слон, может, Арсланов и в самом деле что-то затевает? Понятно, хочет конкурента устранить — так он уже давно хочет. Но как конкретно?

И вот ещё вопрос, уже не столь академический — чем грозят нам эти пока непонятные события? С кем сотрудничать вреднее для здоровья — со Слоном или с Петром Петровичем?

Хотя постепенно, из рассказов Стивенса и из собственных впечатлений, у меня начало складываться впечатление, что в Дубове довольно много здравого смысла и осторожности — не станет он уничтожать людей просто так, для профилактики. А СИАМИ? Станет или нет?

Веселенькая работка — рассчитывать, где тебя скорее пристрелят…

Я пялилась в почти пустой лист, который ждал изложения отчета для фирмы «Спектр» — их интересовали законы насчет рекламы и инвестиций в таковую. Господа художники — народ малограмотный. Честно говоря, я тоже, но Дима меня только на черновой работе держит — до выводов пока не допускает. Вот и для «Спектра» главное сам набросал. Мне остались мелочи: вставить ссылки на статьи законов, изложить удобочитаемо и распечатать.

Да, надо делом заняться. Переливать из пустого в порожнее — занятие утомительное и непродуктивное. А за работу хоть деньги платят. И вообще, подружка дорогая, возьми-ка ты себя в руки. У тебя и так проблем — с головой. В смысле, через голову. Хотя, может, и с головой проблемы. Мужчина твой в больнице, куча работы, которую делать надо. А где-то в перерыве и жить хочется. С друзьями общаться, к родителям съездить, к праздникам готовиться…

Проблем до фига, одним словом. И начала я с самой простой — позвонила родителям. У нас заведено, раз в день я им звоню. Узнаю последние новости, мирю Альку с мамой (или с папой). Прямо по телефону. Причем всегда одной и той же фразой: «Из двоих кто-то должен быть умнее». А заодно и добрее.

За отчетный период, к счастью, ничего экстраординарного не произошло. Мама опять заставляла ехать на дачу, я ей клятвенно пообещала, что вот в праздники… Тут же мама медовым голоском поинтересовалась, одна ли я явлюсь. Ну, это мы проходили…

— Не знаю, мам, как сложится. Что у Альки?

Все, можно не слушать — мама сильно недовольна поведением моего младшего брата: и домой является поздно, и с девушками опять не теми знакомится, а ведь ему уже… А ведь давно пора… А ведь положение обязывает…

О положении мама говорит потому, что братик в науку ударился. Поступил в аспирантуру в политехническом, там же на кафедре подрабатывает. Да ещё и практические какие-то с первокурсниками ведет. Пустили козла в огород братец у нас по молоденьким дамам спец.

Я улыбнулась. И пока держалось приличное настроение, набрала Надькин номер. У нее, конечно же, было занято. Положила трубку, решила все-таки поработать. И сразу зазвонил телефон. Она, подружка моя дорогая! А ещё говорят, что телепатии не существует.

Для разгона — обычный разговор: как ты, как Дима, как ты, как Игорь, девочки… Наконец по делу:

— Приезжай ко мне завтра с утра. Часиков в десять. Я девчонок соберу насчет седьмого договориться надо.

Идея насчет седьмого исходила от Надькиного Игоря. Друзей у них море, погода стоит отменная, значит, можно собраться на даче и как следует обмыть если не великую годовщину, то хотя бы старую дружбу.

Но идея — это проще всего. Вот организовать такое мероприятие намного сложнее. Теперь за дело должны взяться женщины: согласовать время, меню (кто что закупает и готовит), транспорт (кто кого подвезет)… Это все непросто утрясти, только мужики до таких мелочей не опускаются и до логического завершения не доводят: «в рабочем порядке», «утрясется». Короче, нам лучше лишний раз встретиться, чем, например, остаться вдруг без сладкого…

Я полезла за ежедневником и сделала соответствующую запись. Теперь мне без склерозника не обойтись — в офисе не сижу сиднем, приходится и по городу мотаться. А даже если в офисе, то наши клиенты случайных встреч и взаимных пересечений не любят — им противопоказано… Впрочем, нам иногда тоже.

К Димке в больницу я опоздала — обещала прийти к шести, но за делами и звонками спохватилась уже в восьмом часу. Как сумасшедшая, выскочила на улицу и понеслась. Конечно, можно и не спешить, из палаты Дима далеко не уйдет, не дальше клумбы во дворе, но он же волнуется… В общем, двигалась я не тем шагом, что подобает леди, тем более, когда у леди сумки такой грузовместимости.

Дима и в самом деле ждал меня на лавочке под фонарем, и, как в давние времена, рядом с ним на лавочке сидела кошка. Я с ней уже познакомилась, она знала, что я своя, но из врожденной благовоспитанности удалилась. Может, подозревала, что сейчас пойдет разговор не для благовоспитанного слуха.

Но Димка повел себя на редкость сдержанно. Подождал, пока ячмокнула его в щеку и скороговоркой отбарабанила рапорт. В моих вестях не было ничего из ряда вон выходящего, поэтому Дима выслушал и пару раз кивнул. И только потом заметил, что если человек пообещал в шесть, то должен прийти хотя бы в четверть седьмого, а если не уверен, что успеет, то лучше перестраховаться и предупредить, а для этого надо хоть чуть-чуть думать наперед…

Я искренне пообещала, что больше не буду, и поспешила перевести разговор на другую тему.

— А что у тебя, Димыч?

— С Петром Петровичем пообщался.

Ну черт подери! Я его о здоровье спрашиваю, что доктора говорят, а этот болван только о делах и думает! Я посчитала про себя до десяти и сказала:

— Родненький, давай сначала. Что говорят врачи?

— Жить буду, говорят. Запустил организм, говорят. Беречься надо, говорят.

Особенно беречься! Как раз тот человек!

— Ладно, все это лирика. Давай к делу. Тебе предстоит свидание с одним мужчиной, оч-чень импозантным.

— Со Слоном? Да пошел он!

— В принципе да, но мы этого ему не скажем.

— Чего ему на этот раз надо?

— На этот раз надо не ему, а нам. Я же тебе сразу хотел рассказать, а ты меня всякими докторами перебила.

Я вздохнула про себя — сколько все-таки терпения с этими мужчинами надо! — и промолчала.

А Дима поведал мне о визите Пэ-Пэ. Причем не как обычно, а как мне надо: а он сказал, а я ответил. Сначала все изложил, а уж потом прокомментировал. Шикарные у Димки мозги, просто великолепные. Если заставить шарики крутиться в нужную сторону.

— И ты, выходит, сразу после ухода Пэ-Пэ позвонил Слону?

— Ну, не сразу. Сначала его «официальные данные» прочитал. Потом подумал немножко… Не знаю, то ли он мне только часть показал, то ли СИАМИ слабо поработала. Ты бы такую информацию за день собрала, максимум за полтора.

— А ты говорил «бабьи сплетни»! — воскликнула я — и тут же прикусила язычок. Сам, по собственной инициативе похвалил, а я тут же с попреком, в другой раз подумает, стоит ли хвалить…

— Так вот, подумал я и решил, что надо Дубова в известность поставить. Сделал сводочку, какие материалы на него есть и какие сплетни ходят. Держи, в больничной тумбочке такое хранить совсем не нужно…

Я забрала у него несколько листков, мелко исписанных с обеих сторон. И впрямь, у меня в сумке им поуютнее будет…

— Значит, передать Слону?

— Ага, он согласился, что ему сюда лучше не ездить. Заберет бумаги у тебя сам, завтра или послезавтра. Позвонит в офис около десяти.

— Пусть звонит, меня в десять на работе не будет! Я к Надежде договорилась пойти. Ничего с ним не станется, подождет, перезвонит ещё раз.

— Ася, запомни: этот господин никого и ничего ждать не будет. Раз ты завтра занята чем-то другим, перезвони ему сегодня.

Я открыла было рот, но Дима оборвал меня:

— Перезвони сегодня и договорись. Это дело, тут личным симпатиям и антипатиям места нет.

— Димочка, противно же!

— Терпи, здоровье дороже. Дальше. Если у него что-то для нас есть, пусть передаст с тобой. И кстати, раз уж будешь у Нади, поспрошай про Дубова.

— А может, лучше у Стивенсов?

— Одно другого не исключает. Нам просто необходим третий комплект информации.

— Считай сама: первый мне сегодня Пэ-Пэ принес, второй Слон обещал. Третий, независимый, — чтобы проверить, кто где врет.

— Хорошо, о повелитель.

— Слушай, забери-ка ты у меня веник!

— Да Петр Петрович от большого ума цветы мне принес. А они пахнут, сволочи, голова кружится.

Мы тихонько встали с лавочки и отправились на второй этаж. Я забрала цветы, поцеловала Диму на прощание и ушла домой.

Противно было — сил нет! Самой Слону звонить! Но Димка велел, значит, надо. Есть у него одна отвратительная черта — он всегда и во всем прав.

Но по дороге немного успокоилась. Решила, что раз встречи с Дубовым все равно не избежать, я назначу её после визита к Наде. Часа за два управлюсь… за два? Черта с два, клади все три… ладно, три, там же у дверей «Арахны» за минуту бумаги Слону передам и пойду спокойно работать. Может, даже подвезет до офиса. С паршивого слона хоть шерсти клок…

И только возле Дворца бракосочетания мне пришла в голову мысль, которую Димка выложил бы мгновенно: а что, Слону обязательно знать, что ты ходишь к Надежде в «Арахну»?

Глава 11 Слоновьи нежности

И не в том кайф, что на работу с утра не надо, а в том, что отчитываться не перед кем. Господина я о своих передвижениях предупредила, в офис позвонила и на автоответчик ценные указания для коллектива надиктовала. И все это не вылезая из халата и тапочек. Отличный у Димы район — до всего рукой подать. В смысле неторопливо ножками дойти. Раньше мне к Надежде приходилось ровно пятьдесят две минуты в интенсивном темпе добираться, если из дому. А теперь — четверть часика мимо базара, через скверик, мимо института электроники и прямо в двери любимой «Арахны».

Я нанесла на лицо последние штрихи молодости, сунула в сумку зонтик и заперла дверь. По дороге мысленно просмотрела свое расписание на сегодня: до двенадцати у Нади, потом Слон подъедет за документами. В три девочка Саша должна привести комплексного клиента, в пять ненадолго заскочит Виталик из ОВИРа. Вроде сегодня должна успеть в больницу к шести.

Проходя через базарчик, накупила для Димы фруктов. И ещё йогуртов ореховых. В общем, привела себя в нормальное сумчатое состояние. И уже на пороге Надиной фирмы сообразила, что можно было все покупки к Диме домой занести, а не таскать с собой — всего-то перекресток перейти…

Сказать, что совещание прошло нормально — значит, ничего не сказать. Девчонки не виделись друг с другом давно, недели три. А Свету Левченко я вообще с Нового года не встречала. Поэтому с полчаса мы просто сплетничали — мужья, дети, работа… Наконец Пална взяла разговор в свои руки. И мы за час расписали меню, кто что берет. Кто кого подвозит. И вообще… Все-таки два дня на природе — многое предусмотреть надо. Хотя, честно говоря, от дачи до города на машине всего минут двадцать… Но собирались мы как на Северный полюс — в смысле ничего не забыть.

Я вышла из офиса и посмотрела на часы… Ни два, ни полтора. До рандеву со Слоном двадцать пять минут. Что, явиться заранее? Много чести. Можно к Димке домой сумки занести, но тогда как бы не опоздать… Ничего, подождет! Я дама или что?

Но на всякий случай шаг ускорила. Сумки занесла и почти не опаздывая (минуты четыре, делов-то!), появилась у «Калинки».

«Вольво» Дубова уже стояло на месте. Импозантная фигура хозяина заполняла (и даже слегка переполняла) пассажирское сиденье рядом с водителем, уже известным мне Антоном. Кстати, все шестерки у него на «А» Алексей, Анатолий, Антон — зато всегда на «вы» и всегда только полным именем. Вроде бы подчеркивает уважение, но больше похоже, что не желают их сиятельство унижаться до фамильярности.

Антон меня заметил, выскочил из машины, заднюю дверцу распахнул — и все с улыбкой. Школа! Я опустилась на сиденье и приготовилась передавать Слону бумаги.

А он таким барственным движением рукой повел:

— Не торопитесь, Анна Георгиевна.

— Я столик в «Лесном» заказал. Вы же ещё не обедали?

— Да рановато вроде.

Обед для меня — это где-то часов в восемь вечера. А все остальное перекусоны разной степени легкости.

— Час дня. Самое время. Поехали. А документами позже обменяемся…

Не выскакивать же из машины на ходу! Я откинулась на спинку и бездумно уставилась в окошко.

Мы направились к выезду из города на север по Половецкому шоссе. Ехали недолго — минут десять. Прямо на развилке трассы стоит знаменитый кабак кафе «Лесное». Раньше его «Домик лесника» называли, потом ещё как-то… Однако знаменито это место своей кухней, а вовсе не названием. Поэтому сюда вся местная круть из города приезжает.

А столик, значит, Слон заранее заказал. Ладно, на шару и покутить можно. До нас пока американская эмансипация не дошла, за себя платить не придется.

Под изобильный обед (и слоны любят простые радости жизни) мы обменялись документами. Я отдала Дубову Димин манускрипт, а он мне несколько листков, отпечатанных на принтере. Я сделала вид, что мне эта тема совершенно не интересна — пусть Вэ-А разбирается.

Беседа шла на нейтральные темы — вроде погоды, урожая яблок и прочих благословенных плодов. Слон меня то по ручке похлопает, то за локоток возьмет… Старается обаять, одним словом. Или снимает, что то же самое… Изящно так, по-слоновьи.

Тут уж я свое вузовское прошлое вспомнила. Нас в группе всего шесть девчонок было, а мальчишек — двадцать штук. Поэтому я научилась и кокетничать, ничего не обещая, и самые зверские ругательства выслушивать, не моргнув глазом.

Пригодился опыт — сижу невозмутимая, как статуя, улыбаюсь. Деловито улыбаюсь. На часы поглядываю, хоть на самом деле и не тороплюсь никуда.

А он не видит. Или делает вид, что не видит. Беседу продолжает. И, паршивец такой, расспрашивает меня о прошлом, да как я с Димой познакомилась, да как в «Татьяне» работала.

Смотрю я, а глазоньки у Слона внима-ательные, а вопросики целеустремленные и настойчивые. Ну погоди, Слоняра! Я тебя сейчас сведениями так завалю, за неделю не выплывешь. И начала я ему всякие истории из своей бурной карьеры свахи сливать. За все два года. Подробно и со вкусом. А память у меня профессиональная.

Терпит, слушает. В ударных местах улыбается.

Так до самого кофе и добеседовались. Я на часы уже не демонстративно, а беспокойно поглядываю — время-то к половине третьего подбирается, мне ещё в офис попасть надо, а он разливается соловьем… Слоновейчик…

Борис Олегович не прекращал монолога — а сам решал сложную этически-производственную задачу. С одной стороны, пигалица ему была ясна, как на ладони: собеседник ей не по вкусу, разговорподдерживает на профессиональной выучке, на обострения не идет, явные предложения развития подчеркнуто игнорирует и ловко обходит.

С другой стороны — а почему? Настолько увлечена своим партнером? Борис Олегович прекрасно знал, что они в браке не состоят, это проверили между делом, когда выясняли так называемые объективные данные. Возможно, причина именно в этом — партнер к ней ничем не привязан, в любой момент может и исчезнуть, так что надо удерживать. Состояние рыбака, который подсек крупную рыбу на легкую снасть и старательно вываживает — ему сейчас наплевать, что рядом плавает рыба куда крупнее… Что ж, нужно обратить внимание рыбака, что не одна на свете, так сказать, рыжая корова… Борис Олегович усмехнулся — ему нравилось играть словами, нравилось смешивать идиомы и образы, иногда получается забавно…

А может, напрямик, нахрапом, кавалерийским наскоком. Тут же внутренний голос решительно воспротивился — и Дубов замер. Он считал себя человеком творческим (именно тем и объяснял собственные успехи и достижения). Творчество же, как убедительно показано в специальных трудах, процесс слабо формализуемый, протекающий «en masse» за рамками логики. Творческие решения в широком смысле — плоды интуиции и озарений. И хоть говорят, что «информация — мать интуиции», но кроме матери время от времени нужен и отец. И потому Борис Олегович был чуток к подсказкам внутреннего голоса.

Итак, напор противопоказан. Тем не менее… Нет. В конце концов, есть ведь и производственная сторона, так можно делу повредить. Отчего же повредить? Личные симпатии только подстегнут служебное рвение… И тут до Дубова дошло: пока что он столкнулся только с личными антипатиями! А почему?

Господи, да потому, что дамочка-то воспитана в старых нравах! На моральном кодексе строителя коммунизма. А деловую и прожженную только разыгрывает — начала в тот вечер, когда надо было спасать жизнь, и теперь вынуждена поддерживать образ. Сама же — существо благородное и альтруистичное. Неужели в наше время можно быть такой наивной.

Слон улыбнулся — с удовлетворением и облегчением. Когда объект точно классифицирован, уже не требуется прозрений и озарений. Настает черед отработанных технологических рецептов.

Слон вдруг переменился. Вздохнул, выпрямился в кресле, мягко, даже застенчиво как-то улыбнулся, и проговорил совсем другим тоном:

— Эх, Анна Георгиевна, приятно все-таки иногда отпустить вожжи. Надеюсь, вы понимаете, что я ни в малейшей степени не посягал на вашу… э-э… женскую честь. Просто общество привлекательной дамы и весь антураж… пробудились старые рефлексы… В конце концов, надо иногда хоть чем-то отвлечься от забот, снять стресс… А сам процесс ухаживания несет в себе не меньше радостей, чем его, так сказать, номинальная цель, не случайно в рыцарские времена… Не обижайтесь, если я в чем-то показался вам бестактным. И не смотрите на часы — не напоминайте о прозаических заботах…

Он снял очки в черепаховой оправе, двумя пальцами потер глаза — и в первый раз за все время знакомства я увидела в нем живого человека… И, признаюсь честно, на одну крохотную минуточку мне стало жаль, что этот человек не посягает на мою… э-э… женскую честь.

Очки снова вернулись на место, но глаза за ними уже не были ни ироничными, ни маслеными. В них светилась озабоченность и сосредоточенность.

— Анна Георгиевна, все внимание — на Арсланова. Это очень опасная фигура. Рэкет, проституция, наркотики дают ему втрое больше дохода, чем легальные источники — банк и торговля. Пока что ему не удается довести свою организацию до уровня мафии — он не сумел купить людей на достаточно высоких постах. Но, как говорится, panta rhei — все течет… Все меняется… Я с ужасом думаю, куда может привести нас с вами и весь город какое-либо внезапное изменение, случайное или нет…

Его тревога была мне вполне понятна — я даже на миг ощутила к нему сочувствие. Но тут же во мне взвился трезвый наблюдатель. Слушай его больше, до манохинских наркотиков, между прочим, не Арсланов добирался, а этот мудрый, усталый и озабоченный!

И я мысленно погладила себя по головке, что отказалась отспиртного и за всю трапезу ничего крепче сока не выпила.

Глава 12 Любопытство не порок

Бригадир Алексей поставил машину на Боровиковской, между магазином «Сделай сам» и отелем «Метрополис», носом к Хазарской. Отсюда ему отлично будет виден «вольво» возле «Калинки», когда приедет хозяин. Встреча с госпожой Иващенко у него в тринадцать, значит, появится без двух минут. Хозяин опаздывает, только когда надо поставить клиента на место. И все равно предупредил бы — охрана должна знать.

Иващенко с утра находится в здании НИИ ОП, в фирме «Арахна», у своей знакомой Чуевой, телефон 30-40-50. Должна вот-вот показаться, идти будет пешком, ходу пятнадцать минут, а машину она берет редко.

В 12.47 Алексей заметил в зеркале заднего вида знакомую фигуру. Ветер трепал рыжеватые волосы. Шла Анна Георгиевна легко, хотя в обеих руках несла сумки. Вечно женщины что-то таскают. Им не так важно, чтобы в любую минуту руки были свободны для дела.

Лера шла метров на тридцать позади. Тоже пакет (конечно, в левой руке), батон выглядывает, сумка через плечо. Четко работает. На улице её просто не видно. В трамвае будет рядом с объектом сидеть, а объект её и не вспомнит через минуту. Молодец девушка. Надо будет хозяину похвалить.

На углу Иващенко вдруг свернула правее, перешла улицу наискосок и исчезла из поля зрения. По-видимому, пошла на квартиру Колесникова — она тут уже двое суток ночует, с того дня, как Колесников лег в клинику.

Лера свернула вслед за объектом. Появилась через две минуты, собралась перейти улицу перед машиной Алексея, остановилась на секунду, поглядела налево, приподняла на миг большой палец левой руки — порядок, мол. Значит, Иващенко действительно пошла домой. Лера перешла на другую сторону, остановилась у киоска, поставила пакет на асфальт — отдыхает, витрину разглядывает.

В 12.58, точно по расписанию, возле «Калинки» затормозил «вольво». Антон за рулем, хозяин трубкой дымит. Алик-Живчик на «опеле-рекорде» остановился подальше, у жилого дома напротив Дворца бракосочетания. Один старик говорил, во время оккупации в этом доме был не то штаб немецкий, не то гестапо. Подходящее здание — шесть этажей с лифтом, коридорная система… Саша-Е вышел из «рекорда», закурил.

В 13.05 из-за угла появилась Иващенко — без груза, только сумочка дамская, волосы собраны и подколоты, но одежда та же. Женщины могут сильно изменять внешность — причешется иначе, одежду сменит, а то парик напялит. Была когда-то повальная мода на парики, очень мешала наружному наблюдению. Хорошо, сейчас сошла.

Алексей завел двигатель, оставил на холостых, прогреть. Лера подняла свой пакет с батоном, медленно двинулась вперед. Усталой походкой.

Иващенко процокала мимо Алексея, на машину не глянула даже. Учить вас и учить, в нашей профессии все нужно видеть… Впрочем, это пока неясно надо учить или наоборот…

Подошла к нерегулируемому перекрестку возле Дворца. Переходить здесь непросто, а она, конечно, кинулась через дорогу в самый глупый момент и чуть не попала под «Запорожец» последнего срока службы. Некоторые объекты ведут себя так, словно о правилах дорожного движения в жизни не слышали. В основном по глупости, но есть и хитрые, специально, чтобы выявить наблюдателя, если сдуру кинется следом. Лера не кинулась — видела Алексея, видела ребят в «рекорде».

Антон встретил Иващенко, посадил в машину, вернулся за руль, плавно тронул с места — в левую сторону, на север. Саша-Е бросил окурок в урну (хозяин долго приучал быть аккуратными даже в мелочах), сел в автомобиль, но тут перед носом у «рекорда» дорогу перешла Лера, и Живчик с места не тронулся.

Алексей насторожился — и тоже увидел. Через дорогу, как ошалевший заяц, метнулся молодой парень, пацан даже. Рост 175–180, волосы как будто светлые, очень коротко остриженные, одет по четвертой схеме (кроссовки-ботинки, джинсы, свободная толстая рубаха навыпуск). Дорогу перескочил, головой вертит — то вправо, то влево, руку отставил голосует… Понятное дело, старается одновременно и за удаляющимся «вольво» проследить, и машину поймать, пока Анна Георгиевна не скрылась из виду.

Неприметная «пятерка» тихонько тронулась с места, приостановилась у перекрестка, пропуская движение по главной дороге. Топтун на той стороне увидел, что в машине только водитель, что мигает сигналом поворота, — рукой задергал, головой показывает: давай, мол, давай, вот он я!

«Пятерка» пересекла Хазарскую, свернула налево, тормознула.

— Подвези, браток, тут недалеко!

— Куда ехать? И сколько дашь?

— Да рядом! Это тут, по Хазарской, за парком… Возле завода… Трояку даю!

— Садись, только дверью сильно не стучи, — сказал Алексей. Про себя подумал: «Кто ж тебя, сынок, заставил не своим делом заниматься? Из тебя такой сыщик, как…» Развивать мысль не стал, последнее время решил нецензурных выражений не употреблять — Вера ругает, говорит, Игорек уже повторять пробует. Нехорошо, стыдно перед сыном… Да и хозяин укорял: «Недостойно, Алексей, вы не люмпен».

Сыщик-самоучка по карманам шарит — адрес вроде ищет. А сам все шею тянет, «вольво» высматривает…

«Пятерка» успела к перекрестку возле Выжлятников как раз в тот момент, когда светофор переключился с зеленого на желтый. Еще есть пара секунд, можно газануть и проехать… Но торопиться не будем, пусть клиент проявится.

— Слушай, давай быстрее, друг, тороплюсь я.

«Зеленый ты, братишка, нельзя так раскрываться. Одно слово любитель», — подумал Алексей. Но вслух сказал:

— На тот свет торопишься? Успеешь еще. Вот смотри, видишь, «девятка» влево поворачивает из правого ряда — нарушает. Если бы я сейчас газанул, она бы мне как раз всю правую сторону снесла. Меня, может, только задело бы — перелом или пару трещин. Хотя мог бы и ушибами отделаться. А ты…

— Прости, не учел. Только теперь давай быстрее.

«Опель-рекорд» остановился в левом ряду, на корпус сзади. Алексей покосился в боковое зеркальце. Алик поглядывал на светофор, Саша-Е уставился прямо перед собой деревянными глазами.

Загорелся зеленый. Алексей суетливо — напоказ — воткнул передачу, рванул «пятерку» вперед. Дубовский «вольво» был ещё виден, Антон не спешил. Постепенно нагоняли. Вот уже всего три машины осталось.

— Слышь, друг, ты все-таки не так быстро, а то и в самом деле убьемся.

Алексей пожал плечами:

— Что-то ты, парень, как баба, семь пятниц на неделе у тебя, то быстрей, то не так быстро…

Однако газ сбросил и чуть прижался к обочине. Справа вдоль дороги тянулась шеренга тополей, за ней — трамвайные пути, пустая полоса метров десять и высокий каменный забор завода. Слева — мрачноватый строй дубов. Лес, только не дикий, а высаженный ещё в допотопные времена, в двадцатые, что ли, годы…

Белый «рекорд» висел на хвосте, но держался чуть левее. Впереди показался перекресток — забор кончился, вправо уходила узкая дорога к заводской спортбазе. И вдруг «рекорд» выдвинулся вперед на полкорпуса и стал плавно прижимать «пятерку» к обочине.

— Чего он, чего он?! — задергался пассажир.

Алексей сделал испуганное лицо, резко свернул на боковую дорогу и ударил по газам. Но «рекорд» его мгновенно обошел, вырвался вперед и с заносом затормозил, перегородив дорогу. Алексей тоже нажал на тормоз, причитая:

— Вот мать твою, вот мать…

Из «опеля» вылетел дюжий мужик в черной бороде и надвинутой на глаза кепочке, рванул правую дверцу и за грудки выволок топтуна из машины. Мужик кричал:

— Ты че, гад, за моей бабой гоняешься, а?!

Водитель «опеля», помельче размером, но тоже в черной бороде, оказался возле Алексея, вежливо раскрыл его дверцу, громко сказал:

— Так, братан, извини, что бизнес поломали, на тебе пятеру и вали отсюда!

Справа доносился треск кустов, удаляющиеся выкрики:

— Ну чего ты, чего ты?!

Лера уже сидела в «пятерке». Алексей сдал назад, в два приема развернулся на узкой дороге и заторопился к «Лесному».

В восемнадцать часов Дубов вызвал к себе бригадира Алексея для доклада.

Алексей излагал очень сжато и конкретно:

— В 13.05 Лера обнаружила чужую слежку за госпожой Иващенко. К сожалению, наблюдатель проявился слишком поздно, уже после вашей с ней встречи.

Дубов чуть повел бровью, но промолчал. Алексею нельзя часто выговаривать, слишком казнится.

— Наблюдатель был задержан и допрошен. Гусак Алексей Сергеевич, 1977 года рождения, проживает по улице Бестужева-Рюмина, дом 37…

— Хм… Ваш тезка, мой сосед, — иронически отметил Борис Олегович.

— Сотрудник фирмы «Татьяна». Задание получил от Виктора-второго — это Терещенко Виктор Владимирович, нынешний начальник охраны «Татьяны», 1971 года рождения, Полтавская, 24, квартира 6.

— Такие мальчишки вместо Короля Артура? М-да, теряет марку господин Манохин…

— Терещенко, предположительно, получил приказ на эту слежку от Манохина лично.

— Непродуманный поступок со стороны Манохина, — обронил Дубов и поиграл желваками. — И что же сей юноша успел выследить?

— Место жительства, место работы, регулярные маршруты следования, личности сотрудников, описания внешности отдельных посетителей фирмы, адреса родителей и, предположительно, друзей — два адреса, без номеров квартир и фамилий. Наблюдения вел с 14 октября, в одиночку, без сменщика.

— Дилетанты… Что же вы его раньше не засекли?

— Хитрый. Лера его приметила ещё два дня назад, когда начала работать по Иващенко — он чинил во дворе фирмы АСДИК четыреста седьмой «Москвич». Там постоянно люди возятся с машинами, гаражики-сараюшки. А сегодня поймала на горячем.

— Поблагодарите от моего имени… Кто проводил допрос?

— Вам не кажется, Алексей, что братья Евженко несколько… м-м… грубоваты?

— Не беспокойтесь, Борис Олегович, клиент через неделю будет бегать.

— Надеюсь, не за Анной Георгиевной… Но, между прочим, охрану вы от меня отвлекли, Алексей.

— На три минуты двадцать секунд. Виноват, Борис Олегович. Ситуация потребовала.

— Полагаю. Тем не менее, не будем считать это прецедентом, Алексей…

И достаточно. Алексей ревностен и чуток. В данном случае чутье подсказало ему правильное решение.

Вечером в четверг Манохин пришел домой поздно, гораздо позже обычного. Валентина уже и злиться перестала — всерьез обеспокоилась, не случилось ли с мужем чего.

Измены она не боялась. Но у Евгения Борисовича стало пошаливать сердце. Вот это и тревожило.

Когда, наконец, щелкнул замок, она выскочила в коридор — ибессильно прислонилась к двери: муж как ни в чем не бывало снимал туфли.

— И где ты, друг мой дорогой, ошивался?

— В больнице был. У сотрудника.

— Не до того было.

— Что-то ты мне не нравишься. Выпил, что ли?

— Немного. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь. И с чего это тебя к бутылке потянуло? С какой такой радости?

— Без радости, Валь. С родственниками сотрудника пришлось выпить.

Валентина опешила. Ее Манохин, человек безмерно щепетильный относительно табели о рангах, вдруг хлещет водяру с какими-то родственниками какого-то сотрудника! Что-то стряслось!

Ну хоть тут порядок — и Валентина Дмитриевна отправилась на кухню, в который уже раз за вечер подогревать ужин.

Пока она гремела сковородками, появился Манохин, одетый по-домашнему. Свято уважая заповедь насчет сердца мужчины, путь к которому лежит через желудок, Валя терпела с расспросами, пока муж не отставил пустую тарелку.

Потом заварила две чашки чаю покрепче, придвинула к Евгению варенье и присела на соседний стул.

— Расскажи-ка ты мне поподробнее. Что за сотрудник? Какие родственники? И с каких делов ты с ними водочку потреблял?

— Не водочку, а коньяк. А потреблял потому, что надо было.

— Ты лучше скажи, что за сотрудник? Уж не главбух ли твой в больницу загремел?

— Да пока миловал Бог… В больницу загремел один парнишка, новенький, из юротдела.

— Опять охрана дурака валяет? И во что этот парнишка вляпался?

— Избили его. Хорошо избили.

— А ты чего сочувствовать полез?

— Избили при выполнении задания. Моего задания.

— Прости, милый, я что-то не понимаю. С каких пор ты стал своим гориллам задания раздавать? Что, Виктора-второго тоже убили? Или он уволился? Да что происходит у тебя в лавке, черт подери?! — Последние полгода нелегко дались Валентине Дмитриевне, ей стало изменять профессиональное спокойствие. Вот и сейчас голос прозвучал излишне громко.

— Не ори! Сам в делах своих разберусь. Не лезь!

Валентина вскочила, будто её током ударило. «Не лезь!» Не было ещё такого, чтобы Манохин на неё голос повысил. И за что?!

— Не лезь?! Тебя полночи дома нет, в офисе нет, мобильник не отвечает, я все больницы, все морги обзвонила, милицию — не случилось ли с тобой чего-нибудь, не прихватило ли сердце, а ты теперь мне глотку затыкаешь?! Из-за какого-то сопляка орешь на меня? Скотина!

Валентина так хлопнула рукой по столу, что самой стало больно. Убежала в спальню, грохнула дверью. «Сколько можно сдерживаться, я что, не человек?» На глазах закипали слезы.

Но выучка быстро взяла свое: психолог — он и для себя психолог. Чуть успокоилась, вытерла слезы, высморкалась. Ухмыльнулась при виде двух черных пятен от туши на носовом платке. Пора завести черные носовые платки для семейных ссор.

Через пару минут Валентина проглотила таблетку валерьянки. А ещё через пару минут вышла из спальни и вернулась на кухню.

Манохин пялился в беспросветную темень за окном. Чай в чашке остыл, так и не тронутый. Зато в пепельнице дымился уже третий окурок.

Так. Значит, случилось нечто экстраординарное. Чтобы Евгений Борисович курил дома в открытую?

Но сию минуту расспрашивать не стоит. Валентина Дмитриевна взяла рюмку, налила себе немного красного вина, отпила. Еще разочек. Потом закусила ягодкой из варенья. Хлебнула чаю. И все молча, нейтрально, как будто ничего не случилось.

Манохин очнулся. Повернул голову.

— Валюш, извини. Зря я тебя облаял. Дела допекли.

— Женечка, я-то извиню. Только пойми: это ты не меня, ты себя обидел. И кстати, в первый раз уж не помню за сколько лет мы ссоримся из-за работы.

— Я понимаю. Просто плохо мне, очень плохо.

— Милый мой, сейчас мы спокойно во всем разберемся. Только давай сразу договоримся: это просто ра-бо-та. — Последнее слово она произнесла по слогам. — Я очень не хочу, чтобы просто работа мешала нашей жизни. Запомнил?

— Да, в работе могут возникать проблемы. Их надо обдумывать и решать. Но не переживать. Переживания — это занятие для чувствительных дам, а не для деловых людей. А теперь спокойно рассказывай, что произошло. Только факты.

— Избили моего сотрудника, молодого совсем пацана — пришел к нам только два месяца назад. Врачи говорят, что кто-то обработал его очень грамотно — болезненно, но жизненно важные органы не задеты. Переломов нет, печень и почки целы. Лицо отделали так, что еле говорит — губы разбиты, зуба одного нет.

— Нашли его в среду в кустах возле приемного покоя гинекологического отделения четырнадцатой больницы, за заводами, перед Авиагородком, знаешь?

— Собственно, даже не нашли. Кто-то позвонил из города на коммутатор женщина, мол, кровью истекает у вас прямо под приемным покоем.

— Юмор, я так понимаю…

— Уложили на стол, зашили. По документам выяснили, кто такой, где живет. Сообщили в милицию, те нашли родителей. А безутешные папа-мама не в больницу кинулись, а в фирму, бабки качать. Пришлось их в кабак вести, ублажать. Пообещал, дурак, что вытащу парня, лечение оплачу.

— Правильно пообещал. По суду тебе куда дороже обошлось бы производственная травма. А так — по совести поступил, показал великодушие… И без скандала.

— Вот именно! Эти куркули решили меня подоить. Мамаша там особенно старалась: вот мы в суд, вот мы всему народу, пусть весь город знает. Только-только удалось с Мюллером дело замять, не хватало мне новой шумихи. Слава Богу, папочка оказался нормальный жлоб — все забыл ради случая выпить на халяву… Ничего, мамочка после первой тоже подключилась…

— Ну успокойся, с куркулями поладил, будем считать. Но ты хоть разобрался, за что его? Какое задание ты ему дал? Как его звать хоть, мальчика-то?

— А бес его знает, вроде Леша или Леня. Не помню.

— Хорош… Не помнишь, как сотрудников твоих зовут!

— А на фига он мне? Пусть его имя Виктор помнит.

— Ладно. Так что же этот Леша-Леня делал такого, что его избили?

Валентина очень не любила вспоминать историю с Мюллером. И скандал все-таки полностью замять не удалось. И Зою страшно жалко. До сих пор перед глазами вся в слезах, на вокзале… Отправили в Луганск, к родным, денег дали. Бедняга, забитой бабой всю жизнь прожила, мужики всю душу делами своими дурацкими выжгли… И дочку жалко.

В этом вопросе был у Валентины Дмитриевны пунктик — даже не пунктик, а главный пункт мировоззрения. Не относя себя к феминисткам, она была твердо убеждена, что женская шкала ценностей — дети, семья, дом — куда важнее всяких мужских глупостей, что потому именно женщине должен всегда принадлежать решающий голос, а иначе остается она всю жизнь существом забитым и бесправным, безгласной рабой…

И только следующие слова мужа, чудовищно безумные, вернули Валю в нынешний вечер.

— Да велел я за вашей бывшей, Иващенко, последить… Вдругрешит воспоминаниями с кем-то поделиться. И вообще зажилась она на этом свете. На неё глядя и другие оборзеют.

Несколько секунд Валентина только беззвучно раскрывала рот. А потом её прорвало:

— Идиот. Кого ты из себя корчишь?! Господи, какой кретин… Жить надоело?! Сказал же тебе папа — оставь её в покое!

— Папа сказал… — произнес Манохин слегка презрительно.

— Ах, ты ещё на папу хлебало разеваешь?! Да где ты сейчас был бы, если бы не папа? Или за решеткой, или на том свете! Это ты зажился, в долг живешь — папе должен! Папа из-за тебя… ладно, из-за нас… попал к Слону на крючок, а ты…

Валентина вскочила, нервно заходила по кухне. Снова плеснула себе в рюмку — только теперь коньяка. Опрокинула по-мужски. Опять зашагала туда-назад.

Отец Валентины, полковник милиции Кучумов, был для дочери не просто высшим авторитетом. Само его существование и должность обеспечивали и ей, и Манохину мощную защиту — далеко не всякий следователь или прокурор стал бы углубляться в делишки дочери и зятя первого зама начальника облуправления внутренних дел. И вовсе не требовалось Кучумову для этого давать указания, говорить хоть слово, да что там говорить — вообще что-то знать. Зато слово отца было для Валентины законом. И когда Слон сунул под нос полковнику ту проклятую видеозапись с рассказом шлюхи, сбежавшей из борделя и прямо обвинявшей Манохина и её с братом Юрой, отцу деваться было некогда, он уступил шантажу, стал пешкой в руках Дубова, лишь бы выручить детей… Вот в этом видела Валентина Дмитриевна свою вину, свою и мужа, и дала себе зарок: больше никак папу в жизни не подведу. А теперь Женька безмозглый…

Она вдруг резко повернулась:

— А ты, когда задание давал, не подумал, кто Аську прикрывает? На кого она сейчас работает? Ты не подумал, кому можешь дорожку перебежать? Ты вообще о чем-нибудь подумал?!

Ну что, что с ним говорить, что он сейчас понимает? Если он вообще когда-нибудь что-то понимал! Господи, как давит в висках! Но-шпу выпить, что ли? Нет, медленно действует…

Валя затянулась, второй раз, третий — и почувствовала, как отпускает голову и сердце перестает проламывать грудную клетку. Опустилась на стул.

— Так. Отвечай коротко и по существу. Ты говорил с этим, Лешей, Леней?

— Не говорил, я с родителями…

— Но надо же было узнать, кто его бил и за что!

— Виктор-второй к нему съездил, поговорил.

— Слава Богу, хоть до этого додумались! Ну рассказывай же, что из тебя слова клещами приходится тащить?!

— Сама глотку затыкаешь, — огрызнулся Манохин.

Валентина затянулась ещё пару раз.

— Все. Успокоились. Повторяй слово в слово все, что запомнил.

Манохин, хоть и мог иногда рявкнуть на жену, но не забывал, что в трудные моменты Валентина с отцом всегда оказывались его главным резервом и запасным выходом. Сейчас пьяный кураж постепенно покидал Евгения Борисовича и до него начало доходить, что Валентина, возможно, права, и что успешно выигранная схватка с родителями-куркулями далеко не исчерпала проблему.

— Иващенко была в НИИ ОП. Пешком прошла до Хазарской через сквер, ему тоже пришлось идти пешком. Возле Дворца бракосочетания села в белый «вольво»…

— …номер не то 00–01, не то 10–00…

— И тебе этот номер ничего не говорит? — голос Валентины зазвенел.

Манохин глянул, не понимая.

— Ты что, совсем мозги пропил?! Кто ездит на белом «вольво», номер «а 00–01 ЕТ»? Ты даже этого не знаешь? Слон, Слон на нем ездит!

— Погоди, погоди, — растерянно бормотал Манохин, — он за мной тогда «опель-рекорд» присылал, номер был с семеркой, что ли…

— Это за тобой, шестеркой, он послал «опель» с семеркой! Что, по-твоему, у него одна машина? Даже у тебя во дворе фирмы четыре штуки стоит! Господи, весь город…

Валентина оборвала себя. Помолчала, ещё раз затянулась, выпустила дым через нос.

— Что дальше было?

— Леша схватил какую-то тачку, поехал следом, но их притер и остановил белый «опель-рекорд»…

Тут и Манохин запнулся. Перевел дух, продолжил:

— Его вытащили из машины, стали кричать, зачем он за чьей-то женой следит, загнали в кусты, били и выспрашивали. Он все сказал, что знал, щенок…

Валентина презрительно скривилась. На языке уже вертелось «Ты бы на его месте ещё не то сказал», но вовремя сдержалась.

— Кто угодно сказал бы. Тем более мальчишка, который не понимает важности дела. Ладно, это все?

Манохин молча кивнул.

— Итак, тебе прямо было сказано: не трогай женщину. Сказано было, что так велел Слон, который и нас с тобой за глотку взял, и отца. А ты решил, что всех хитрее, — и вот теперь Слон знает, что его требование не выполнено. Настройся, что с этого дня начнешь ему отстегивать не десять процентов, а двадцать. И наше счастье, если обойдется деньгами, если не появятся новые трупы. Например, твой и мой…

Валентина снова встала, прошлась по кухне. Она кипела.

«Ну почему мужики вечно такие самонадеянные болваны?! Ладно, ты решил что-то сделать — допустим. Но сперва хоть совета спроси. Не у меня, если дурой считаешь, у папы. Уж в чем-чем, а в слежке он получше тебя разбирается, да и мозгов у него — дай тебе Бог половину, муженек милый… Послушал бы умного совета, глядишь, на одну проблему меньше решать пришлось бы…»

Всю жизнь она знала, что за спиной у неё мудрый и всесильный папа, и хотя с детских лет приучена была, что на папиной служебной машине ей ездить нельзя и что иметь такого папу — не привилегия, а дополнительные обязанности, но ощущение прикрытой спины позволяло ей жить спокойно, уверенно и смело. И сейчас она, не признаваясь себе, верила, что папа все уладит и что на этот раз обойдется без трупов. А что мужу сказала — так и надо, иначе не прочувствует.

— Ладно, Евгений, думаю, ты что-то понял. Но сейчас, среди ночи, такого дела не решишь. Завтра я поеду к папе… — Запнулась, пересилила себя, поправилась: — Или вместе поедем, посоветуемся. Может, он придумает, как сделать, чтобы обошлось малой кровью…

Глава 13 КЗОТу вопреки

День бежал за днем. Я быстро привыкла к новому расписанию. Хорошо, вставать можно почти в восемь, не торопиться. Перед работой забежать на базар за витаминами для Вэ-А, потом в больницу. Что-то принести, ненужное забрать. Причем успеть сделать это между девятью и десятью часами — чтобы и доктора поймать, послушать, как на самом деле обстоят дела у моего господина, сам-то разве правду скажет? Он же крутой мужик, жаловаться не приученный… Потом в фирму до вечера — работу делать надо. И, что самое интересное, в срок. Вечером, в шесть-семь, опять к Диме — рапорт сдать, ЦУ на завтра получить и домой. Готовить, убирать, стирать, и прочая, и прочая, и прочая… Интересно, государыня императрица Александра Федоровна «Ариэлем» стирала или «Лотосом»?

За исключением совершенно обалденной среды — так славно было с девками повидаться, на часок забыть обо всем, плюс шикарный обед в «Лесном» (хотя Слон с его неприкрытыми ухаживаниями изрядно портил аппетит), вся неделя так в суете и прошла. Дела, звонки, больница…

Да ещё дедушке Власову регулярные рапорта по вечерам. Димка подумал-подумал, велел про «Лесное» доложить: мол, продолжаем внедрение. Ничего, порадовались дедушка, что-то даже двусмысленно-поощрительное изрекли.

Вот сегодня уже суббота — а я все равно сижу в конторе. Отчеты пишу. В час должна появиться девочка Саша, возможно, вместе со своим младшеньким. Он у неё хоть и пятилетний, но исключительно крупный и очень солидный — в папу. Муж у девочки Саши (тоже отменного роста) — господин очень невозмутимый и очень неторопливый. Как кормленый удав. Ничем его из состояния равновесия не вывести. Сашка резкая, импульсивная, а мужики вдвоем её бурный темперамент уравновешивают.

Сегодня часов до пяти провозимся, никак не меньше. И завтра, хоть воскресенье, тоже придется выйти поработать. Деваться некуда — скоро ноябрьские праздники, щедрое правительство целых четыре дня отвалило. Да и шестое — день рабочий, но предпраздничный, часов с двенадцати народ уже на рабочих местах отмечать начнет. Вот у нас целых пять дней плодотворного труда и выпадет.

Дело даже не в том, что все люди выходные будут. Пусть. Мы-то можем и офис открыть, и даже какие-то бумаги изобретать. Но… Почти весь наш с Надей СИС легче всего (и проще, кстати) найти именно на рабочих местах и по рабочему телефону. А раз праздники — девчонки кто по дачам, кто по гостям. У кого-то дома нет телефона. В общем, не найти человека.

Наш хлеб — информация. И людьми, которые нам её добывают, мы дорожим, зря не беспокоим. До людей не добраться, значит, и до информации тоже. Все логично.

Поэтому я сегодня работаю. Готовлю черновики для Сережи — пусть он их в понедельник в удобочитаемый вид приведет.

Звякнул телефон — Мария Леонидовна вчерашние сообщения передала. Я её сама предупредила, что сегодня можно по телефону и что я буду в офисе. Поохали вместе по поводу испортившейся погоды, пожелали друг другу приятных выходных. Договорились, что я позвоню завтра вечером.

Вспомнилось мне, как нанимали мы наш контактный телефон. Приходит раз Дима и говорит, что нашел полезного сотрудника. Я думала, какого-нибудь опера размером с трехстворчатый шкаф. Но в условленное время пришла к нам милейшая крошечная дама. Голос — чудо, терпения — море и замечательные зеленые глаза, хитрые и добрые. Договорились о режиме работы, об оплате, а потом пошел у нас вольный треп под кофеек. Я поинтересовалась, почему Мария Леонидовна телефонной барышней трудится.

Она объяснила, что её контора замечательная (небезызвестный ГИПРОзавод) не выплачивала своим сотрудникам зарплату уже несколько более года. А потом и вовсе коллектив отправили в отпуск без сохранения содержания. На одну пенсию прожить невозможно. Да и каково человеку, который всю жизнь по восемь часов в день вкалывал, вдруг остановиться на всем скаку и предаться заслуженному отдыху на свои максимальные двадцать семь долларов в месяц.

В общем, дала она объявление в газетке, что предлагает услуги контактного телефона. Раз позвонил какой-то маньяк, другой раз… Потом нормальную работу предложили — принимать заказы на сантехработы, поработала немножко. Стала в трубах разбираться, всякие там дюймы-фитинги. Не то чтобы сильно разбираться, но слова выучила… Фитинги кончились с очередным запоем у господина водопроводчика.

А потом материализовался новый работодатель, некто Вячеслав Романович. Молодой парень, который начал разворачивать хитрое дело — изготовление всякой лепнины из гипса. Технология, то-се… Перспективно, в общем. И объявление дал, что предлагает надомное производство.

Народ на слово «надомное» и клюнул. Звонков было столько, что с ума сойти, человек по двести в день интересовались, как бы озолотиться или, чаще, на хлеб заработать. И с каждым поговорить надо, объяснить, выслушать, посочувствовать.

— Хорошо еще, что я в тонкости не лезла. Только людей на ознакомительную беседу приглашала. И то хватало. Первого клиента принимала ещё в постели — в шесть утра. Последнего — тоже в постели, в двенадцать ночи, — с невинным лицом рассказывала Мария Леонидовна.

В общем, несмотря на относительно приличный заработок, решила она отказаться от лепнины и передала её своей дочери Ире. Та живет рядом, но отдельно. Телефон свой, а нервы пока крепче, потому что моложе.

Да, после такой каторги наши клиенты — просто ангелы. Вежливые, спокойные… И всего пять-семь звонков за день. Санаторий…

Правда, мы Марию Леонидовну жалованьем не обделили. Первые же две недели показали — надежнейшая дама. Ни одного нужного человека не отшугнула, ни одному лишнего слова не сказала и всегда на посту — как 01, 02, 03. И к нам очень прилично относится. В наше сложное время это не пустяк.

Я вытащила из Димкиного стола последние законодательные акты и начала прорабатывать. Куда деваться, надо идти в ногу с творческой мыслью наших поборников добра. Которые не покладая ног придумывают, как своими поборами последнее добро отнять у людей (именно ног в их, так сказать, исходной точке, потому что другим местом таких законов не придумаешь).

Подозревала я, что неделька каторжной получится. Так и вышло. Монотонная такая каторга. И чем больше работы делаешь, тем её становится больше…

Не жалуйся, Анна Георгиевна, не стоит. Никто тебя не пожалеет. Да и не надо. Жизнь хороша. Потому что другой все равно не будет.

Вымотанный за день Кучумов приехал домой только к десяти вечера. Хоть суббота, хоть воскресенье, для милиции предпраздничные дни — всегда самая работа, а теперь ещё эти параллельные демонстрации. Это тебе не радостное шествие охваченных всеобщим подъемом масс. Заявки рассмотреть, маршруты утвердить. Оцепление, черт его подери… И выставить не просто мальчишек срочной службы, а спецподразделения со спецоснащением. Да маршруты так проложить, чтобы демократы и коммунисты не пересекались. Передерутся в лучшем случае. Так мало их — ещё националисты. И не выпустить на улицы невозможно, и глаз с них спускать тоже нельзя. Это не престарелые болтуны, это молодые штурмовики, организованные, обученные и тоже не без оснащения. А всякие панки, рокеры, битлы… Они, конечно, демонстрировать не пойдут, но в Саду могут похулиганить, попортить кровь пенсионерам, для которых 7 ноября — великая годовщина…

В кухне Дмитрий Николаевич увидел Валентину.

— Здравствуй, дочка! Что сидишь — муженек загулял, пришла со стариками время скоротать?

Валя регулярно навещала родителей. Но Кучумов приходил домой поздненько, поэтому видел дочь редко. Обычно жена докладывала, что Валентина прибегала и рассказывала… У неё Валюшка — главная тема; Юрка отрезанный ломоть, дипломат, хорошо, если раз в месяц позвонит из своего Махдена, будь он трижды проклят… Дмитрия Николаевича передернуло.

— Муженек у меня занят трудами праведными — я ещё с утра их с Колькой на дачу отправила, яблоки дособрать. А мне с вами поговорить надо.

Кучумов понял, что поговорить надо с ним, поэтому Валентина и сидит, дожидается. Но на голодный желудок говорить без толку, подождет ещё полчаса. Переоделся, поужинал. Кто хорошо работает, тот ест быстро. Оставили мать на кухне посуду мыть, прошли с дочкой в кабинет.

— Ну, во что там твой Манохин опять вляпался?

Валентина глубоко вздохнула.

— Вижу ведь… Не тяни, говори по делу.

— По делу… Женя решил перестраховаться и организовал слежку за нашей бывшей сотрудницей Иващенко, помнишь? Ну, той, которую преследовал Кононенко. Когда убили его…

— Помню — которая раскрыла ваши махинации. Неописуемая красавица…

Это Дмитрий Николаевич процитировал Дубова — именно так выразился Слон, когда в недоброй памяти первую встречу повествовал с невинной рожей о резне в Садах и намекал, что Иващенко и её напарника трогать нельзя.

— Какая там она красавица!

— Ну-ну, уймись. И что показала слежка?

— У них с её хахалем теперь своя фирма.

— И она встречается со Слоном.

Кучумов побарабанил пальцами по столу.

— И это все, что удалось узнать твоему благоверному болвану?

— Пап, давай без комментариев, ладно? В общем, Женя хотел её контакты проверить… Ну, не проболталась ли…

— Знаешь, дочь, я могу и без комментариев сказать, что твой Евгений просто кретин. Ведь Слон ещё тогда меня прямо предупредил, чтобы её не трогали, а я вам передал. Не просто передал — приказал! А твой… — Кучумов остановился и перевел дыхание, — …муженек…

Он замолчал, переждал минутку. Прошелся по комнате.

— Ладно, раз сама пришла, значит, понимаешь. — Вдруг свел брови, прищурился. — Только, чует мое сердце, это не все…

Валентина проглотила комок в горле.

— Да, не все. Мальчишка, который следил… поймали его…

Пересиливая себя, она рассказала все, что знала, не упустив кровавых подробностей.

Кучумов закурил, выпустил струю дыма под стол.

— Ну спасибо, порадовала… Опять вы меня, детки дорогие, подставили не просто подставили! Слон меня и раньше за глотку держал, а теперь и вовсе не слезет, как же, слова не держу!

Валентина подавленно молчала.

— Ну, поблагодари от меня своего муженька, погладь по заднице, которая у него вместо головы…

— Что — папа? Опять обгадились с головы до ног, а теперь «папа»? Ну когда ты его научишь хоть на один ход вперед думать.

— Пап, неужели ничего нельзя по законной линии сделать? Все-таки избили человека, в больнице лежит…

— Хоть ты-то из себя дурочку не строй! Таких случаев по городу десятки ежедневно, до меня они только общей цифрой доходят, слава Богу… Конечно, будет райотдел заниматься, только что они могут? Искать людей с наклеенными бородами?

— А машина? Он ведь запомнил машину, может, и номер вспомнит…

Теперь Кучумов выпустил дым к потолку.

— Дурак он будет, если вспомнит. Тогда он из больницы прямо в крематорий отправится… Ты Евгению скажи сегодня же, пусть мальчишку немедленно проинструктируют, может, ещё не успел ляпнуть. А если успел пускай говорит, что перепутал, голова, мол, кружилась, а теперь вспомнил яснее… Хотя, думаю, в райотделе у ребят голова не кружится, сами сообразят, когда не надо рыпаться…

Валентина шевельнула было рукой и приоткрыла рот, но отец её оборвал:

— Только глупостей не говори, не хватало ещё мне свою рожувысовывать по такому делу!

Кучумов встал, прошелся по комнате, остановился перед книжным шкафом, бездумно глядя на розовые корешки собрания сочинений Вальтера Скотта.

— Вот что, дочка. Ты у меня девочка умная. И с этой писаной красавицей…

— Иващенко, — буркнула Валя.

— Ну да… не ссорилась до той истории. Личного зла она на тебя держать не может. Иди и извинись перед ней.

— За что? И перед кем?!

— Перед женщиной, которая может твоего отца подвести под монастырь. Благодаря, кстати сказать, твоему мужу. Поэтому извиняйся, падай в ноги… Что хочешь говори, но чтоб было тихо! И все. Делай, как сказано!

Валентина Дмитриевна знала, что после таких слов спорить с отцом бесполезно. И если он сказал, значит, так надо. Хотя унижаться и извиняться перед этой мерзкой предательницей ей хотелось меньше всего.

Глава 14 Катастрофа

В конце осени темнеет рано. На пасмурном небе — ни звездочки. Тучи наползли ещё с утра, долго раздумывали и только сейчас собрались с духом и обронили на лобовое стекло несколько капель дождя.

Водитель светло-серого «Москвича-2140» поежился и довернул ручку стеклоподъемника до упора — тянуло из щели. Сердце вроде болеть перестало, но ещё напоминало о себе, стоило не так шевельнуться. Ничего, пятнадцать минут — и дома.

Автомобиль ехал вниз по Проспекту. Хотя проспектом его назвать сейчас было весьма затруднительно. Проспект — это от слова «перспектива» — широкая прямая улица, которая просматривается из конца в конец. А последние… погоди, это сколько уже? Ну да, шесть лет… у обоих концов дамбы, насыпанной когда-то через Петрову балку, строили выходы из новой станции метро. Объезды вокруг стройплощадок петляли между глухими бетонными заборами, сперва спускаясь на дамбу, а после снова выныривая наверх, на давно остепенившуюся, заросшую высокими тополями часть Проспекта. Да, сорок лет уже, как проложили Проспект через глухую окраину, по-деревенски тихую Саблинку. До сих пор ещё одна улочка здесь именуется «Саблина дача», до сих пор можно услышать искаженную бесконечными пересказами историю про страстную любовь баронессы к красавцу кучеру Саблину, каковому она выстроила уютный домик — скромный, одноэтажный, удивительно пропорциональный. До сих пор стоит, между прочим…

Пора бы уж кончать свистопляску с переименованием улиц. Это же счастье, что город сохранил древнее название, никто и не знает, откуда взялось — одни говорят, от славного козака Чурая, даже портрет в музее висит, изготовленный, впрочем, лет сто пятьдесят назад, другие — просто от речушки Чуры, впадающей в самом центре города в Казачку (стыдно смотреть на эту Чуру, не речка — сточная канава, а знатоки говорят, когда-то имела в глубину одиннадцать метров и под илом ещё и сейчас старинные корабли лежат, чуть ли не с петровских времен… да что там петровские времена, ещё в двадцатые годы так разливалась по весне, что все прибрежные улицы затопляла), третьи же пытаются возвести название к языческой нечистой — или чистой? — силе, от которой до сих пор осталось выражение «Чур меня» и глагол «чураться»…

А-а, браток, попустило сердечко, враз потянуло разливаться мыслью по древу? Лучше уж по сторонам гляди, раз тут оказался, до праздника чуть больше суток осталось, успеют или нет подготовить к пуску новую линию? Сейчас, конечно, времена не те, не пришлет ЦК эмиссара из столицы головы снимать, а все же приятно бы горожанам сделать подарок к празднику…

Да только много по сторонам не увидишь — дождь пока не пошел, но воздух от влаги набух, фары его желтым высвечивают. Уличные фонари не горят — а надо бы. Троллейбусы ведь ездят, машины, да и грузовой автотранспорт работает вовсю — тяжелые КрАЗы везут к новым станциям фигурную тротуарную плитку, бордюрный камень, чернозем, обратным рейсом вывозят строительный мусор — частично за город, на свалку, частично на Кленовую рощу, подсыпают площадку… Ну, собака, хорошо у него голова работает! Пройдоха, конечно, рано или поздно зарвется и сядет, но голова — Дом Советов.

Навстречу «Москвичу» прогрохотал очередной груженый КрАЗ, впереди трюхал по разбитому асфальту другой. В салон потянуло вонючим дизельным выхлопом. Вот тоже проблема — за пять лет машин в городе вдвое больше стало, до черта иномарок с дизелями, а экологи тревогу бьют, говорят, дизель хуже бензинового мотора, хоть угарного газа не дает, зато выбрасывает ядовитые окислы азота и какую-то канцерогенную дрянь. Надо бы подумать, может, хоть часть перевозок, хоть в ночное время перевести на электротягу? Трамвайщики все свои материалы для ремонта путей на грузовых трамваях возят — а не завести ли десяток-другой грузовых троллейбусов? Реальное дело, 713-й и 85-й заводы вместе с «Электротягой» и «Контактором» уже делают троллейбусы — долго ли склепать пару десятков грузовых? Особенно, пока перебои с поставкой стекол из Федерации. Надо бы записать для памяти, пусть отдел гортранспорта проработает вопрос. Если наберется достаточно грузов вдоль существующих линий… точно наберется, все заводы, вокзалы, большие универмаги связаны маршрутами… где-то можно и тупички погрузочно-разгрузочные сделать, или петли, как там у них называется…

Он потянулся правой рукой к прикрепленному под щитком блокноту с ручкой, опустил голову, черкнул пару слов, выпрямился — и вдруг в глаза ударили яркие красные фонари.

Увлекшись раздумьями, он не заметил, как «Москвич» разогнался на спуске и оказался в опасной близости к идущему впереди КрАЗу — а тот начал тормозить перед близким поворотом. Водитель «Москвича» уверенно и энергично нажал на тормоз — совсем недавно делали…

И вдруг машину резко швырнуло влево, в свете фар возникла серой тенью бетонная стенка забора на другой стороне проезда, уходящая в сторону, на поворот. Оттуда прямо в глаза полыхнули встречные фары, надвинулись, он ещё сильнее вдавил педаль тормоза, его швырнуло вперед, на рулевое колесо, в левой стороне груди вспыхнул нестерпимый жар, перед глазами сотнями трещин бесшумно и медленно взорвалось лобовое стекло, медленно рассыпалось сотнями искрящихся алмазов, они ещё медленнее поплыли к нему, поворачиваясь, посверкивая — и не доплыли, затопленные сплошной чернотой…

Водитель КрАЗа перевел дух, с усилием разжал пальцы, вцепившиеся в баранку, откинулся назад и застонал от резкой боли — кажется, ребра сломаны… В глазах до сих пор круги от фар, ослепили, гады, сразу две машины из-за поворота… Во что ж это я врезался? В забор.

Постепенно зрение возвращалось, он смог осмотреться — и только теперь разглядел внизу серую крышу легковушки, неподвижные руки на баранке за выбитым лобовым стеклом… а капот спрятался под буфером, похоже, радиатором в мое колесо уперся… Надо вылезть, посмотреть, что с этим придурком. На закрытом повороте, в тесноте, пошел на обгон, идиот, сам же меня ослепил, теперь из-за него… Все равно, надо посмотреть, может, ему скорая нужна, лишь бы живой остался, все срок меньше…

Он хотел выбраться из-за баранки и сдвинуться по сиденью к правой дверце, не вылезать же на проезжую часть, ещё к кому-то под колеса — но только шелохнулся, как под вздох словно ножом шарахнуло. Лоб обсыпало холодным потом, густо, как росой, он с трудом нашел положение, в котором кололо не так сильно, и нажал на кнопку сигнала.

Между серыми кладбищенскими стенами объезда понесся бесконечный тоскливый вой.

Глава 15 Волны

Я планировала зайти за Димой в больницу около пяти. Может, в шесть. В общем, после работы, как обычно. Честно говоря, он бы и сам отлично дошел до дому, но я понимала, что ему будет приятно. Вот приду я, сложим мы все его склянки-пилюли в сумку и неторопливо уйдем на волю — праздновать и отдыхать от лечения.

Но сегодня утром мои праздничные планы как-то поблекли, да и настроение упало градусов на пять. Еще вчера весь день светило солнышко, чирикали птички. Однако под вечер начало натягивать облака, потом они сомкнулись в серое обложное безобразие. А ночью я услышала отчетливое кап-кап о подоконник. Похоже, праздновать придется под дождем. Не так и страшно, Надина дача в смысле тепла и крыши над головой вполне на уровне. Но что это за шашлыки, если их на сковородке жарить? Профанация.

Я влезла в джинсы и любимый свитер — самый длинный и пушистый. Пока настаивался кофе, быстро пролистала ежедневник. Кроме двух дел, ничего на сегодня не намечено. Даже за готовыми отчетами никто не придет. Закончим сегодняшнюю работу, распущу я счастливый персонал на праздники и уйду сама.

Постой-ка, милая. А куда ты Веника денешь? Четыре дня все-таки офис будет стоять закрытым. Что, пусть зверик по помойкам кормежку ищет? А если прибьет кто? Он же, пушистенький, к людям привык, доверяет. Ну уж нет! Надо его домой взять. Хотя и там его, конечно, оставлять одного нехорошо, но дома хоть еды наготовить можно… Надо с Димой согласовать. Или попросить Резников, чтобы присмотрели? Так они вроде тоже на дачу собрались… Нет, надо как-то эту проблему решить.

Так ни до чего не додумавшись, я ушла в офис. Решила в больницу к Вэ-А по дороге не заходить — если я ему сильно нужна, сам позвонит. Нечего мужчину лишний раз тревожить. Пусть спокойно понаслаждается последним утром в гостеприимных больничных стенах, внутривенными и внутримышечными ласками сестричек, бегают там, халатиками пообтягивались, мужикам внутричерепное давление поднимают…

И конечно, в офисе я оказалась первой. Шварц сейчас, небось, в метро трясется или на ходулях своих по кладбищу через лужи скачет. А Андрей вообще, как все эти господа на колесах, со временем вольно обращается. Если сказал, что приедет к десяти, значит, минут десять туда-сюда, или опоздает, или ждать будет. Я в этом уже столько раз убеждалась. Никогда его вовремя нет… А может, для него это и есть вовремя, может, это только я с чужим временем привыкла считаться и вечно на транспорт допуск даю. Что ему подождать десять минут, он под крышей, над ним не каплет и музычка в колонках орет, а что кто-то под дождем мокнет, ему плевать…

В общем, вожусь я в офисе — зверю еду в мисочку положила, ничего, сожрал, не побрезговал. Чует, что Димки не дождется. Включила кофейник, бумаги разбираю… Господин позвонил, после обхода удосужился до телефона добраться. Поговорили. Ничего, голос бодрый, хоть и буркнул что-то там про погоду. Насчет кота сказал, что проблемы здесь никакой нет, берем домой. Выдал ЦУ — где искать синее пластмассовое ведро, в котором транспортировать до дому млекопитающее. Я, правда, подумала, что Веник и на руках прекрасно доехал бы, но спорить не стала.

Около одиннадцати позвонила Надька, вообще вконец расстроенная. И дожди пошли, и у Игоря сердце прихватило, и Ларка приехать не сможет — на работе все праздники торчать придется. Я даже удивилась — с чего бы это такое трудолюбие?

— Ты что, ничего не знаешь?!

— А что я такое особенное должна знать?

— Ну подруга, ты просто чудо в перьях! Мэр, Коваль, в автокатастрофе погиб!

Я захлопала глазами, пробормотала:

— Ни фига себе подарочек к праздничку…

— А ты откуда узнала?

— Так от Ларки же! Она же в мэрии работает, их с утра всех под ружье…

— Так это не сегодня случилось?

— Нет, конечно. Еще вчера вечером. Тело в десятом часу нашли.

Да, Надежда Пална не знает только одного — где господь Бог в данный момент находится. Все остальные сведения приходят к ней в первую очередь.

— Так что, все отменяется?

— Не все, только дача. Мы всех ждем в семь вечера у нас дома, сможете?

— Сможем. Синенькие я приготовила. И ещё лобио сверх плана.

— Класс. И шампанского бутылочку прихвати. И Вадима, конечно. Он из своего лазарета выбраться сможет?

— Я его сегодня домой заберу. Только пить он, скорее всего, не будет.

— Нам больше останется. А ему я компотик сварю. Он малинку любит?

— Он все любит. А особенно внимание.

— Такого мужчину без внимания не оставим, Анна Георгиевна, будьте бдительны! Ладно, до завтра. Жаль, Ларки не будет. И наполеона, значит, тоже.

— Ага, целую. До завтра.

Трубку я положила, честно говоря, с облегчением. Ничего, обойдусь без Ларкиного наполеона, вечно у неё коржи сухие, в последнюю минуту печет, не понимает, что надо дать постоять, пропитаться… А главное, ехать на два дня за город мне не хотелось.

Еще когда на работу шла, глухое раздражение почувствовала. И с каждым часом зверела все больше. Хотя вроде и не с чего было, а настроение все равно и гнусное, и слезливое, и злое. Причем одновременно.

Налила себе кофе и села к компьютеру — пасьянс пораскладывать, успокоиться, хоть несколько минут ни о чем не думать.

Только не получалось не думать. Мэр погиб… И что же это значит для нашего несчастного города? Говорят, Коваль был деловой человек. Это его стараниями, большей частью, удалось у нас построить третью очередь метро. По слухам, завтра её должны были пускать. А теперь, наверное, опять все застынет… Хотя, может, пару станций и пустят. Или задержат? Нет, наверное, пустят. Не он же один там мрамор клеил и винтики крутил…

Да, приличный человек был. Жалко только, что уже «был». Кого теперь к нашему многострадальному берегу прибьет? А-а, найдется кто-то. Свято место пусто не бывает, было бы корыто, а свиньи найдутся…

А ведь Ковалю совсем мало лет было! Около пятидесяти, а то и меньше. Тогда тем более жалко человека…

Эта новость ухудшила и без того неважное настроение. Я пощелкивала клавишами и постепенно закипала. Работать не хотелось просто катастрофически, прямо руки опускались.

Тут к ноге прислонился мягкий бок — Веник с обхода явился. Мокрый, паразит. Дождь, значит, не прекратился. Муркнул кот возле ноги вопросительно — пущу такого чумазого на колени или нет? Ну конечно же пущу, что с тобой делать?

Зверик вспрыгнул ко мне на джинсы, начал устраиваться — топчется, оставляет мокрые следы. Сейчас вылизываться начнет, не посидит спокойно, наглая морда.

Точно, засуетился, лапку переднюю выставил. Критически осмотрел и начал вдохновенно так розовым шершавым язычком варежку свою обрабатывать.

Смотрю — и чувствую, отвлекаюсь. Никакой фантастики не надо. Вот он, параллельный мир, у тебя на коленях. У людей настроение, у людей мэр погиб, а для него все это пустой звук. Пожрал, погулял, на мягкое-теплое уселся и красоту наводит. Гостей в дом намывает… Интересно, кого первого принесет?

Но первым оказался один из хозяев — Шварц явился. Поставил в угол мокрый зонтик. Подошел, глянул на экран, совет дал. Глупый какой-то. Обернулась я, смотрю: да, господа, а Сережа-то не в себе. Прямо распирает его.

Это уже давно так — в метро сплетен наслушается и нам на хвосте приносит. Вот сейчас новости совсем нестандартные — Серега весь наполнен, до самых краев. Они даже потихоньку выплескиваются через нос. Жалко, что я уже знаю, о чем речь. Испорчу человеку все удовольствие.

— Слушай, Осинка! Что я сейчас слышал!

Однако вежливо повернулась к нему от экрана.

— Мэра нашего, Коваля, убили!

— Да что ты говоришь!

— Точно тебе говорю! И по местным каналам в ящике толькосерьезная музыка. Все передачи поотменяли.

— Вот это уж точно не может быть! И рекламу тоже?

— Нет, — Серега смутился.

Можно подумать, что это он политику на телевидении определяет.

— Реклама идет, значит? А что за музыка?

— Хорошо хоть не «Лебединое озеро».

Мы одновременно усмехнулись — вспомнили август 1991 года. Тогда мы с ним оба в ГИПРОпроме трудились. Надо было видеть, с каким лицом ходил парторг нашей проектной лавки. Маялся без указаний сверху, не знал, кого поддерживать, хотя бы в устной форме, а кого, наоборот, осуждать со всей коммунистической принципиальностью и беспощадностью. А премудрая республиканская столица, как назло, помалкивала. Ждала, куда события повернутся. Не знаю, что у них там среди своих творилось, но по радио и в ящике одну классику крутили, пока ГКЧП благополучно почил в Бозе. Правда, и от таких событий польза бывает — тогда я десять бутылок уксуса закупила. А мама — муки, уж не знаю сколько…

— И что же люди говорят?

Я-то спросила насмешливо, а Сережа ответил на полном серьезе. Он вообще-то не дурак, но всю самостоятельность мышления расходует на «Виндоуз» и «Бэйсик». И хоть понимает, что слухи из метро — почти такой же бред, как слухи из электрички, но на какой-то процент где-то в глубине желудка верит.

— Ну, во-первых, говорят, что он погиб в автокатастрофе. Кроме него, ещё три машины разбились. Одна даже в бетонный столб въехала.

— А как он в катастрофу-то попал?

Шкурка у Веника почти высохла, гладить её было уже приятно, только немного сыро.

— Так в том-то и дело! Ехал он от любовницы. А её муж, моряк Балтийского флота, сейчас на КрАЗе работает, из ревности задавил.

— Ну да. Он же сам из Калининграда.

— Ну что ж, муж из Калининграда — такое бывает.

— Правда, — тут Серега притормозил, — на другой линии по-другому рассказывали. Что Коваль лично принимал станцию «Петровское поле». По-серьезному принимал. Ходил, смотрел, проверял. Он же строитель…

Ну, положим, никакой он не строитель. Он инженер-электрик. Я это точно знаю. Его когда-то, очень давно, из нашего политехнического выперли, и именно с электрофака. Но молчу. «Не любо — не слушай, а врать не мешай».

— Ну, принимал он, значит. И обнаружил, что там разворовали сахалинский мрамор. Вот на него ворюги и ополчились. Чтобы замести следы, взорвали всю станцию — и его убили, и улики уничтожили.

— Непонятно пока, говорят. На исламский след похоже. По взрывчатке определили.

Очень любопытно мне стало, чем же исламская взрывчатка откатолической, например, отличается. Но, оказалось, что это ещё не вся история… с этой линии.

— Взрыв уничтожил залегание геологических слоев. И теперь источник Чураевской воды номер один выльет все сразу, и дамбу вместе с метро смоет не позже, чем завтра к одиннадцати часам.

Надо отдать Сереге должное, в этом месте даже он ухмыльнулся.

— Ну ты смотри, выходит, прямо на праздники угадали!

— Так специально и рассчитали — чтобы демонстрации не было. Движение на Новоалексеевку перекрыли, поэтому надо срочно спички закупать.

— Только знаешь, Сереженька, ты спички в метро не бери, сбегай в обед на базарчик — там в полтора раза дешевле.

— Серьезно? Ты сама видела? А то мне Машка когда ещё велела, а я все забываю.

— А реклама, значит, идет.

— Значит, строй не меняется? Жалко. А то ужасно работать не хочется. Ну ладно, выпей кофе и давай с делами заканчивать.

Но у Сереги случайное упоминание супруги и повелительницы пробудило к жизни ассоциативную память.

— Да! Тут Машка твоему Диме «ломик» передала. Она им свою матушку после операции на ноги поставила.

Я даже поперхнулась.

Он замахал руками:

— Не в этом смысле! Это такая смесь: лимоны, орехи, мед, изюм и курага — сокращенно «л-о-м-и-к»… Хотя, может быть, и наоборот. Но помогает замечательно!

И выдал мне литровую баночку. Тяжеленькую.

— Спасибо огромное, и тебе, и Машке. Передай, не забудь.

— А? Не забуду, я запишу… Она Диму очень уважает. Расстроилась, когда узнала, что он в больнице.

— Ты утешь её — выздоровеет он. Мне врачи обещали.

Сережа кивнул своими лохматыми белокурыми кудрями и вытащил блокнот записать спасибо Машке.

Пока он пил кофе, я все-таки «пирамиду» разложила, за что была награждена электрической музыкой.

Потом мы поменялись местами и вплотную занялись уроками.

Так до самого вечера и пропахали. Приезжал и уезжал Андрей, пришла девочка Саша. Я выдала ей жалованье, которое она же в банке и получила.

Бухгалтера у нас своего нет — Сашка нам все балансы ведет. Отчеты с конфетками в налоговую таскает. Наши кровные, ею же выписанные, в банке получает. А потом уже мы их по ведомости друг дружке раздаем.

Около шести я господ сотрудничков по домам разогнала — к празднику готовиться. Да и самой пора было собираться. Взяла Машкин подарок, сунула в пакет. Вытащила из указанного руководством места синее пластмассовое ведро и устроила в авоське так, чтобы оно на боку лежало, а сетка верх затягивала. А потом взяла сонного Веничку и аккуратненько его внутрь уложила. Он не возражал, посмотрел пытливо и зевнул. Неси, мол, меня, куда хочешь, делай, что хочешь, я тебе доверяю.

А я пошла за господином своим — домой из больницы отводить.

Глава 16 Клянусь, это убийство!

Шестого ноября ровно в десять утра в кабинете у первого зама начальника областного УВД полковника милиции Кучумова звякнул зеленый телефон — прямой городской.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, — мелодично проворковал барственный голос. — Увы, не могу сказать «доброе утро», к сожалению, далеко не доброе нынче утро. Вы, боюсь, не узнаете моего голоса по телефону, напомню, мы с вами разговорились на презентации фильма…

Кучумов отвернул трубку в сторону, прочистил горло. Только Слона сегодня не хватает. Как будто без него хлопот мало… Да ещё про фильм напомнил с чисто слоновьим тактом…

— Здравствуйте, Борис Олегович.

Что в переводе означало: не разыгрывай конспирацию, говори по делу.

— Рад слышать. Понимаю, как вы сегодня загружены, но дело не терпит отлагательства. Нужно срочно переговорить.

Кучумов сцепил зубы, медленно вдохнул, раздувая ноздри, выдохнул.

— Через пятнадцать минут под ивой.

Положил трубку. Побарабанил пальцами по столу. Почему так долго тянул Слон? Почему не явился с претензиями раньше? Ждал, пока я дойду на медленном огне? Добирал улики? Ладно, разговор покажет…

Он снял мундир, повесил на плечики во встроенном шкафу, натянул свитер с высоким воротом, который прикрыл форменную рубашку, сверху надел куртку. Оставались, правда, брюки с красным кантом, но черт с ним. Не лампасы. Пока что.

Вышел из кабинета, бросил секретарше:

— Буду через тридцать минут.

— А если Мирон Александрович позвонит?

— Встреча с информатором. По делу Коваля.

Кучумов перешел через Добролюбовскую и направился к месту встречи по другой стороне. Дубова разглядел издали — тот уже ждал, сидел, откинувшись на спинку скамьи под ивой возле районной библиотеки, листал книгу. Чуть дальше к краю тротуара прижалась неприметная темно-вишневая «пятерка», слегка припыленная. Хватило ума не являться на «вольво»…

Дмитрий Николаевич опустился рядом с Дубовым на скамейку, пожал руку.

Борис Олегович протянул ему книгу:

— Не попадалась на глаза?

Кучумов небрежно пролистал несколько страниц, заглянул в оглавление.

— Здесь все старое, обложку только новую сочинили…

Вернул книгу хозяину, конвертик незаметно сунул во внутренний карман. «Странно, пайку принес, как вроде ничего и не было, — думал он. — Что за хитрый ход?»

— Дмитрий Николаевич! — проговорил Дубов, театрально сведя брови. Простите, что отнимаю время в такой горестный и напряженный день, но безвременно ушедший из жизни Саша Коваль был моим давним и близким другом, и я не успокоюсь, пока подлые убийцы не будут найдены и покараны!

Кучумов опешил. Что это он несет?! Да нет, не тот человек, чтобы без толку выступать. Не-ет, определенно хитрый Слон что-то затеял! Впрочем, пусть приоткроет карты…

— О чем вы, Борис Олегович? Какое убийство? Обыкновенная автокатастрофа, прискорбный случай, конечно, но никакого криминала. Водитель КраЗа, с которым он столкнулся, тоже серьезно пострадал. Переломаны три ребра, пришлось удалить селезенку… Сам Коваль почти не травмирован. По предварительному заключению, причина смерти — остановка сердечной деятельности. Разрыв сердца, как говорится. Увы, реанимировать не удалось…

Дубов сосредоточенно набивал трубку. Долго раскуривал от особой английской трубочной зажигалки — с откидной крышкой и широким пламенем. Наконец выпустил клуб дыма.

— Искусная инсценировка, Дмитрий Николаевич! — отчеканил он. — Клянусь вам, это убийство! Хитро задуманное, безукоризненно осуществленное, демонстративно и нагло приуроченное к празднику вообще, к личному триумфу Саши… сколько души вложил он в эту очередь метро… И не мне вам рассказывать, кому мешал этот кристально честный человек! Поднимите на ноги всех, но найдите улики! Вы должны остановить распоясавшихся дикарей. Ищите руку Арсланова!

На протяжении этого краткого монолога голос Дубова несколько раз менял интонацию, в нем слышалось и негодование, и пафос, но заключительная фраза прозвучала жестко и однозначно: это был приказ.

Но Кучумов не спешил щелкать каблуками. Да, конечно, ты меня за глотку держишь, но все равно завтра разоблачать не кинешься. Теперь, когда Коваль умер, ослабла твоя позиция, господин Слон. Теперь я тебе куда нужнее, чем раньше, и не просто я, а я в своем кресле и верный друг.

— Борис Олегович, можете не сомневаться, искать будем как следует, все-таки первое лицо города, не сопляк какой-нибудь, вздумавший из себя Пинкертона строить… по приказу упрямого болвана…

Тут Кучумов сделал кратчайшую паузу, а Дубов бросил на него взгляд искоса.

— И все же, говорю вам, это просто дорожное происшествие, поверьте моему опыту. Сколько не ищи, а злого умысла не найти и не доказать.

— В таком случае, если вам не удастся найти улики и доказать злой умысел, останется предположить, что на убийц работал человек незаурядного ума и большого опыта — и искать этого человека. И вы будете искать, и вся общественность.

Кучумов вздрогнул. Сказано было более чем ясно: не найдешь компромат на Арсланова — сам пойдешь соучастником и покровителем своих детишек-преступников и их босса, гнусного убийцы Арсланова…

Он поднялся со скамьи.

— Что ж, Борис Олегович, может быть, ваша интуиция зорче, чем милицейская логика. Мы будем искать всеми силами, не отвергая с порога ни одной версии. Это я могу пообещать твердо, и вам, и всей общественности…

Полковник уходил, чуть сутулясь, а Дубов внутренним слухом слышал недосказанные слова: «Но большего не обещаю».

Ах, мерзавец! Ничтожество в погонах! Ты думаешь, без мэра я уже не Слон? Рано зачирикал, ты ещё будешь щелкать каблуками и ножкой шаркать.

Он затянулся ещё раз, выпустил дым и взял себя в руки. Ну что, право, сердиться на человека. Все могут ошибаться. Мы ещё будем больши-ими друзьями, Дмитрий Николаевич!

Глава 17 Удобный случай

Шестой час, но уже темнеет. А может, потому, что дождик целый день то покаплет, то перестанет.

В такую погоду только сумасшедший будет на лавочке сидеть. Но здесь больница совсем другого профиля, сумасшедших не держат, поэтому во дворе было действительно пусто. Только лежали на мокром асфальте квадраты света из окон. Я поднялась по вечерней лестнице — в смысле, по той, где вечером местные входят-выходят, — в отличие от дневной, парадной, и потому вечером всегда закрытой.

Здесь потихоньку от врачей дымили, покашливая, больные. Смотрели в окно — не идет ли кто из близких. А иногда (это я видела сама) господа студенты по этой лестнице с лекций сбегали. Рядом с отделением чернобыльцев теперь кафедра медицинской радиологии. Чтоб было ученым поближе к экспериментальному материалу. Чтоб ножки не били, добираясь до подопытных…

В палате я Диму не нашла. Сосед его, Роман Ильич, не отрываясь от газеты, сообщил, что Вадим Андреич в ординаторской играет с врачами в шахматы.

Я поблагодарила и пошла в ординаторскую. И ничего подобного. Никакими шахматами здесь и не пахло (совсем как в старом анекдоте). Наоборот, господа лекари плюс четверо пациентов горячо обсуждали злободневную тему смерть мэра.

Почему врачей этот вопрос волнует, понять не сложно — чернобыльская клиника находится на балансе города. Пока был у нас порядочный мэр, честный человек (насколько это вообще в политике возможно), клиника скрипела, но работала. А придет на смену нормальный ворюга — и все, привет. Урежут финансирование под лозунгом «лечиться даром — даром лечиться» (вот же придумала какая-то сволочь!), либо совсем больницу закроют.

А что, у нас это запросто. Вот год назад произошла у моей знакомой жизненная драма — муж бросил. Муж у неё тот ещё был, ей бы подумать да порадоваться, а Ольга, умница, решила отравиться, наглоталась таблеток. Мама её вовремя в комнату зашла, вызвала «скорую», свезли в больницу. Одним словом, откачали. Мама сама слегла с сердцем, а к Ольге в больницу ходила я — лекарства таскала, шприцы, даже перчатки резиновые: в больнице ничего нет, все за счет пациента… (Насмотрелась я там, наслушалась всякого. К примеру, такой эпизод: одна юная дама с мужем покушала грибочков, через двое суток пришла в сознание, и первые её слова были «А этому ироду хоть бы хны!» Квинтэссенция супружеской любви. Но это так, к слову.) И вот однажды вижу — стоит заведующая этим самым токсикологическим отделением, единственным на весь город, сама не своя. Курит. Из ноздрей дым, из глаз слезы черные. И что, вы думаете, оказалось? Решают, не закрыть ли больницу на зиму. Нечем платить за отопление.

Наша власть вообще и традиционно отличается особым умом. Специфическим, простой смертной голове недоступным. Вот потому власть они, а не мы с вами.

Как раз эту тему Дима с врачами и обсуждал.

Я дверью тихонько скрипнула, вызвала своего господина, пошли мы в палату — собираться. Сосед уже отбыл, пусто в палате, тихо. Веничек, зайчик, так в ведре и спит. Мы сумки собираем, переговариваемся.

— Дим, а откуда в больнице про смерть Коваля узнали?

— Интерн один у нас, Синицын, ночью на «скорой» дежурил подрабатывал. По рации услышал. Утром здесь всем раззвонил. А что?

И я начала пересказывать версии, которые утром Шварц на хвосте приволок. Особенно Диме понравилось, что «взрыв уничтожил залегание геологических слоев». Он несколько раз с улыбкой повторил эту формулировку.

Мы уже совсем было собрались выйти. Но тут в дверь тихонько постучали — и вошел Слон. Самолично. Собственной величественной персоной.

— Разрешите, Вадим Андреич? Простите, если помешал. Но обстоятельства вынуждают.

Дима молча кивнул.

— Я звонил к вам в офис и домой, но трубку никто не брал, и я понял, что вы здесь и Анна Георгиевна с вами.

— А где ж ей быть? — проворчал под нос Дима.

Помолчали. Смотрю я, а Слон-то, голубчик, нервничает. Это чтобы господин джентльмен Дубов да сел, когда дама стоит?! Да закуривать прямо в палате начал?! Руки подрагивают… Интересное кино…

— Беда в городе, дорогие мои. Большая беда. Погиб Александр Николаевич Коваль, мэр города и мой личный друг.

Опять замолчал. Я на часы поглядывать начала — домой охота. Но Дима мне рукой циферблат прикрыл: сиди, молчи. Еще бы — Слон лично явился. Значит, очень серьезное дело. Иначе сам бы не утруждался, нас к себе вызвал бы.

— Я в горести, Вадим Андреич. Погиб мой друг, благородный и очень приличный человек. Но, как мне удалось выяснить, милиция считает, что это обычный несчастный случай. «Дорожно-транспортное происшествие», как они выражаются. Не верю! Ни единому слову не верю! Есть люди, которым наш мэр был как кость в горле…

«А тебе?» — подумала я.

Дубов продолжал, но почему-то после прекрасно исполненного негодования дальнейшая речь его звучала очень по-деловому.

— Все мы знаем, как сейчас раскрываются убийства, особеннозаказные. Милиции спокойнее и выгоднее представить эту смерть несчастным случаем. На самом деле Коваля убрали. И мне не нужномилицейского следствия, я и так знаю — это Арсланов!

На этом месте Слон сорвался, теперь в голосе послышались истерические нотки:

— Все, больше я его наглость терпеть не намерен! Рано ему считать этот город своей вотчиной!

Однако тут же взял себя в руки:

— Вадим Андреич, мы с вами должны доказать вину этого мерзавца… И, конечно, Анна Георгиевна…

Ты смотри, спохватился, галантность вспомнил — а по делу, выходит, он меня за человека не считает!

— Я заказываю и оплачиваю расследование. Все остальное — побоку. Делайте все что угодно, возможное и невозможное, но Арсланов уйти от возмездия не должен!

Красноречивый обрыв. «Я сказал. Хуг».

Ах ты ж дерьмо, Слоник! Друга у тебя убили! Так чего ж ты не бежишь со вдовой и детьми сидеть? Что же ты сразу уши своего конкурента ищешь?

Если ты друг, ты даже о мести сейчас не подумаешь, ты сейчас слезы должен проливать… Ну не верю я в искреннее отчаяние человека, который на смерти друга хочет конкурента устранить!

Я смотрела на него — и видела насквозь: делайте что угодно, копайте на три метра в глубину, но найдите криминал. А если не найдем? А если не найдете, то слепите!

Димка в таких случаях говорит: «Пенки с дерьма снимает»…

Кстати, мой господин реагировал на речи Дубова поспокойнее. Сочувственно кивал, даже вопросы какие-то задавал. Беремся за заказ, выходит. Только непонятно мне, как мы это делать будем.

Мало сказать, что я кипела. Наверное, я сейчас больше всего была похожа на скороварку — кипит, да под давлением, да у критической точки… Но внешне я старалась себя ничем не выдать. Даже из-под клапана не шипела.

И вот, пока я старалась лишние атмосферы в себе придушить, мысли мои сами совсем в другую сторону пошли. А почему это господин Дубов милиции не доверяет?

А может, он ей вполне доверяет, а нам лапшу на уши вешает?

На смерть Коваля ему, в сущности, наплевать. Цель совсем другая: нашими руками найти компромат на Арсланова — это раз. Если не найдем, то сфабриковать — это два. А потом, когда Арсланова заарканят, на авторов расследования пальчиком показать. Вот, мол, те, кто вас, ментов, обставил. Или — вот, мол, те, кто липовый компромат изготовил. И все. Нам хана. В смысле абсолютно прямом. Ни мне, ни Димке уже не отвертеться, не спрятаться за чьей-то широкой спиной.

И вот так, одним движением расправиться и с конкурентом, и с людьми, которые знают слишком много лишнего.

Что и говорить, случай отличный. Удобнее просто не бывает.

Но здравомыслящая сторона моего «я» все-таки спросила: а зачем всесильному Слону расправляться с нами таким сложным способом? Чего проще: послать Алексея с бригадой, они нас прихлопнут, как комаров…

Господи, да что же такое со мной произошло, что я в каждом событии только подлянку вижу? Ну почему мне не посочувствовать Слону — друга человек потерял все-таки. Почему не помочь ему отомстить за эту смерть? И заодно бандитского главаря посадить. Все-таки Слон более деликатными методами действует, чем Арсланов… Э-э, подруга, а что ты вообще знаешь об Арсланове? Может, тот же Слон про него страшные сказки и распускает. А вот методы Слона тебе уже известны, вспомни, как тряслась в Садах, когда автоматные очереди гремели…

Но эти очереди, между прочим, твою жизнь спасали!

Кажется, я совсем запуталась…

Но тут Дубов встал с койки — собрался уходить. Я уж совсем было открыла рот, чтобы попрощаться, но взгляд Слона упал на наши сумки.

— Давайте, я вас до дому подвезу. Зная наши больницы, ядогадываюсь, что вас, Вадим Андреич, на все праздники отсюда выставляют. И вещей у вас вон сколько, и сами нездоровы.

— Да неловко, право. И ходу тут пятнадцать минут, рядом…

— Может, и рядом, но Анне Георгиевне лишние тяжести носить вредно, да и вам сейчас не нужно.

С чего это мне вдруг стало вредно тяжести носить? А хоть и вредно — он что, сейчас возьмет наши сумки и понесет?

Но сумками занялся появившийся неизвестно откуда Анатолий лакей-горилла Слона. Что ему наши сумки, вон какие мускулы! А все равно противно, когда у такого здоровенного мужика лакейская морда.

И кота я ему нести не дала!

Да… Отличный предпраздничный вечер получился. По телевизору все местные каналы поотменяли фильмы и передачи. Действительно, как Шварц и говорил, только серьезная музыка. Не знаю, была ли днем реклама, но сейчас в перебивках показывали портрет Коваля в черной рамке и произносили высокие слова о том, каким замечательным человеком и прекрасным мэром он был. Что-то частенько наш город громкие смерти начали лихорадить. Летом журналисты, которые напечатали статью, как Ирочку продали в бордель (подозреваю, на тот свет они отправились не без помощи покойного Мюллера), потом исполнительный директор одной знаменитой фирмы, теперь вот мэр.

Об этом даже столичные новости страну оповестили: дали кусочек некролога прямо из нашего телевидения.

Мы с Димой посмотрели этот траур минут шесть и выключили ящик. И обсудить кое-что надо было, и Скрябина с Рахманиновым я переношу с трудом. Мамочка с детства приучила к Моцарту…

После ванны и чая Вэ-А смотрел на мир оптимистично и жаждал работы. Поэтому обсуждение начал он.

— Что, Лиса, хорошего скажешь?

— О Слоне, что ли? А ничего — хорошего ничего.

— А это как с заказом Петра Петровича. И отказаться нельзя, и соглашаться опасно.

— И в чем ты видишь опасность?

Нет, тон не экзаменатора. Просто он так работает: сначала меня выслушает, а потом свое мнение высказывает.

— Кажется мне, что Слон хочет одним ударом двух зайцев убить: и матерьяльчик на Арсланова получить, и нас после этого угробить.

Я повторила Диме все мысли, до которых ещё в больнице дошла. Тогда я как-то сумела паранойю отогнать, но сейчас снова вылезло.

Он слушал, курил, даже местами кивал. А потом говорит:

— Рыженькая, ты права почти во всем. Конечно, отказать Слону нельзя, это не заказ, это приказ. Хоть и обещал оплатить. Но, по-моему, он действительно очень близко к сердцу эту историю принимает. И я вижу тут три возможных причины. Первая — действительно жалко друга: если у дельца мэр города в близких друзьях ходил, его смерть — очень большая потеря. Тут и загорюешь, и отомстить захочешь. Вторая, как ты с ходу просекла, убрать под это дело главного конкурента. Наконец третья возможность: он сам приложил руку к этой смерти и изо всех сил старается свалить её на другого. Нам крайне любопытно, какой из трех вариантов правилен. Отметим, что если виноват Арсланов и получится его разоблачить — так ему и надо. Но в любом случае мы попутно узнаем что-то о нашем спасителе и покровителе — глядишь, и найдем лазейку, чтобы с крючка сорваться.

— И нам тоже такими двуличными быть? Противно…

— А на поводке ходить не противно? Хочешь на волю — терпи.

Я только вздохнула.

— Дальше, насчет опасности. Тут, думаю, ты преувеличиваешь. Если мы добудем нужную информацию, зачем же ему резать курицу, которая несет золотые яйца? А если не добудем…

— Значит, мы не выполнили задания, толку от нас никакого, а в дела влезли, могли узнать что-то лишнее!

Мания преследования во мне не унималась.

Димка пожевал левой щекой, досадливо цокнул языком. Наконец решительно изрек:

— Значит, надо либо добыть нужную информацию, либо доказать абсолютно и несокрушимо, что таковой не существует! Короче: выход один — выполнять приказ всеми силами, как будто… нет, не как будто, а «поскольку» речь идет о жизни и смерти.

Подозреваю, глаза у меня сделались, как у самой большой собаки из сказки Андерсена «Огниво».

— Ладно, когда мы завтра едем?

Этот вопрос выдернул меня из размышлений, как морковку из грядки. Куда едем? Зачем? Ой, он же ещё ничего не знает!

— Димуля, мы никуда не едем. Погода — сам видишь. И потом — эти события… Ларка на работе сидит, как привязанная. Да и тебе, дорогой, совсем не обязательно простуживаться на холодной террасе — не будешь же ты весь день на печке сидеть, правда? В общем, планы поменялись.

— На аналогичный кусок сала?

— Приблизительно. Утро в нашем полном распоряжении. А вечером, часиков в шесть, начнем собираться. Чтобы не позже четверти восьмого быть у Нади дома, на Новоалексеевке.

— С собой что берем — бутылку?

— Я тут приготовила кой-чего — не выбрасывать же.

— Все банки? Лопнем. Тем более, ты ослаблен тяжким недугом.

— Тогда немножко на завтрак оставим.

— Ладно тебе, обжора. Хватит и нам поесть, и с собой взять. Да, ещё с утра надо на базар выйти — Венику рыбки купить.

— Это с утра. А сейчас надо ему доску для когтей сделать. А то он нам тут всю обивку живо украсит бахромой, как индеец племени кикапу.

Вполне возможно. В старопрежние времена мой кот первого поколения так и поступил. А квартировавший у нас на два года раньше хомяк сделал ещё лучше: сбежал из своего домика и прошел через платяной шкаф, насквозь. Ни плащ его не остановил, ни пальто. А пиджакам досталось почему-то сильнее всего. Хомяку, наверное, больше шерсть с лавсаном нравилась, чем натуральный продукт…

Только какого такого племени кикапу? Нет такого племени. Хотя где-то это слово было. И тут я вспомнила: это же «Волшебник изумрудного города»!

Я состроила страшную рожу и загнусавила:

— Кикапу-трикапу! Я Гудвин, великий и ужасный!

Растопырила руки и грозно двинулась на Димку. Он ужасно перепугался и забился в угол дивана.

Кот Инвентарь следил за нами с пониманием и одобрением.

Пришлось оторваться и выставить наглое животное за дверь.

Глава 18 В четыре руки

Кучумов вернулся к себе обозленный и встревоженный. Тварь Слон, ох и тварь! Спасибо, доченька, спасибо, зятек, что ж вы со мной сделали, паршивцы! А-а, и сынок не лучше, тоже шкодливую руку приложил к грязным делишкам… Всю жизнь прожил честно, а теперь…

Но Дмитрий Николаевич был реалистом — работа приучила. Что случилось, то случилось. Конь о четырех ногах, и тот спотыкается. Сам бы, конечно, не споткнулся, есть голова на плечах — но на чужие плечи свою голову не поставишь… Все, хватит убиваться, не баба. Думай, полковник.

Он прошелся по кабинету, остановился перед окном, глядя на осыпающийся сквер. Ивовые листья лежали желтой рябью на воде декоративного бассейна, прозванного за форму «восьмеркой». Не успеешь оглянуться, и в одно прекрасное утро прихватит воду ледком, а листья будут торчать из него загнутыми хвостиками…

Грянул на столе раскатистым звоном прямой телефон начальника управления. Кучумов очнулся, сделал три шага — не бегом, но энергично, снял трубку:

— Ну, Николаич, что там твой друг-приятель наинформировал?

Ох, не паникуй, сказала же Лидия, что звонил, значит, повторила ему, как велено было: встреча с информатором…

— Разговоры в городе, Мирон Александрович. Оказывается, мэра убила кавказская мафия. Частные телестудии, — фантазировал Кучумов на ходу, собираются разослать по городу репортеров, выспрашивать у людей мнения…

Перепелица, как всегда в минуту раздумья, замычал что-тонемелодичное (знатоки утверждали, что имеется в виду «ой зийды, зийды, ясэн мисяцю»), потом сказал:

— Оно, конечно, глупости, я рапорт видел, но активность и оперативность нам сейчас не повредят. Скомандуй Пуляеву, пусть сыскари своих дятлов пошевелят, соседей я о том же сам попрошу — а вы с Белецким сядьте, пораскиньте мозгами. Ты, Дмитрий Николаич, дело Коваля координируй лично.

Перепелица отключился, Дмитрий Николаевич задумчиво похлопал телефонной трубкой по ладони. Все правильно старый жук говорит — найдем или не найдем, а искать надо, притом шумно и энергично. Убийство — глупости, авария — она авария и есть, а поковырять под шумок Арсланова не помешает. Что-то последнее время активизировался. И Слона заодно тоже, известно, кто громче всех кричит «держи вора»… Да, расследовать надо, и дотошно, а что сообщить Слону — будет видно. Да и само расследование можно повернуть по-разному…

Белецкий пришел минут через пятнадцать после звонка.

Хм, заметно изменился Виктор Витальевич за год. Пока у себя в ГАИ командовал, вечно встрепанный был, дергался и матерком не брезговал. А теперь, замом, пускай хоть и третьим, очень посолиднел — что телом, что лицом. И причесан всегда аккуратно, и взгляд спокойный, и голос даже тише стал, а уж лексикон — не придерешься.

Но при всем при том осталось в Белецком главное, на чем в ГАИ вырос до начальника областного управления, да и Перепелицу тем же привлек — энергия, шустрая деловитость и необычайная гибкость ума.

Кучумов по должности был старше, но без нужды разницу не подчеркивал. Вот и сейчас прошел к кожаному дивану, сел, похлопал ладонью рядом.

— Садись, Виталич, покурим да помозгуем — тебе Дед сказал, в чем дело?

Белецкий сел очень ловко — не на краешек, как садится пешка у шишки, но и нагло откидываться на спинку не стал, а свободно оперся локотком на круглый валик.

— В двух словах сказал…

И правильно, Белецкому больше не надо, на ходу соображает. Пошел бы не в милицию, а в жулики — большущим человеком мог стать. Впрочем, он и тут поспевает.

— …а курить я не буду, — продолжал третий, — восемь месяцев как бросил.

— О-о, а я гляжу, что это ты такой румяный и рубашечки форменные на клеш перешиваешь, — не удержался Кучумов.

— У твоего портного, Николаич, выкройку брал, — с ходу отбрил Белецкий.

Посмеялись — коротко так, начало разговору задать.

Помолчали, покивали. Белецкий заметил:

— В кои-то веки за баранку сел, он редко сам ездил. Супруга его куда увереннее водит.

Было за Ковалем покойным такое свойство — очень четко разграничивал: от сих до сих служба, а дальше — частное лицо, такой как все. По службе его на представительском «рено» возили, с шофером и машиной сопровождения, зато в личное время — на собственном «Москвичике» пятнадцатилетней давности, без всякого сопровождения и охраны.

Пора было брать быка за рога. Кучумов бросил осторожно:

— Неприятная история, черт знает что оттуда может выползти. По городу уже дурацкие слухи ходят, мол, Арсланов мэра прикончил…

— А также исламские фундаменталисты, ортодоксы-сионисты и западные националисты!

— А если все-таки… Помнишь, Машеров тоже в ДТП погиб.

Белецкий смотрел на первого служебно-внимательными глазами, и ход мысли Кучумова был виден ему насквозь, как головастик в ручейке. Да, вполне могли мэра прикончить. И кавказские могли, и местные могли, неудобный мэр городу достался — не брал. А технически такое обставить и срежиссировать проще пареной репы. И если взяться, так можно найти кончики. Вот только опасается Кучумов их находить: кто знает, кого следующим в мэрское кресло вынесет и кто при новом мэре в силу войдет?

Сам бы Белецкий подумал минут пять, принял решение — и рискнул. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Бандюг найти, примерно наказать, и по-быстрому, тогда и мэром станет, кто надо. Но тут разворачиваться надо шустро, а Кучумов с Дедом привыкли семь раз отмерить…

Однако на гладком румяном лице Виктора Витальевича все эти мысли никак не отразились. Наоборот, у него сдвинулись брови, поползли кверху домиком, и глазки стали совсем стеклянные.

— Дмитрий Николаич, не путай ты меня в вашу уголовщину. Это твоя линия. Я всю жизнь гаишником был, гаишником и остался, я расследую ДТП — а в тонких делах буду только путаться под ногами. Накручу Гармаша, накручу ребят, привлечем НТО. Если что есть, найдем. Правда, что именно найдем гарантировать заранее не могу. Но… — В глазах у Белецкого промелькнула хитрая искорка, тонкие губы растянулись в улыбке. — На всякий случай есть запасной вариант — независимая научно-техническая экспертиза. Внешняя. Ученые — они умные, они столько всякого знают, что у нас с тобой голова бы лопнула. Они что хочешь найдут и что хочешь объяснят. Такого туману напустят, как надо, так и понимай. Был, помню, случай…

Виктор Витальич вскочил на ноги, для его деятельной натуры и эти десять минут на одном месте были непосильны.

— Слушай, я от тебя в Дальний Кут позвоню?

Кучумов хотел было сказать, что Лидия, мол, вызовет, но Белецкий уже лихо наяривал на кнопочном номеронабирателе. И ответили сразу, как будто его энергия неслась по проводам, сметая все препоны.

— Райотдел? Белецкий говорит! Ну-ка, Галочка, Цимбалюка мне!

Пока Галочка искала Цимбалюка, Кучумов не преминул заметить, мол, надо бы жене Белецкого доложить, что у него в Дальнем Куте имеется знакомая Галочка. Белецкий отмахнулся, отодвинул трубку:

— Я их всех подряд Галочками зову. Ничего, откликаются… Раз из области сказали, что Галочка, значит Галочка. Не упирайтесь, больной, главврач сказал в морг, значит в морг!

Тут же кинул трубку обратно к уху:

— Роланд Хвэдорович, привет! Ты помнишь, лет десять назад ты кума выручал, который аварию сделал? Что, пятнадцать уже? Ну ты гляди, как время летит! Ладно, мне срочно нужны координаты человека, который тебе экспертизу делал! Ну вот, а я тут всем говорю, берите пример с Цимбалюка из Дальнокутска, вот кто всегда все помнит и в момент найти может… Ну так беги домой, найди старые блокноты и перезвони! Только быстро, одна нога здесь, другая там. Ну так скажи Глущенке, чтоб без тебя совещался, нам с Дмитрий Николаичем Кучумовым этот человек позарез нужен. Ладно, перезвони, я сижу жду!

Белецкий бросил трубку, покатился шариком из угла в угол.

— О, то была история! Кум Цимбалюка на новеньком автомобиле — между прочим, тоже «Москвич», помнится — врезался в автобус. Сам ничего, а в автобусе два трупа! Ну, нашел Цимбалюк человека, тот ему такую экспертизу отгрохал, что кума суд оправдал вчистую.

Цимбалюк перезванивать не спешил — то ли у него ноги оказались короткие, и «одна здесь, другая там» никак не получалось, то ли начальник райотдела Глущенко его так сразу с совещания не отпустил… Белецкий дергался, поминутно поглядывал на часы, и Кучумов наконец его отправил.

Уже после семнадцати запарившийся за день и частично утративший свой лоск Белецкий снова появился в кабинете Кучумова.

— Так, Дмитрий Николаевич! Человека зовут Борис Иосифович Школьник, сорокового года рождения, доцент из автодорожного. Телефон, адрес есть… только сейчас его нет дома, будет вечером, после семи.

— Так автодорожный — это по твоей части, добей уж, Виктор Виталич, а? И, попрошу тебя, сегодня же.

Белецкий не был в восторге от такой просьбы — в самом деле, предпраздничный вечер — но, как известно, чья идея, того и выполнение. На войне — почетное право, в мирной жизни — закон сохранения энергии. Первое следствие этого закона: а потому не высовывайся…

Мужской голос ответил в семь двадцать.

— Борис Иосифович! Это вас Белецкий беспокоит, может помните, в ГАИ когда-то встречались…

Белецкий этого Школьника напрочь не помнил, но если человек работает в автодорожном и когда-то делал экспертизу, то наверняка встречались.

В трубке зашумело, и отдалившийся голос крикнул:

— Рита, сделай тихо этот дурацкий ящик, а то мне не слышно с милицией разговаривать. Так я вас слушаю, Виктор Витальевич.

Оказывается, не промахнулся, действительно встречались, даже имя-отчество помнит! Значит, можно резвее к делу переходить.

— Борис Йосич, — продолжил Белецкий тоном давнего приятеля, — помните, вы когда-то делали экспертизу тормозов «Москвича» для Дальнекутского райотдела?

— Для Дальнекутского, Ближнекутского, Лознюковского и ещё штук десять для города. И что, у того «Москвича» какие-то жалобы?

— Нет, нужно сделать точно такую же экспертизу тормозов машины погибшего мэра. Тоже, кстати, «Москвич-2140».

— Так что ж вы не позвонили лет пять назад? — вскричал доцент.

— Лет пять назад мэр был жив, — сухо напомнил Белецкий.

— Зато пять лет назад у меня был жив стенд! — с негодованием отозвался Школьник. — А сейчас я его показываю студентам, как экспонат в музее, и объясняю, что когда-то так выглядел лучший в Союзе стенд для диагностики тормозов!

— А что со стендом? — деловито поинтересовался Белецкий.

— С ним уже ничего — ни привода, ни измерительной системы, ни самописцев!

— А что же вы не починили?

— Вот когда мне в будущем году заплатят мои доцентские две сотни за март этого года, а я заплачу квартплату за октябрь того года и у меня что-то останется, я сразу начну чинить стенд!

Белецкий вздохнул. Такое время. Чума. Но ничего, у областного УВД возможности чуть больше, чем у какого-то доцента или института вообще, пусть он даже теперь не институт, а университет.

— Это ведь кафедра Немовлюка? Что Григорий Васильевич, работает еще?

— Работает и полон сил.

— И телефон у него старый? 19-19-65?

Наступила долгая пауза, потом зашуршали страницы.

— Нет. Теперь 19-19-55, он с кем-то в своем же доме поменялся.

— Спасибо! Увидимся еще.

Школьник положил трубку и буркнул:

— Тогда я пошел шнурки для ботинок гладить.

Тем не менее, Белецкий не соврал. Примерно через час Школьнику позвонил шеф.

— Борис Йосич, завтра в десять будь на кафедре. У нас будет совещание с заместителем начальника областного УВД Белецким…

— Так он уже зам начальника УВД? Ай-яй-яй, а я с ним сидя разговаривал!

— Борис Йосич, прекрати свои шуточки, серьезное дело и серьезный человек. И пригласи Разина, Байбака и Носового.

Глава 19 Праздничные поминки

Первым возле подъезда нас встретил Тобик — Надин пес. Местной породы, неизвестной широким научным кругам. Потрясающе ответственная собака. Лицом немного напоминает эрделя. Он сказал, что все собрались и ждут только нас. А он, Тобик, пока по своим делам отправится, не будет мешать.

У Нади и правда все уже собрались. Начали, нас не дожидаясь, но покричали, посадили, налили, разложили принесенный мной холодец по тарелкам. Выпили за праздник по второму разу.

А что? Ну, подумаешь, раньше днем Великой Октябрьской Революции называли, теперь — днем октябрьского переворота. Но гуляем-то все равно четыре дня.

Да и мы все, кто сейчас за столом собрался, этой самой Революцией воспитаны. Марксизм, октябрята и прочий комсомол — это же наша жизнь. Чего же теперь лицо делать, что мы ко всему этому не имеем отношения?

К горячему вместе с Тобиком появились Надины дочери. Минут шестнадцать говорили о проблемах абитуриентов — куда поступать престижнее, а куда дешевле… Потом Светка Левченко о плачевном состоянии науки что-то такое грузить начала… Короче, пошла обычная болтовня.

Мы с Димой ещё дома, когда задание Слона обсуждали, решилипоступить наоборот: не искать виноватых, не раздумывать, «как» это сделал Арсланов… А сначала понять, кто такой был наш мэр. Что за человек, какими делами занимался, кому и чем мог помешать.

Вот сейчас за столом был очень подходящий повод, чтобы такие вопросы задавать. Но тема эта возникла в разговоре и без нас, сама по себе. Еще бы, город вообще второй день ни о чем другом не говорит. Мы пока до Нади на автобусе добрались, чего только не наслушались: Коваля убили все мафии, от цыганской до нигерийской, а также черный маг Ваня Рыжих и рухнувшая прямо на «Москвич» неисправная тарелочка инопланетян.

Начался этот разговор, похоже, с появлением первых гостей и продолжался весь вечер с небольшими перерывами. После нашего прихода и штрафной слово захватил Надин Игорь по праву хозяина дома и зычного голоса. Как я поняла, он тоже учился в политехническом и тоже на электрофаке, только лет на пять позже мэра. Но повесть о том, как Коваль вылетел из вуза, пересказывалась во всех последующих поколениях политехников.

Мэра нашего, тогда обыкновенного студента третьего курса, застукали на лекции за чтением «Доктора Живаго». Но до суда дело не дошло, его просто отчислили из института, по доброте, наверное, учитывая высокую успеваемость и безупречное комсомольское прошлое. Конечно же, через месяц в армию забрали. Служил Коваль где-то в Сибири. Отслужив, оказался в Новосибирске, закончил там вечерний институт. Пока учился, работал истопником, вахтером, дворником. Женился. В наш город вернулся только в 87-м, когда над страной повеяли другие ветры и чтение «Доктора Живаго» или, к примеру, Льва Николаевича Гумилева стало неотъемлемой характеристикой человека с демократической ориентацией.

Жил мэр в центре — в старом районе, на улице Вересаева, в служебной квартире, с женой и дочерью.

Ребята рассказывали, что был Коваль в студенческие времена юноша немного сумрачный и очень вдумчивый. На веру ничего не принимал, поэтому историю партии на первом курсе сдавал четыре раза. И только на пятый измотанный профессор поставил ему три балла, на всякий случай не дав раскрыть рот. Экзаменатор, принимавший политэкономию социализма, умудренный опытом коллег, выписал ему государственный балл автоматом. Но из Сибири мэр привез красный диплом и обширные практические знания. Видно, после института на настоящей работе трудился.

Здесь, в Чураеве, стал преподавателем. Читал «основы научных исследований» в пединституте. До самого 95-го, когда его выбрали мэром.

Я вспомнила те выборы. Какие мы все тогда были демократы! Какие политически активные! На митинги ходили, дома за обедом о политике говорили, кандидатов обсуждали. Только потом стали понимать, что к чему. В смысле, что ни к чему.

В общем, был мэр человеком приличным. Наши собутыльники и собеседники — и Игорь, и Гриша, Светкин муж, как могли, хвалили его. Жалели, что хороший человек умер.

Смотрю, а Вадим Андреич мой слу-ушает. Только что не стенографирует. Я ему тихонечко намекнула, что в сумке у меня есть блокнот и ручка. Он и пошел. Вроде лекарство принять. А заодно и записать кое-что.

Некуда деваться, довольно противный у нас с ним хлеб. Люди о человеке горюют, добрым словом поминают, а мы в его чуланах копаемся, разбираемся, мешал ли он всем преступникам, или, к примеру, потрафлял какой-то одной группировке (не будем указывать пальцем) в ущерб остальным, за что и пострадал. Что поделаешь, детектив обязан рассмотреть все версии…

Расходились не поздно — ещё и двенадцати не было. Без Ларки и традиционного наполеона финал праздника немного смазался. Но вообще вроде все прошло на уровне. И Димка чувствовал себя вполне прилично (это если по физиономии ориентироваться). Ну не пил человек. И не надо — на лекарствах он. Зато я позволила себе немного лишнего. На меня спиртное действует как-то странно. Могу выпить довольно много — и не берет; потом, даже через год, например, могу вспомнить, о чем говорила. Или с кем целовалась. Но стоит какую-то грань перейти, становлюсь злющая, как тигра. Вот тогда могу и поскандалить. Кстати, так я от своего бывшего и избавилась — здорово набралась. И ни разу не пожалела о выпитом тогда. Честно.

И уж никак не жалела теперь, когда мы с Димой ехали домой. Прямо возле Надиного подъезда поймали маршрутку, которая довозила нас практически до самого дома, хоть и кругом.

Я сидела, опираясь на Димину руку. Мимо проплывали темные улицы, почти не освещенные. И дождь почти перестал. Хорошо… Потом вдруг с дамбы свернули направо — на Проспект. Водитель маршрутки объявил:

— До метро «Инженерная»!

Есть логика, может, кому-то из пассажиров надо в метро поспеть, пока ходит… Ехали медленно — дорога от дождя скользкая, да и грязи хватает, не успели всю строительную вычистить, как обычная осенняя началась.

Мимо проплыли корпуса Химтеха, базарчик, потом какое-то непонятное строение с безумно-зеленой надписью «Прохлада». Вот сегодня как раз прохлады нам не хватает…

Выехали на дамбу, которую теперь украсили знакомые буквы «М». Сегодня утром открыли метро — целых три станции: «Петровское поле», «Кленовая роща» и «Студгородок». Гордость покойного мэра. Сколько он туда, в строительство это, сил вложил…

Он вообще много городским транспортом занимался. Гриша — он на заводе «Контактор» работает — рассказывал, что это была идея Коваля делать троллейбусы для города. Устроили кооперацию нескольких заводов, начали понемногу клепать. Но платить мэрии нечем, так Коваль придумал, чтобы эти троллейбусы были сколько-то лет собственностью заводов и плата за проезд им шла. Заботился не о доходах для городской казны, а о транспорте для людей и работе для заводчан…

Возле выезда с дамбы на Проспект осталось ещё несколько секций бетонного забора. И место, по импортной моде, огороженное бумажными лентами. Рядом дежурил гаишник на мотоцикле.

— Вот здесь он разбился, — проворчал водитель маршрутки.

Тоже о смерти Коваля думает.

Димка тихо так мне на ушко прошептал:

— В ГАИ связи надо будет поискать. И в УВД.

Глава 20 Где же вы теперь, друзья…

Белецкий знал профессора Немовлюка как облупленного. Старый пройдоха, своего не упустит. Но очень хорошо знает, как делаются дела в этом мире, и нужду милиции поймет в момент. Ничего, работать с ним можно, только надо по мелочам уважение показать. Потому Виктор Витальевич согласился встретиться на чужой территории, потому и свиты большой не взял, одного капитана Бабешко за секретаря и соколиного глаза — тот сам когда-то после вуза у Немовлюка на кафедре работал, правда, диссертацию делать поленился и сбежал в ГАИ. Но отлично соображает, что к чему у этих ученых. Не даст на мякине провести.

Как договорились с Немовлюком, прибыл к одиннадцати, без опоздания. Подрулили на служебном «жигуле» с мигалкой и надписями к воротам института… извиняюсь, университета, вахтер открыл без задержки предупрежден, значит.

Профессор же Немовлюк Григорий Васильевич собрал своих на час раньше. Впустил в кабинет, расселись по заведенному порядку — Школьник по левую руку, спиной к окнам (всегда так садится, чтобы ехидство в глазах меньше отсвечивало), завлаб (а по сути — завхоз кафедры) Разин — справа, ассистенты Байбак и Носовой скромненько устроились под стеночкой. Однако профессор велел обоим сесть к столу, пригласил, дескать, молодежь для дела, с правом голоса. Ничего, научены, без команды голос не подадут.

— Так, товарищи, — начал профессор (слово «господа» он на дух не переносил), — милиция хочет, чтобы мы им выполнили экспертизу технического состояния тормозов «Москвича», на котором разбился мэр. Мы таким уже не раз занимались, но сейчас у нас нет действующего стенда. И мы думаем, что придется нам с вами срочно восстанавливать лабораторный стенд. Давайте-ка прикинем, что понадобится.

— А что там прикидывать, все надо делать, только железо и целое, если подшипники не проржавели, — раздраженно пробурчал Школьник.

— Недавно смазывали, когда Сережа Шлыков расход топлива измерял, обиженно возразил Владимир Иванович Разин. — Владик смазывал. Литолом.

Школьник вдруг расплылся в улыбке:

— Это тебе с Владиком повезло, Володя, золотой парень! Он ко мне на лекции ходит — душа радуется.

— Все они золотые, когда знают, что экзамен сдавать, — желчно вставил Владимир Иванович Носовой (чтобы не путать с Разиным, его все звали Вовкой — не Володей, не Вовчиком, а именно Вовкой).

Профессор оборвал болтунов:

— Так, давайте быстро составим список, что нам потребуется.

Школьник повернулся к соседу слева:

— Мишенька, принеси спецификацию, так быстрее пойдет.

Байбак поднялся и неторопливо отправился в конструкторскую комнату.

Профессор недовольно глянул вслед:

— Одно слово — Байбак! Такой неповоротливый!

Школьник бросился на защиту своего воспитанника:

— Ничего, зато когда что-то делает, за ним переделывать не приходится!

— А я вам и так скажу, что надо, — влез тенорком Разин. — Генератор в подвале перемотать, тахогенераторы выставить, измерительные системы и управление прозванивать и перепаивать, самописцы новые добывать…

— И мотор гидронасоса, — напомнил Носовой, — и обратный клапан.

Вернулся Байбак со старым томом документации по стенду, раскрыл на столе. Профессор потащил толстую книжку к себе, взял красный карандаш, начал зачитывать, сбиваясь иногда на непривычных терминах — сам конструктором никогда не был.

Дочитал до конца — и в кабинете повисло обреченное молчание. Тысяч восемь долларов и месяц работы.

— Может, лучше в тридцать пятой автоколонне восстановим стенд? извиняющимся голосом промямлил Миша Байбак. — Там меньше работы… И люди смогут пользоваться…

Школьник хмыкнул, похлопал его ладонью по руке — хороший ты парень, Миша, только наивный.

— Михаил Юрьевич, стендом они никогда регулярно не пользовались, потому он у них и цел до сих пор. Построили, когда стало модно и денег по новой технике девать было некуда. Для престижа, — объяснил доцент. Восстановит им милиция стенд, сделаем экспертизу — и начнет по новой ржаветь.

— А тебе по-прежнему не на чем будет делать экспериментальную часть, дополнил профессор.

Не такой наивный был Байбак и прекрасно понимал, что не о его экспериментах печется Шеф, а о Серегиных — Серега-то Шлыков шефскую идею разрабатывает, плюс аспирант, третий год на исходе, его надо выпускать пусть и без защиты, но хотя бы с готовой диссертацией. А сам Байбак числился соискателем, и за него никто с профессора не спросит и не поругает. Зато в 35-й колонне он бы отлично поработал, набрал статистику, тем более, Сашка Чикало, институтский друг, там сейчас выбился в главные инженеры… А вообще, что теперь толку от диссертации, все равно по полгода не платят, хоть рядовым, хоть кандидатам, а рихтовать помятые крылья (именно этим Миша кормил семью) можно и без ученой степени.

Немовлюк изобразил на лице досаду:

— Старею все-таки, не подумал, что надо бы Ванду Стефановну вызвать, Белецкому список отпечатать.

— Я сделаю, — кротко сказал Школьник, — только лучше давайте на компьютере.

— Нет, на машинке, — возразил профессор.

Миша с Вовкой переглянулись — известно было, что Шеф никак не перестроится на современную технику, но Школьник лучше знал заведующего кафедрой и понимал, что профессор надеется под это дело выдавить из милиции ещё и компьютер — или хотя бы принтер. Искорки в глазах Володи Разина показывали, что тому тоже ясен ход мысли руководства.

Школьник ушел печатать, а профессор повернулся к Вовке Носовому:

— Так, Владимир Иванович. Ты электронику сумеешь проверить и восстановить?

— Управление могу. А измерительные системы и автоматику — нет. Их без Юрика никто не восстановит.

Немовлюка передернуло. Любое упоминание о тихом, улыбчивом и безмерно талантливом электронщике, который разрабатывал всю электрическую часть стенда, вызывало у профессора разлитие желчи. Одна фамилия чего стоит Завезиздров! А главное — при всей своей мягкости и тихости ни разу не послушался, все всегда делал как хотел, на обещания дать защититься не реагировал и в конце концов сгинул неизвестно куда.

Миша Байбак — не хватало ему чуткости в подобных делах, по молодости, видимо, — напротив, живо заинтересовался и развернулся к Вовке:

— А где Юрик сейчас, не знаешь?

Вовка, который тоже держал себя за электронщика, однако понимал, что до Юрика ему и за сто лет не дорасти, буркнул презрительно:

— Бутылки принимает на Вознесенском рынке.

Профессор разразился негодующим монологом о тех, кто способен изменить науке в погоне за длинным рублем…

…но тут без стука распахнулась дверь и в кабинет вошел румяный, гладкощекий и наглаженный Белецкий. За ним следовал, сияя широкой ухмылкой, Павлик Бабешко в распираемом внутренними противоречиями милицейском мундире.

По безмолвной команде профессора завлаб Разин живчиком метнулся звать Школьника, но тот уже неспешно шел к кабинету с отпечатанными бумагами в руке.

Профессор, сделав два шага из-за стола, пожимал руку Белецкому, завлаб тихонько затворял за собой дверь, ассистенты, поднявшись со стульев, переминались с ноги на ногу, а бесцеремонный Школьник, не считаясь с торжественностью момента, хлопнул Бабешко по пузу и спросил:

— Что, Павлуша, все пухнешь от забот?

На что капитан ухмыльнулся ещё шире и ответил своей всегдашней присказкой:

— Пока толстый сохнет, худой сдохнет!

Белецкий подозрительно покосился в ту сторону, увидел, что речь идет не о нем, и сел к столу, поддернув наглаженные форменные брюки. Профессор занял свое место несколькими секундами позже, сделал жест рукой:

Переждал, пока утихомирятся, и начал:

— Боюсь, не сможем мы вам помочь, Виктор Витальевич…

Белецкий не отреагировал — за столько лет знакомства изучил уже все подходцы старого торгаша.

— …мы тут с товарищами посмотрели — не починить нам стенд. Десять тысяч долларов и три месяца работы. Вот, как видите… — протянул полковнику список.

Белецкий взял листки, остановил профессора движением приподнятой ладони, начал читать.

— Генератор постоянного тока 50 киловатт… в Чураеве их делают?

— На «Электротяге», — так же коротко и быстро отозвался Школьник. Сам за собой не раз замечал, что подстраивается в резонанс собеседнику, — и сердился на себя. Но сейчас оно было кстати.

— Павлик, есть у нас друзья на «Электротяге»?

Бабешко вытащил пухлый «органайзер».

— Начальник отдела сбыта подойдет? Звонил мне вчера насчет техпаспорта.

— Годится. Пороется в неликвидах, найдет… — Белецкий рассеянно потянулся левой рукой к мраморному стакану на столе у профессора, вытащил красный карандаш, поставил в списке жирную птичку. — Так. Что там дальше? Электродвигатель переменного тока 1,2 киловатта, привод гидронасоса… Обратный клапан…

Павлик, не дожидаясь вопроса, доложил:

— Завод «Гидроавтомат», директор — друг Будяка, все бегает с жалобами на таможенников, он в Россию продукцию КамАЗами возит, оттуда комплектующие…

Список непреодолимых проблем в руках Белецкого съеживался, словно шагреневая кожа.

— Так. Ага, перечень работ… Установка тахогенераторов — это что, для электрика работа?

— Для слесаря высокого класса, — отозвался Школьник.

— Это сколько угодно. Слесарей, электриков, такелажников, бетонщиков мы у Никодимова найдем. — Заметив недоуменный взгляд профессора, пояснил: В тюрьме. — Вдруг коротко улыбнулся: — Чураевская тюрьма в книге рекордов Гиннесса числится как самая большая в мире. Только цифры у них устаревшие…

Он дошел до конца списка, перевернул листок, убедился, что на обратной стороне нет дополнительных пунктов.

— Так. Сегодня у нас восьмое. Десятого к вечеру закончим?

— Десятого декабря? — с сомнением переспросил Немовлюк.

— Какого декабря? Следствие ждать не может, мэр погиб, Григорий Васильевич! Десятого ноября, послезавтра!

Профессор возмущенно засопел, откинулся на спинку кожаного полукресла.

— Виктор Витальевич, сколько тебя знаю, всегда ты был авантюристом, но сейчас явно лишнего хватил!

Белецкий глянул на него абсолютно невинным, ну совершенно непонимающим взором, ответил без улыбки:

— Сейчас у меня рычаги длиннее.

Аккуратно сбил листки стопочкой, протянул Школьнику.

— Мне копии сделайте на ксероксе, пожалуйста.

Немовлюк развел руками:

— Нету у нас ксерокса…

Ксерокс был, стоял у Разина в конторке, но картридж кончался, и Немовлюк жадничал.

— А что же на компьютере не набрали? Распечатали бы копии.

— Компьютер что-то барахлит, а принтер вообще никогда как следует не работал, — строил из себя казанскую сироту профессор. — Держу для вида…

Белецкий повернул к нему глаза — вдруг, ни с того ни с сего, совершенно оловянные.

— Да, я свой домашний тоже никак не починю, все руки не доходят, ответил скороговоркой и резво поднялся. — Так я тогда этот список возьму, с пометками.

— Возьмите, у нас второй экземпляр есть, — сказал с улыбкой Школьник.

Ему всегда нравился этот жулик.

Проснулся я рано, и первая мысль была та же, с какой заснул: надо искать источники информации в ГАИ и в милиции. Дублировать их работу бессмысленно, да и просто нам не по силам. Надеяться, что Слон их результаты добудет… может, и добудет, но где гарантия, что всем с нами поделится? И где гарантия, что милиционеры всем поделятся с ним? И в любом случае, без перепроверки не обойтись.

До восьми я как-то провалялся, пытаясь придремнуть ещё с полчасика, но дальше организм уперся — все-таки за десять дней в больнице отлежался, отоспался, и теперь тянуло его на какую-то активность. Ты гляди, подлечили все-таки, а говорят, ни к черту наша медицина. Оказывается, к черту.

Встал, подумал — и сделал зарядку. Легонькую, просто разминочку, но запыхался и в пот бросило. М-да, слухи о моем чудесном исцелении явно преувеличены… Включил колонку, поторчал под душем, немножко ожил. Побрился. Полдевятого.

Ну как убить время? Сегодня — восьмое ноября, надо быть последней скотиной, чтобы позвонить человеку раньше десяти утра. Э-э, мужик, а кому ты собрался звонить?

Видимо, подсознание исправно трудилось, пока сознание скребло притупившейся двухлезвийной головкой по щекам, и наконец выдало решение. В самом деле, ты же юрист «де юре» — где же тебе искать ход в милицию, как не среди коллег-юристов? Не может быть, чтобы никто из однокашников не пристроился туда!

Я заглянул в спальню. Ася вывернулась на кровати чуть не поперек и дрыхла вовсю. Только сейчас я заметил, что у неё заметно ввалились щеки. Да, хоть и несерьезная у меня болезнь, а побегать ей пришлось, да и мою работу в конторе тоже на себе тянет…

Взыграла совесть, и я отправился на кухню чистить картошку. Конечно, еды полон холодильник, но наутро после праздничного стола хорошо идет что-нибудь простое и нейтральное, вроде пюре.

По закону подлости, молока не оказалось. Я смотался в молочный на Белинскую, а на обратном пути прихватил пару «турецких» батонов — их только подвезли, горяченькие… Ася, правда, их не очень любит, но хлебозаводские последнее время вообще никуда не годятся.

Когда вернулся, Аська разлепила один глаз и объявила:

— Я ещё полчасика посплю…

Минут в двадцать десятого я её все же поднял и погнал под душ. За завтраком она мою идею одобрила, от мытья посуды меня освободила, и я уселся на телефон.

Санька Белевцов меня узнал по голосу, заохал, заухал, рад был безмерно, но ничего в данную минуту полезного не сказал — работал он в частной юридической фирме у Скрипаченко и знал больше жуликов, чем милиционеров.

Толик Грошев, все такой же вежливый и интеллигентный, оказывается, погрузился в науку, числится в аспирантуре и исследует параллели между правовыми нормами Запорожской Сечи, с одной стороны, и кодексами Хаммурапи и Юстиниана — с другой. Из наших регулярно видит только Люду Черкасову, которая работает продавщицей в винном отделе приватизированного гастронома «Лознюковский», ныне «Лувр». Последнее позволяло сделать вывод, что живет Толик не на голую аспирантскую стипендию.

Жоры Жука дома не было, зато Колян Жуков оказался информирован лучше всех, чего и следовало ожидать от старосты группы. Он мне чуть не полчаса выдавал отчет о судьбе, трудоустройстве, адресе и телефоне каждого однокашника. И вот в середине алфавитного списка прозвучал Степка Мовчан, который, как оказалось, сейчас работает в пресс-службе областного УВД, и это не особенно удивительно, если вспомнить, что он ещё со школы баловался литературой…

Я уже рвался к Аське с радостной вестью, но Колян меня не отпустил, пока не выяснил состояние здоровья (удовлетворительное), текущее семейное положение (промежуточное, но отличное), место работы (а-а, лавочка, нечем хвастать), домашний адрес и телефоны, домашний и рабочий (я ему дал номер Марии Леонидовны).

Положив трубку, я вышел на кухню, закурил и задумался — под каким же предлогом добраться до Мовчана, как его разговорить и, не вызывая подозрений, выдоить известную милиции информацию по смерти мэра?

Ася, естественно, проявила живой интерес к моим раздумьям, пожала плечами, удивляясь, какие мужики тупицы, и предложила завтра же собрать всю группу у нас дома по случаю праздника и трехлетней годовщины окончания юракадемии. Или нет, лучше послезавтра, будет нам лишний день на готовку. А за это время, глядишь, ещё какие-то новости выплывут.

— Твой Степка, — категорично заключила она, — после третьей сам о мэре заговорит, а после пятой даст адреса и телефоны любовниц Перепелицы и всех его замов!

— Надо еще, чтобы он был свободен послезавтра…

— Назначь на семь вечера, к тому времени сумеет закруглить служебные дела.

На все у неё готовый рецепт!

— И потом, мы с ним не особенно дружили в те времена — не ссорились, просто разные компании…

— Но это же он не к тебе лично, а на сбор группы приглашен! А если ещё добавишь чего-нибудь жалостного про счастливое избавление от болезни…

Я усомнился в последней детали, но в целом идея была здравая и не вызывающая никаких подозрений. Второй круг обзвона я, естественно, начал с Мовчана и нашел его по служебному телефону (он оказался не просто Степан Павлович, а капитан Мовчан). К моему удивлению и радости, приглашение вызвало у него бурную положительную реакцию, он забожился, что явится, и деликатно поинтересовался, нельзя ли перенести мероприятие с девятнадцати на семнадцать, потому что в понедельник ему придется быть на службе с восьми и уже в полностью протрезвелом состоянии.

Да. Нет на свете людей с неомраченным счастьем.

Глава 21 Учиться всегда пригодится

«Назвался груздем»… Это про меня. Сама велела Димке народ собрать. Вот тебе и отдых, вот и выходные…

Хорошо еще, что Вэ-А в состоянии собственноручно дом прибрать. Значит, я могу спокойно в кухне возиться. Надеюсь за два дня управиться. Ой, да откуда два дня? Люди придут десятого в пять. Значит, не позже чем в три надо последнюю точку на последнем блюде поставить. А сегодня восьмое, и время уже к четырем подбирается. Выходит, скупаться буду завтра. А сейчас надо инвентаризацию произвести. Чтобы, как говорил Жванецкий, «вычитанием определить, сколько останется» и чего.

По шкафам мы с Димой лазили вместе. И одновременно рассуждали, кому была выгодна смерть мэра. Странное дело получалось: никому. Ну, предположим, год назад… Например, всяким там подрядчикам, которые материалы поставляют. Кабели силовые или цемент… Тоже не сильно. Даже наоборот. Для такого подрядчика важно не только договор о поставке заключить, но и оплату за материалы получить. А возможно это только в том случае, если мэр жив-здоров и по-прежнему уделяет пристальное внимание строительству метрополитена.

Кому-то Коваль чего-то не подписал? А чего? Он, мэр-то, и не подписывал ничего такого, думаю. За него этим начальники разных управлений должны заниматься.

Вот разве что столичные ребята… Но представить, чтобы представители Главного налогового управления пожелали подобным образом наказать человека за то, что он с налогами обходится по собственному разумению?! Весь город знал, что наш мэр очень неохотно и далеко не все налоги отправлял в столицу. Не хотел Коваль кормить другие области в ущерб собственным голодным землякам — и, возможно, правильно делал. Но все равно ерунда. Предположим (хотя такая мысль пахнет психиатрической клиникой), что из столицы приехали и за эти художества с налогами «устранили» Коваля. Ну и что? Где гарантия, что следующий мэр в этом смысле послушнее окажется? А ему объяснят, вот и окажется… Да нет, не те времена (по крайней мере, мы так понадеялись).

Под поиски риса, консервов и прочей муки Дима разбивал в пух и прах мои предположения. Я понимала, что несу бред, — а что делать, когда ничего разумного в голову не приходит?

Вот если бы убийцы нацелились на начальника областной налоговой… Или на представителя Президента… Те хоть какие-то разрешительно-запретительные рычаги имеют. А мэр только исполнял.

Хотя исполнял с умом.

Тем более странно. Кому и когда честный трудяга мог дорогу перейти? И чем? Честностью своей? А что, вполне может быть, что именно честностью…

К семи вечера пришлось эти размышления прекратить за полной бесплодностью.

— Вот что, Дим, давай закругляться. Сейчас мы ничего толкового не придумаем. Подождем до послезавтра. Может, твой опогоненный друг чего поумнее скажет.

Дима с откровенным сомнением покрутил плечами:

— А пока что скажи мне лучше, Вадим Андреич, сколько лет у тебя эта мука стоит?

— Трудно вспомнить. Может, три года, может, все пять.

Я вздохнула — придется выбросить много некогда хороших продуктов. Но, честно говоря, к муке, которая простояла в кладовке три года, а может, все пять, я бы не притронулась.

— Надо, Димуля, список составить. Я завтра выйду, скуплюсь. А ты тем временем приберешь.

— Я с тобой пойду. В качестве грубой физической силы.

— Нет уж, дружище. С сумками я справлюсь сама, сколько тут нести, вон базар — из окна видно. Ты лучше уборкой займись. Это тяжелее. Да и руки я поберечь хочу. Еще посуды намоюсь. Так хоть сначала рудиментами маникюра похвастаюсь.

И мы стали составлять меню и вытекающий из него список покупок. Исходя из контрольной цифры четырнадцать мужиков плюс восемь их жен. По договоренности, бутылки гости с собой несут. Не в деньгах дело, списали бы расходы, пусть Слон возмещает, но это же на сколько пудов меньше грузопоток!

Держись, Анна Георгиевна! Работенки привалило. «Назвался груздем»… Но, кажется, это я уже говорила.

Вот уже и девятое. Двух выходных как не бывало. Да и сегодня, честно говоря, тоже не выходной, а ударная трудовая вахта, хоть и оперативного назначения.

Я сверилась со списком, поставила в хозяйственную сумку пластиковую бутылку для молока. Подумала — и сунула список в карман.

— Димыч, я пошла. Закрой за мной!

А ведь это в первый раз я хозяйкой на Димкином празднике буду и в его квартире! Хорошо, что хоть иногда в нашей жизни появляется возможность делать что-то в первый раз. Например, блеснуть кулинарным талантом перед гостями, пусть все видят, что твоему мужчине повезло и язва от плохой кормежки ему не грозит. А грозит только обжорство, вплоть до торжества желудка над разумом…

Люблю осень. Не за дожди — сеется потихоньку с самого утра, а зонтик не возьмешь, программа у меня насыщенная, на обе руки, пришлось курточку с капюшоном надеть, — нет, за щедрый базар люблю: всего навалом и цены невысокие. Выбирай, хозяйка, что хочешь.

А я хотела очень многое и все одновременно. Поэтому, когда забила третий пакет килограммов на десять, поняла, что надо притормозить и занести добычу домой.

«Домой», а не «к Диме». Вот так, красавица, перед собой лучше не кокетничать. Может, и впрямь согласиться наконец, сходить к Оперному театру? И подать заявление, как все нормальные взрослые люди. Не выделываться, не изображать торжество свободной любви.

Наверное, эти основосокрушающие мысли крепко отразились у меня на лице — Дима мне дверь отворил и сам в лице переменился. Перепугался, засуетился:

— Что с тобой, Ась, плохо? Сядь, посиди. Черт с ним, я сам все сделаю.

Я плюхнула сумки на пол (кроме той, что с яйцами) и чмокнула его в щеку:

— Еще не знаю, Дим, но надеюсь, что хорошо. Успокойся.

— Нет, посиди. Сейчас я тебе корвалола накапаю. Губы холодные. И руки тоже.

— Просто на улице прохладно — не май все-таки. И потом, у меня всегда руки холодные, как у змеи.

— У змеи нет рук. И ног тоже. И вообще, не морочь мне голову, Аська! Пей!

С чего это он так взвился?

Но все же послушно отсиделась несколько минут.

— Все, Димуля, я пошла. Не волнуйся, если немного задержусь. Может, в метро подойду за кофеем. А может, на Проспект в новый магазин — там, говорят, буженину делают. Дешево и возиться не надо.

— Ладно, не буду волноваться, только ты приходи поскорее.

Увы, далеко я не ушла, даже до базара (через дорогу) добраться не успела. Прямо у подъезда меня отловил бригадир Алексей.

— Анна Георгиевна, я за вами.

— Что-то Борису Олеговичу нужно?

Мы погрузились в машину.

Алексей ответил не сразу — только когда уже выехали на Хазарскую. Оказывается, несколько дней назад он заметил за мной слежку и вынужден был принять меры.

Я не стала уточнять, какие именно — ещё помнила, что знакомство наше состоялось, можно сказать, под грохот автоматных очередей. Да и вряд ли он ответил бы — страшный молчун. От него лишнее слово раз в год услышишь, и то в високосный. Тем не менее, он продолжил рассказ, чем меня несказанно удивил и заинтриговал.

В общем, с мужчиной, который меня преследовал, «побеседовали» (могу себе представить!) и выяснили, что заняться этим ему поручил давний мой знакомец — Манохин Евгений Борисович, директор фирмы «Татьяна», откуда я летом сбежала, изрядно подпортив ему бизнес. Тем не менее, насколько удалось понять со слов этого «побеседованного», Манохину моя голова пока что не требовалась. За мной всего-навсего постоянно следили, выясняя, где я живу, что делаю и с кем встречаюсь.

— Я доложил Борису Олеговичу. Он согласился, что вас надо подготовить. На случай неприятных встреч. Перестраховаться.

«Неприятные встречи»… Не хотелось бы выяснять на практике, что он имеет в виду. Опять кто-то похищать будет? Так обуви у меня на всех хватит. Одного уже отделала английской шпилькой, когда Мюллер послал своих горилл меня выловить и представить пред светлые очи. Английской шпилькой — в смысле, высоким и тонким каблуком английской туфельки, а не английской булавкой.

Тем более, что когда я решила прислушаться к последней моде и все-таки приобрести туфли без каблуков, Дима весьма категорично заметил, что женская ножка без такенных каблучищ смотрится намного хуже. А ещё сказал: «Ты, Аська, маленькая и тоненькая, как молодь осетровых пород. Так что хотя бы каблуками росточку добирай». Спасибо хоть «тоненькая», а не «тощая». Деликатный у меня Колесников.

Поэтому каблуки — оружие слабого пола — всегда при мне. Но, боюсь, если неприятные встречи будут протекать, как тем вечером в Садах, каблуков окажется недостаточно, и мне ещё что-то понадобится. Например, раздвижная пружинная дубинка «кийога», как у Дика Фрэнсиса.

— И что вы мне посоветуете на случай «неприятных встреч»? Кевларовый бюстгальтер? Или солнечные очки с пуленепробиваемыми стеклами?

Съехидничала — и самой неловко стало. Конечно, Слон — сволочь, а его «бригадир» Алексей — наемный убийца. Но, между прочим, тебе, ехидна, и твоему Димке этот наемный убийца шкуру спас. И нечего выпендриваться, сама-то намного лучше, шпионка? Жизнь сегодня такая, нужны шпионы и нужны наемные убийцы. А он, между прочим, о тебе подумал, захотел помочь. И не по приказу, а по собственной инициативе…

Но Алексей мои бабские штучки оставил без внимания. А на вопрос ответил, по своему обыкновению, односложно:

Я присвистнула. А потом мне стало так стра-ашно. Вспомнила тот жуткий вечер и холодный черный блеск металла у Димки в руках…

— Да я же стрелять не умею. И боюсь!

— Научу. Учиться едем.

— Алексей, но у меня же гора работы, завтра гости… И Вадима Андреича предупредить надо бы. И не одета я…

Допустим, я и сейчас в джинсах. Но это у меня единственные приличные джинсы остались. Можно себе представить, на что они станут похожи после урока стрельбы!

Я немедленно вспомнила военку в школе. Как наш учитель, подполковник в отставке, учил нас стрелять «из положения лежа». Тир был какой-то левый, открытый, зима, снег, холод жуткий, маты пропитаны пылью веков и потом стрелков. В общем, стреляли-палили, пока Танька Кривошапка грача не подстрелила. Дурак носатый некстати на забор присел. А мишень-то черная на белом фоне… Как та птичка, покойница.

— Зайдите домой, переоденьтесь.

— Так у меня все там, на Черной горе.

Согласна я, не согласна — его не интересовало. Я уже хотела намекнуть открытым текстом, что думаю по этому поводу. Но тут пришло в голову, что раз уж домой попаду, то могу захватить пару-тройку баночек консервированных овощей. У Димки в запасах даже приличного соленого огурчика не найти. А терять лицо и ради такого пустяка на рынок идти?!

И потом, я от себя смогу Диме позвонить, предупредить. Только так, чтобы он не волновался.

Пара-тройка баночек обернулась туго набитой сумкой. Даже Алексей крякнул, когда оторвал её от пола. Правда, лифт работал — повезло бригадиру. Димке я позвонила, как и собиралась. Совсем врать не стала, но ведь консервы действительно необходимы к столу. И гостей лучше не в джинсах встречать, а в приличном платье. И ещё кое-какие мелочи ради праздника не помешают. Те же английские туфельки, например.

Алексей терпеливо ждал возле машины. Взял сумку с вещами у меня из рук, погрузил в багажник. Поехали.

Остановились в лесу, где-то за окружной дорогой. Я не очень хорошо знаю окрестности города.

Когда замолчал мотор, стало слышно, как на желтых опавших листьях шепчет слабенький дождик. А кроме него — ни звука, словно ни одного человека вокруг на тыщу километров.

Алексей, извинившись, потянулся через меня, открыл бардачок и без всякого предупреждения вытащил оттуда пистолет.

— Полуавтоматический пистолет «Вальтер ППК» калибра 7,65 миллиметра, объявил он, как будто представлял мне приятеля.

Этот самый ППК был почти такой же, как та штуковина, что я видела у Димки, только чуть-чуть меньше, по-моему, и не такой толстый. Весь черный и вообще посимпатичнее. Но все равно большой.

— А я думала, дамские пистолеты совсем маленькие…

Алексей, не повышая голоса, очень терпеливо ответил:

— Чтобы остановить противника выстрелом из дамского пистолета, нужно очень большое умение, меткость и удача. А в условиях внезапной стычки вы, Анна Георгиевна, не всегда сумеете выстрелить нападающему в сердце, висок или глаз.

Меня передернуло и что-то шевельнулось в желудке.

— Поэтому я выбрал оружие более солидного калибра — а оно всегда больше по размеру и тяжелее. Между прочим, Джеймс Бонд часто дарил знакомым дамам ППК… Полуавтоматический, — продолжал Алексей лекторским тоном, значит, очередями не стреляет, для каждого выстрела надо нажать…

— …на курок! — блеснула я эрудицией.

— …на спусковой крючок, — поправил меня бригадир.

— А это что, не одно и то же? — удивилась я.

Он без пояснений что-то там нажал внизу ручки, из неё высунулась черная плоская коробочка с дырочками сбоку и черным пластмассовым хвостиком. Потом левой рукой сдвинул назад всю верхнюю часть, и впереди вдруг открылась какая-то несолидная трубочка. Что-то он ещё сделал, верхняя часть вернулась на место. И тогда только он вручил эту железяку мне.

— Вот это — спусковой крючок, — показал он.

Я немедленно зацепила этот самый крючок пальцем, согнула…

— А нажимать не надо, — спокойно заметил Алексей. — Это оружие, с ним не играются. По первому разу всем не терпится на спуск нажать, я поэтому и разрядил… А курок — вот это.

Он показал на какую-то ерундовую фитюльку с насечкой. Я даже немного разочаровалась: в боевиках главное слово всегда «курок», его каждую минуту то взводят, то спускают — а тут смотреть не на что.

Бригадир Алексей все время держал пистолет двумя руками, поглаживал, даже когда объяснял. Видно было, что человек ценит и любит оружие. Наверное, оно ему не раз жизнь спасало. А может, ему просто, как всем мужчинам, нравятся железные игрушки. Они ведь так и остаются мальчишками до седых волос…

Я отвлеклась, и как этот самый «Вальтер» устроен, слушала не очень внимательно. Ладно, все равно от Димы утаить не получится — так пусть он мне потом ещё раз все покажет и расскажет. Но как заряжать и разряжать, Алексей меня заставил выучить. В общем, ничего сложного, в конце концов, инженер я или что? Только затвор — оказывается, эта подвижная верхняя часть у него называется затвор, а ствол — это как раз та самая несолидная трубочка — так вот этот затвор оттягивать было трудно: тугая пружина, объяснил мой наставник.

Мы ещё немного поупражнялись. И наконец слова «оттянуть затвор, чтобы дослать патрон в патронник» стали для меня осмысленными. Я поняла, что происходит внутри этой увесистой черной штуковины.

А потом он выгнал меня из машины наружу. Дождь немного утих, но под ногами было скользко и в воздухе висела сырость.

Алексей осмотрелся, велел мне держать пистолет стволом в небо и ни в коем случае не опускать, а сам подошел к дереву шагах в десяти и приколол кнопкой к стволу листок из записной книжки. Вернулся, встал справа от меня и чуть сзади.

— Ну вот, сейчас будете стрелять, Анна Георгиевна.

В отличие от своей обычной манеры, говорил он сегодня много и подробно. Все мужчины одинаковы, даже самые молчуны — когда речь заходит об их родном и любимом деле, говорят так, что не остановишь. Но до меня уже потихоньку дошло, что мы подобрались к главному, и теперь слушать вполуха было никак нельзя.

— Главное для вас — правильно прицелиться. Оба глаза открыты, мушка и прорезь прицела находятся на одной линии. И держите оружие двумя руками отдача приличная, можно и лоб себе разбить…

— Так уж и лоб! Где лоб, а где пистолет!

— Анна Георгиевна, у вас в руках оружие, вещь серьезная, из него и человека убить можно, и себе повредить, так что я не шучу.

Он вздохнул, велел снять палец со спускового крючка и мягко согнул мне руку, придерживая за локоть. Зажатый в пальцах пистолет пошел кверху и действительно оказался в опасной близости ото лба!

Я, стесняясь, попробовала взять пистолет как в кино — двумя вытянутыми руками. А ссутулиться и пригнуть голову, как все эти киношные сыщики, вышло само собой — иначе не видно было прицела и мушки.

— Плавно нажимайте второй фалангой указательного пальца…

Спуск был не очень тугой, я давила плавно, спусковой крючок уползал назад, а выстрела все не было, но я помнила со школы, что там ещё есть свободный ход, сейчас как грохнет…

Алексей смотрел без улыбки. Конечно, я что-то сделала не так, но все же приятно, когда над тобой не смеются.

— Анна Георгиевна, пять минут назад я вам рассказывал о предохранителе.

Ой, точно! Совсем забыла… Я немного повернула руки — ну конечно, красной точки не видно. А он ведь объяснял, что она должна быть видна — раз красная точка, значит, опасно… Я осторожно потянулась указательным пальцем левой руки к предохранителю, а он (Алексей) вдруг гаркнул:

Я дернулась, чуть не выпустила пистолет.

Бригадир, уже спокойно, напомнил:

— Большим пальцем правой руки, снизу вверх…

Я послушно, хотя и неуклюже, подняла «флажок», снова вцепилась в пистолет двумя руками, набычилась, снова начала тянуть спусковой крючок только теперь он шел намного туже!

Алексей все видел, терпеливо объяснил:

— Сейчас курок спущен, вы стреляете с самовзводом, поэтому усилие на спусковом крючке больше…

А если мне вообще не хватит силы его надавить? Не прибедняйся, на сумки сил хватает.

Я выстрелила! Первый раз в жизни из настоящего пистолета! И не такая страшная отдача, руки дернуло вверх, но не до лба, наверное, это он страху нагонял. Мне даже понравилось — как из бутылки джинна выпускаешь… Хотя и очень шумно.

Интересно, попала или нет? Бумажка на месте, дырки на ней не видно…

— Попали, — кивнул Алексей и показал куда-то вверх и совсем в сторону от дерева — там качалась какая-то висячая ветка.

Ф-фу, мазила… Все-таки, значит, плохо я его держала, этот «Вальтер»! ППК…

— Попробуйте ещё раз.

Теперь я стиснула рукоятку из всех сил, нарочно взяла прицел пониже и решительно нажала на крючок.

Дернулся кустик слева от дерева…

Да-а… Один выстрел в небо, второй в землю.

— Анна Георгиевна, — увещевал Алексей. — Глаза закрывать не надо…

А я и не закрывала, только на одну секундочку, пока нажимала…

— …и дергать спуск не надо — нажимайте плавно, как первый раз. Тут главная хитрость — сфокусировать глаза на цели, а не на мушке. Прицел кажется расплывчатым, но это ничего, к этому просто привыкнуть надо. Вы же стреляете в цель, поэтому её надо видеть ясно. А если смотреть на прицел и мушку, тогда обязательно промажете.

Все-таки этот ППК очень тяжелый, у меня уже начали дрожать вытянутые руки.

— Передохните немного. А пока повторим, — Алексей говорил и показывал. — После стрельбы или если хотите взять оружие с собой… Я извлекаю магазин, — он нажал кнопочку на рукоятке, которую я уже выучила, смотрите: в нем ещё есть патроны. Вот так загоним магазин в рукоятку, теперь оттянем затвор, дошлем патрон… Курок остался во взведенном положении. Надо его плавно спустить, — Алексей мягкими, осторожными движениями сдвинул курок вперед, — чтобы не произошло случайного выстрела. Когда снаряжаете магазин патронами, будьте очень внимательны — иногда патрон перекашивает и пистолет может заклинить…

— Тогда я брошу им в противника…

Шутка получилась не ахти, но Алексей чуть-чуть улыбнулся.

— Да уж скорее, чем пулей!

— Ну, все-таки попробуем ещё пулями…

Я снова стреляла, потом «снаряжала» магазин — четыре раза, надоело даже, и снова стреляла — у меня уже ныли руки. Синяк на правой ладони, думаю, продержится неделю, а на второй фаланге указательного пальца точно будет водянка…

Я больше не могла. Меня охватывала холодная злость. Я бы эту проклятую бумажку зубами прогрызла! Никогда мне в неё не попасть… Я опустила руки. Пошло оно все к черту, и все враги и похитители. Если что — дождусь, пока будет рядом, уткну прямо в брюхо, тогда уж точно попаду…

Я отвернулась от мишени — но тут этот изверг, бандюга чертов, вызверился на меня волком, орет:

— Вернуться на позицию! Огонь!

Я психанула: «Огонь тебе? Будет тебе огонь!»

Резко развернулась, вскинула тяжеленный «Вальтер» и не целясь, просто прожигая взглядом проклятую бумажку, выпустила одну за другой все оставшиеся пули.

Бах, бах, бах, бах! Клац…

Затвор остановился в заднем положении, я зашипела змеей, еле сдержалась, чтобы не выматериться, — и только теперь заметила на заколдованной бумажке черные пятна.

Я попала! Мамочки, я попала.

Алексей молча забрал у меня из рук пистолет, полез к себе под куртку и вытащил другой — вдвое больше размером.

— Так. Теперь из этого.

Я его едва удержала, он был тяжелый, как портняжный утюг, но я его как-то задрала, я сцепила пальцы, я нажала на спуск — и вдруг утюг загрохотал и затрясся, как отбойный молоток, я его с испугу выронила, он беззвучно упал на мокрые листья под ногами…

А от бумажки остался только маленький клочок, прижатый кнопкой. Зато на стволе в трех местах появились светлые ссадины, там, где пули сбили кору. Жалко дерева…

Бригадир Алексей аккуратно поднял свою гаубицу, протер куском замши, спрятал под куртку, а потом повернулся ко мне и сказал одно-единственное слово:

Глава 22 Праздничная трудовая вахта

Белецкий, сдерживаясь, чтобы не бежать, чинно поднялся на второй этаж управления. Не пристало заму начальника скакать по лестницам, как какому-нибудь лейтенантику. Бабешко, посапывая, топал следом. Через приемную — общую со вторым замом Будяком — полковник следовал уже в более привычном темпе, однако у стола секретарши (тоже общей) тормознул.

Тамила Андреевна невозмутимо подняла голову.

— Позвони Деду и первому, что я на месте. Тарасович у себя?

Тамила Андреевна невозмутимо кивнула.

— Павлик, дай список, сам иди ко мне в кабинет!

Белецкий для порядка постучал к Будяку, открыл дверь, не дожидаясь ответа, и влетел внутрь.

— Разрешите, товарищ полковник? С поклоном до вашей милости, Эдуард Тарасович! Выручай, нужно потрясти директора «Гидроавтомата», говорят, он твой закадычный друг.

— Это он друг, когда ему надо Леню Матюченко уломать, — презрительно проворчал тощий, сухой и колючий Будяк. — И чего тебе от него нужно?

— А-а, полкило железок…

Будяк потянулся с карандашом к перекидному календарю, но Белецкий мгновенно пресек это явное поползновение отложить дело до конца праздников:

— Для экспертизы по делу Коваля!

Будяк вздохнул, порылся в длинном телефонном блокноте, ткнул кнопку интеркома:

— Тамила, найди мне хоть из-под земли Тимченко Сергея Ивановича, — и продиктовал три телефона.

Белецкий тем временем вылетел в приемную, включил ксерокс и наснимал копий. Шлепнул один комплект Будяку на стол, обвел красным карандашом нужные позиции, накорябал внизу: «ЧАДУ каф Немовлюка».

Таинственное словечко «ЧАДУ» не подразумевало ни чьего-то потомства, ни призыва дать больше копоти — это была всего лишь аббревиатура от названия «Чураевский автодорожный университет».

— Тарасович! Если ему понадобятся подробности, переключи на меня!

Негодующе пфукнула дверь кабинета, возмущенная несолидной резвостью третьего зама, в кабинете ещё пару секунд металось между стенами эхо его последних слов. Будяк буркнул что-то нечленораздельное, но тут деликатно квакнул сигнал интеркома, и Эдуард Тарасович потянулся к кнопке, мысленно перестраиваясь на вежливый разговор с Тимченко, который свое директорское достоинство ставил очень высоко.

Белецкий между тем, подпрыгивая от нетерпения, слушал неспешную телефонную беседу Павлика Бабешко с начальником сбыта «Электротяги». Павлик, озабоченно покосившись на начальство, оборвал собеседника:

— Станислав Минаич, я же сказал — одиннадцатого с утра техпаспорт на «Колхиду» будет у вас… нет, не у вас, у меня на столе. Пришлете человека — получит. А сейчас вам подробнее объяснит заместитель начальника областного управления внутренних дел полковник Белецкий Виктор Витальевич… — и подсунул Белецкому визитную карточку.

— Товарищ Коханый, надо помочь следствию…

Бабешко недовольно покрутил носом. Несолидный все-таки тенорок у Виталича, и скороговорка… Будяк бухающим басом куда скорее убедил бы…

Но Белецкий знал, что убеждает не голос, а информация.

— Сделаем-сделаем, сам поговорю с начальником ГАИ Гармашом, я же в его кресле пять лет сидел, мы с ним друг друга скорее поймем, но у него сейчас все люди в разгоне, ищут какой-то генератор, без которого нам ЧАДУ не может провести экспертизу, смерть мэра нераскрытая висит… Какой? Сейчас… Белецкий прочитал по списку полное наименование. — Ах, это ваша прежняя продукция? Мне вот Бабешко говорил, а я не поверил, вечно он все перепутает и никогда толком не сделает, если я за ним лично не присмотрю… Так я к четырем часикам пикапчик подошлю… Нет, не тринадцатого, а сегодня! — В тенорке внезапно зазвучал металл. — Ничего, мы тоже все на работе… С бухгалтерией поговорить успеете… Станислав Минаич, у вас же эта железка наверняка в неликвидах, только висит на балансе, а сколько убытков, если «Колхида» с продукцией ещё пару недель на посту «Перепелкино» простоит. Ну конечно, конечно… Подумаем. Будет в четыре генератор — в четыре десять будет техпаспорт. Это у капитана Бабешко одиннадцатого с утра, а у полковника Белецкого — восьмого в шестнадцать десять. Договорились, договорились, лады, если что — звоните…

Брякнул трубку, ухмыльнулся, резко выдохнул, вдохнул и уткнулся носом в список.

— Вот самописец меня смущает, ростовское производство…

Профессор Немовлюк промурыжил подчиненных ещё добрых два часа, составляя план работ и перемежая деловые разговоры возмущенными выпадами в адрес болтуна Белецкого. Подчиненные помалкивали, только завлаб Разин время от времени поддакивал и кудахтал, вспоминая ещё какую-нибудь прореху в материальной части. Наконец, в третьем уже часу, собрались расходиться — но тут зазвонил телефон.

Григорий Васильевич снял трубку, сообщил, что Немовлюк слушает, после чего действительно слушал сорок секунд и ошарашенно положил трубку.

— В семнадцать часов привезут генератор…

Смотались в «Сераль», перехватили, выбрав что подешевле, вернулись на кафедру и Разин побежал за черными халатами. Обрядились — у ассистентов, на зависть Школьнику, нашлись в шкафу рабочие брюки и старые ботинки — и принялись расчищать от завалов лестницу и проходы в подвале. Разин метался туда-сюда, добывая то метелку и тряпку, то лампочку, то ведро. Наконец со скрипом открыл дверь в помещение, где ржавела генераторная установка. Вовка Носовой, ворча под нос, перещупал кабели, прозвонил предохранители на мраморном щите, пожал плечами, взялся заматывать какие-то концы черной изолентой.

Без пяти пять профессор лично поднялся из подвала наверх, прошел к воротам и предупредил вахтера, что должны привезти оборудование. Тот потребовал пропуск на ввоз в праздничный день, профессор высокомерно объяснил, что ввозить будет милиция, а кроме того, ввозить, а не вывозить, но вахтер, пенсионер из отставников, сделал суконное рыло, и Немовлюк принялся названивать ректору домой, ректор внушительным тоном похвалил вахтера за бдительность и дал разрешение, вахтер же, наглец, заявил, что человек он новый, голоса по телефону ещё не выучил, кроме голоса начальника охраны Полухатко… Но тут загудел автомобильный сигнал, вахтер выглянул в окошко и увидел «газель»-полуторку с водителем в форме, майором милиции рядом и двумя молодыми милиционерами в кузове.

Немовлюк порывался нажать кнопку открывания ворот, вахтер без всякого почтения оттер его в сторону, взял ключ и пошел отпирать замок.

Полуторка, слегка присев на левое колесо, остановилась возле дверей кафедры, водитель посигналил, хозяева вышли встретить — и уныло уставились на генератор. Был он толщиной с хорошего кабана, лоснился консервационной смазкой и весил, судя по виду, добрых полтонны.

— Такелажники сейчас будут, — успокоил майор.

И верно — через пять минут во двор въехал «черный ворон», из кабины выскочил невысокий худощавый старший лейтенант с живым интеллигентным лицом, сдернул с головы форменную фуражку, огляделся и, поправляя на носу очки в тонкой золотистой оправе, с радостной улыбкой бросился к Школьнику.

— Колечка, это ты?! Что ты тут делаешь?!

— Такелажников вам привез! Как услышал, что к нам в институт посылают наряд, сразу попросился сопровождать! Здравствуйте, Григорий Васильевич! Владимир Иванович… Миша… Володя…

Видно было, что такое нарушение субординации несколько задело профессора, но Колечка Шинкаренко, бывший лаборант кафедры и студент-вечерник, Йосича обожал, бегал к нему за советами, обменивался книжками и в конце концов делал у него диплом. Надо сказать, что доцент, который вообще испытывал ко всем своим дипломникам отцовские чувства, в этом парне просто души не чаял и до сих пор убивался, что такой толковый и пытливый юноша не стал заниматься наукой, а по совету родного дядьки подался в тюремщики.

Тем временем из задка тюремной машины спустились два охранника с автоматами и собакой, а за ними потянулись крупные как на подбор мужики в темных робах и телогрейках.

Шинкаренко закурил, спросил:

— Генератор куда, в подвал?

— А-а, Коля, ещё не забыл? — улыбнулся Разин.

— Да ну, сколько раз я на старом щетки менял! Вы как собирались его по лестнице? Наверное, лучше через окно… Гаврилов, Митюк! Ну-ка примерьте размеры приямка.

Гаврилов или, может быть, Митюк, вытащил из внутреннего кармана телогрейки желтый складной плотницкий метр, с помощью напарника обмерил приямок подвального окна, потом генератор в кузове. Кивнул.

— На месте бы глянуть, гражданин старший лейтенант…

Колечка резво застучал каблуками вниз по лестнице, Гаврилов с Митюком потопали следом.

Профессор поднял глаза на милицейского майора, спросил потихоньку:

Майор пожал плечами.

Школьник неловко поежился — ему было стыдно.

Кто-то за спиной у него буркнул:

Другой голос внятно произнес:

— Николаю Сергеевичу не опасно.

Доцент оглянулся. Заключенные выстроились сзади полукругом, конвоиры курили в сторонке, собака сидела, вывалив набок длинный розовый язык. Cудя по всему, сказал, что не опасно, остриженный под машинку крупный мужик среднего возраста с добрым деревенским лицом. Глянул вскользь на Школьника, чуть заинтересовался.

— Это не вы Борис Иосифович будете?

Школьник удивился, кивнул.

Тем временем Колечка, целый и невредимый, вынырнул из подвала с криком:

— Так там же ещё старый генератор не сняли. Владимир Иваныч, ключи найдете?

Появился Гаврилов, уточнил:

— Двадцать семь на двадцать четыре, две штуки, и семнадцать на девятнадцать.

Митюк тем временем почти без слов расставлял людей по местам.

Медовый женский голос в трубке проворковал:

— Борис Иосифович? С вами будет говорить президент Пятницкий Генрих Сократович.

Школьник недоуменно поднял брови. Насколько он помнил из только что прослушанных вечерних новостей, президента звали как-то иначе.

— Борис Иосифович, мне дал ваш номер господин Белецкий! Товариществу «Медаппарат» стало известно, что вам требуется самописец, но названная мне модель давно снята с производства. Мы могли бы представить современный эквивалент, если вы будете любезны уточнить характеристики.

Ах, вот это какой президент…

— Стандартный сигнал постоянного тока, четыре канала, скорость протяжки бумаги хотя бы пятьдесят миллиметров в секунду, но лучше сто. Питание можно от сети. Вы записываете?

— Да-да, у меня включена запись… Сколько штук?

— Простите? — не понял Школьник.

— Сколько самописцев вам нужно?

— Завтра в десять в университете вам удобно?

— Благодарю вас, уважаемый Борис Иосифович.

— Послушайте, господин президент, но я не уверен, что университет сможет оплатить…

— О чем вы говорите? Когда просит господин Белецкий…

Школьник выругался себе под нос.

— Простите? — переспросил вежливый голос в телефоне.

— Я ругаюсь матом, — объяснил Школьник. — Небось, если бы я сам пришел…

— Ну почему же сразу так… Вы в приемной комиссии не работаете?

— Не работаю! — рявкнул Школьник. — И никогда не буду работать! Впрочем, тут же успокоился, ухмыльнулся и добавил: — Я принимаю зачеты, экзамены и подписываю к защите дипломные проекты.

— Ну вот видите! Очень приятно было побеседовать, если что — прошу прямо ко мне.

Президентский голос умолк, в трубке запикало.

— Вот гниды! — сказал Школьник.

— Он будет мне рассказывать! — отозвалась жена фразой из анекдота. Что там такое, опять неприятности?

— А, пошли они… Слушай, Ритуля, я сегодня видел Колечку Шинкаренко! Ты помнишь Колечку?

Юрика Завезиздрова доцент Школьник нашел на Вознесенском рынке в начале девятого. Юрик, как всегда вежливый, с мягкой улыбкой, сидел на рыбацком раскладном стульчике возле расстеленного брезента, на котором стояли квадратами по типоразмерам принятые бутылки, и расплачивался с симпатичной худощавой женщиной.

— Нет, шампанских бутылок не принимаю, мне их самому некуда сдавать. Не берет винзавод, а в Артемовск везти — слишком дорого, вы же не захотите по пятачку сдавать. Спасибо, всего хорошего.

Школьник смотрел — и сердце кровью обливалось. Ладно, за столько лет уже можно привыкнуть, что опытные проектировщицы работают уборщицами, а заводские инженеры торгуют газетами в метро и «гербалайфом» вразнос. Но к Юрику это «ладно» не относилось. Этот золотой парень, золотая голова и золотые руки, имел необычайный талант. Ха, сегодня толковый электронщик не редкость. Но когда толковые электронщики один за другим задирали лапки и твердили, что при таких первичных датчиках никакая электроника не снизит погрешность до нужных двух процентов, Юрик, помуркивая под нос, набычив голову, прохаживался из угла в угол, потом бормотал: «Подумать надо», а через три дня запускал схему, которая давала те самые два процента. А ещё через неделю или две притаскивал самодельный датчик, работающий на каком-то совершенно нахальном принципе и дающий (естественно, с его схемой) погрешность полпроцента. А кроме всего, он любил фантастику, с ним можно было со смаком поболтать, и ни разу в жизни он ни одной подлости не сделал.

— А-а, Бори-ис! — расплылся в улыбке Юрик, поднимаясь навстречу. — И ты принес бутылки сдавать?

— А шо такое? — Школьник выделил голосом местное «шо». — Или я уже с доцентской зарплаты не могу выпить бутылку?

— А что, заплатили зарплату? — изумился Юрик.

Школьник сердито хохотнул, Завезиздров грустно улыбнулся.

— Ладно, Боря, я подозреваю, ты в праздник в такую рань не просто потрепаться пришел?

— Юрик. — воскликнул Борис Иосифович — и замолчал.

Ну в самом деле, как уговорить даже очень хорошего человека, чтобы на несколько дней бросил занятие, которым кормит семью, и закопался в дело, которое ему не только не принесет ни копейки (ни славы, ни хотя бы публикации), но и заставит снова столкнуться с бывшим любимым руководством?

Юрик терпеливо улыбался, и был он весь кругленький — круглоголовый, круглолицый, чуть подплывший в талии. «Пушистый, домашний», — как выразилась когда-то одна коллега.

— Ну хорошо, я все понял и согласен.

— Что ты пришел не от хорошей жизни, что тебе что-то срочно нужно сделать, наверно, противное и бесплатное…

— …но зато такое, чего никто в городе сделать не сможет! ощетинился Школьник. — Юрочка, надо срочно реанимировать твою измерительную систему на лабораторном стенде.

— А что, кому-то ещё нужен стенд? — иронично удивился Юрочка.

— Милиция просит провести экспертизу тормозов «Москвича», на котором разбился мэр.

— И что же им надо, чтобы тормоза оказались виноваты или не виноваты?

Школьник резко выпрямился, хотел уже высказаться, но потом сообразил, что это все же Юрик, — и выдохнул.

— Юрик, мне глубоко наплевать, что им надо, я напишу то, что мне покажет экспертиза. А она что-то покажет, если ты оживишь стенд.

Завезиздров привычно набычился, глянул из-под левой брови.

— И когда это все надо?

— И что ты с этого будешь иметь?

Школьник пожал плечами, ответил фразой из очередного анекдота:

— Как тот, что работал лебедем в зоопарке: мокрый зад и длинную шею… И Мише Байбаку будет на чем эксперименты провести.

— А что, кто-то ещё делает диссертации? — все так же иронично удивился Юра. — Подожди, это какой Миша, это твой любимый дипломник?

— Он уже пять лет как ассистент…

Юрик подумал, поднял голову.

— Ладно, сегодня работа максимум до двух, потом приедет Надежда за бутылками, пока загрузим…

— Наша Надюша Ольшанская, бывшая аспирантка, она ездит на ГАЗ-52, купила, у нас с ней вроде артели, её детишки мне помогают на погрузке и выгрузке…

Школьник выматерился, Юрик пожурил его, что, дескать, браниться некрасиво, а ещё интеллигент, Школьник рассказал, что ещё одна бывшая аспирантка, Мария, ударилась в религию на полном серьезе и стала сектанткой, и тут уже Юрик выматерился. Поболтали ещё немного, приняли пару сумок стеклотары, причем Школьник аккуратно расставлял её по сортам, как командовал хозяин, договорились, что Юрик появится около пяти, — и вдруг он спохватился:

— А привод работает? Мне же надо, чтобы ролики вертелись, я без этого систему не отлажу и тахогенераторы не выставлю.

— Вчера в десять вечера запустили новый генератор! — с торжеством объявил Школьник.

— Ну ты подумай. — Юрик покачал головой, поднял глаза: — Слушай, а кого ещё надо убить, чтобы все забегали и все начало работать?

Глава 23 Пресс-релиз

Говорят, что с бедой надо ночь переспать. Уж не знаю, как с серьезными бедами, а с заурядными хлопотами — точно!

Утром Вэ-А, значительно менее сумрачный, чем вчера, отобрал у меня мой распрекрасный «Вальтер ППК» вместе с запасным магазином и коробкой патронов (платочком брал, профессионал, и платочком же вытер). Я толком рот раскрыть не успела, а он уже спросил зловещим тоном:

— Что, три года хочешь с собой в сумочке носить? Ты же, умница, не спросила у Алексея, на кого зарегистрировано оружие, где оно должно находиться… Это я с ним сам обсужу. А ты, пожалуйста, больше таких глупостей без спросу не делай. Ладно?

Я была уверена, что Алексей все продумал, но если Дима так запаниковал, то пусть в самом деле с ним разберется и успокоится… Мысли мои сегодня были заняты совсем другим. Я и не смогла бы сейчас разговаривать насчет всех этих дел с Манохиным и его дурацкой слежкой. Хотя, наверное, зря…

Но у меня одновременно выкипала фасоль на плите и отчего-то чихали-перхали горелки в духовке. То ли старость, то ли тараканы. Добрых полчаса пришлось биться насмерть с этими горелками, пока плита наконец соизволила заработать как надо. Я поставила в духовку бисквит и смогла наконец переместиться в комнату: поворачивать стол, стелить скатерти, сервировать… И тут же кинулась к Димке с воплем:

— Слушай, хозяин, а как ты собираешься усадить двадцать шесть человек за этот ломберный столик?!

— Во-первых, не двадцать шесть, а… м-мэ… двадцать четыре, во-вторых, не такой уж и ломберный, а вполне раздвижной, а в-третьих, мы сейчас заглянем к Стасику. Пошли.

Стасик жил этажом выше, и пришли мы, оказывается, очень вовремя: сосед, уже в уличной одежде, собирался с женой и дочерью в гости к женатому сыну, догуливать последний вольненький денечек. К просьбе относительно стола он отнесся с пониманием и тут же снял с подставки телевизор. Я довольно скептически глянула на это сооружение — длиной подставка была около метра, но в ширину на ней и две десертные тарелочки не стали бы. Сам же Стасик, мужчина рослый и пузатый, скептически глянул на меня.

— Слабоватая у тебя рабсила, Вадим, — буркнул он пренебрежительно и рывком повернул подставку от стены. — Вы, девушка, раз уж пришли, можете пару стульчиков взять. Стулья ж тоже понадобятся, или на доски будешь гостей сажать?

— Сегодня придется на доски, — вздохнул Дима. — Народу много будет.

— Ну тогда возьмешь кухонные табуретки, — решил Стасик. — Люська, Муська, протрите табуретки, дайте девушке!

Муська сложением своим живо напомнила мне Надежду Палну, только у ней экватор был не на бедрах, а на талии. У Люськи же, лет восемнадцати с виду, все ещё было впереди. Хотя и на боках уже хватало.

На лестнице слышалось характерное подъемно-транспортное кряхтение и бурчание мужиков, Муська окинула меня скорбным взглядом, успокоила: «Ничего, ты ещё молодая» и вручила две табуретки, а юная Люська подхватила ещё пару и решительно двинулась следом за мной, шлепая тапочками.

Как оказалось, Стасикова подставка под телевизор — это не какая-то там несчастная тумбочка, а шикарный раскладной стол-книжка минимум на дюжину посадочных мест, а если среди гостей найдется хоть несколько лиц нашего с Димкой тощего сложения, то и на все четырнадцать… «А если найдется пара Мусек?» — опасливо подумала я, но поспешила отогнать от себя мрачные видения.

Глянула на часы — и поняла, что за всеми этими бегами и прыжками привести себя в порядок не успеваю. Расстроилась, честно говоря. Да что толку? С той готовкой, что на сегодня осталась, Вэ-А мне не поможет…

Хорошо еще, что не согласилась на Димкины уговоры: «Да брось, не возись, что-нибудь попроще сообразим».

С этими «не возись» и «попроще» я знакома. Стыда потом не оберешься, если ленивых мужиков слушать.

Помню, дело было лет пять назад, может быть, четыре. Мой братец Алька опять надумал жениться. Дело хорошее, кто спорит. Надо идти к будущим родственникам знакомиться. Папка с мамой даже на дачу не поехали, мылись-чистились, красоту наводили.

Собрались, цветы купили, приехали.

И стол вроде. И бутылки, и сладкое. Но… Братец, как потом выяснилось, постарался. Заявил авторитетным тоном: «Не возись, что-нибудь сварганим по-быстрому». Девочка, Инна её звали, и не возилась. Купили всякого, бутерброды нарезали. Торт фабричный.

Сидим… Беседуем… Смотрю я, а Инночки-то за столом и нет. В кухне она спряталась, от стыда, что Альку послушала, талантами не блеснула. Тот, конечно, тоже хорош! Наша мамочка — такое ОТК, такой спец! Для неё кухня почти все. А тут будущая жена (!) любимого сына (!!) — да не умеет готовить.

Мамуля свое возмущение и выразила. Даже не очень мягко. Я бы тоже на месте Инны со стыда сгорела… Хотя потом Алька так и не женился, как и остальные разы. Но, думаю, не по кулинарным причинам.

Вспомнила я тот давний стыд, хоть и чужой. Да чтобы я такое по отношению к себе допустила! Ни-ког-да! Вот и парилась возле духовки, пока «ласточкины гнезда» поднимались.

Дима крикнул из комнаты, что закончил столы расставлять. Я велела взять полотенце и протереть всю посуду — тарелки, рюмки, фужеры. Посмотрела на часы: успеваю! Значит, удастся мне себя хоть чуть-чуть украсить…

Как водится, гости, званные на пять, с трудом укомплектовались к шести. Пока познакомились, пока расселись… Выпили за праздник, за встречу… И пошло-поехало.

Я даже толком никого не рассмотрела — слишком много сразу чужих людей. Они выпивают-закусывают, я мечусь из кухни в комнату и обратно. То соль, то компот, то салфетки… В общем, как обычно.

Дима гостей разговаривает. Хотя профессиональные юристы, как и следовало ожидать, и сами оказались не дураки потрепаться. Но все как-то не о деле…

Вроде пустяк — три года, но сказались. Потолстели, отощали, повзрослели, поседели, женились… Ребята-то у нас очень разные были, от таких стариков, как мы с Коляном, до полных салажат прямо со школьной скамьи, вроде Людочки Черкасовой и Дениски Повстенко. Не вся группа собралась — кое-кого нет в городе, Гриша Шевчук уже два года в Канаде, а Костя Иванов вообще в Новой Зеландии. Потерялась связь с Альбертом Казанджяном, даже Колян ничего не слышал.

Мне приходилось не забывать роль хозяина, хотя командовал, конечно, староста Колян — а я потихоньку новеньких жен знакомил с Асей, она вокруг себя женскую секцию собрала… Заметил, что Толик со Степкой завелись — у них с тех времен ещё какие-то контры — ну, утащил Толика посмотреть, как я сделал скользящую дверь на кухню и тем выиграл половину квадратного метра полезной площади…

Слава Богу, в шесть сели за стол. Первый тост за трехлетие, потом три минуты тишины, заполненной хрупом и чавом челюстей, второй тост за дружбу, третий, как положено, за дам — и уже начала работать смазка, вечер покатился положенной колеей…

Незаметно до девяти время добежало. Кто-то начал домой собираться, другие поднялись следом. В общем, через полчаса нас осталось совсем немного: четверо мужиков при Диме, трое дам вместе со мной.

Прекрасные леди в несколько рейсов отволокли на кухню всю грязную посуду, а мужики открыли балкон и под чудом уцелевшуюбутылку «Ай-Петри» начали решать государственные дела. Как обычно.

Солировал господин Мовчан. Голос у него оказался очень громким, а спиртное только добавило ему зычности. И потом, все-таки фигура пресс-представитель областного УВД. Человек, который все и всегда обо всем знает. Не шутка…

Сначала я прислушивалась так, что уши под волосами шевелились, но быстро разочаровалась, когда поняла, что он долго и подробно рассказывает о таинственной перестрелке летом в Садах у Химтеха… Чуть ли не сам все видел, от первого до последнего трупа.

Вот странно, а я его там даже не заметила. И кем он, интересно бы узнать, командовал: мюллеровскими бандюгами или слоновьими. Ох и трепачи мужики!

Других голосов слышно не было, похоже, мужчины внимали ему восхищенно. Только Вэ-А ухмыльнулся мне, когда я в очередной раз меняла грязные пепельницы на чистые.

Слушать Мовчана можно было из любой части Диминой квартиры — громкий голос перекрывал и плеск воды, и лязг посуды, и шум газовой колонки.

Под старые новости мы вымыли посуду. Кире, жене Мовчана, удалось заначить в нашу пользу бутылочку шампанского — она своего пресс-атташе и дома слышала, а потому меньше отвлекалась. Когда последняя тарелка была вытерта, мы устроились с бокалами за кухонным столиком (пыталась зазвать в спальню, но бабы дружно воспротивились, на кухне привычнее) — надо же и прекрасным дамам хоть чуточку поболтать о своем, о девичьем. Во-первых, они тоже люди, а во-вторых, знают ничуть не меньше, а иногда и больше некоторых осведомленных мужиков.

Но Мовчана переорать не получалось.

Так мы и услышали, можно сказать, «из первых уст», полную информацию о знаменитой трагедии. Я в своих прогнозах не ошиблась, оратора наводить на тему не пришлось…

После массового исхода остались Жуков, Мовчан, Ваня Мирошник и Леня Подкопаев. Степке лестно было показать перед «стариками» свою значительность и информированность — в студенческие времена он все-таки пацаном против нас был — и он рассказал о гибели мэра куда подробнее, чем в выступлении по телевидению. Права была Ася, наводящих вопросов не потребовалось.

— Авария произошла, это вы знаете, там, где сейчас южный выход из станции метро «Петровское поле», на объезде, между заборами. Как показало изучение ситуации и тормозных следов, «Москвич» мэра…

Ваня его прервал:

— А говорят, мэра на «рено» возили? Или я что-то путаю?

— Нет, ты ничего не путаешь, — снисходительно ответил Мовчан. — По служебным, официальным делам он действительно ездил на представительском «Рено-Сафран». А в личное время — на своем «Москвиче-2140». В тот вечер он возвращался от матери, она у него на проспекте Воли живет.

— Поехал бы как все, прямо до Выжлятников, а потом по Хазарской может, и сейчас живой был бы, — философски заметил Жуков.

— Эх, Колян, знал бы, где упадешь, соломки б подстелил, — вздохнул Леня.

— Предположительно, он хотел проехать по трассе новой линии, посмотреть, как идут заключительные работы, — внес разъяснение Степка, впрочем, свидетельств на этот счет нет. Следы на месте аварии показали, что «Москвич» шел в общем потоке транспорта, следом за грузовиком, скорее всего КрАЗом, гаишники тут единодушны. Грузовик затормозил перед поворотом, мэр тоже, его занесло на полосу встречного движения и он столкнулся с другим КрАЗом, самосвалом. Водитель самосвала пострадал, но, по мнению врачей, выживет. Показывает, что перед поворотом его ослепили фары встречного автомобиля, внезапно появившегося из-за огражденного забором поворота, он машинально притормозил, но «Москвича» вообще не видел, только ощутил удар при столкновении…

Тут Степка сделал многозначительное лицо:

— Сами понимаете, что такое «Москвич» против КрАЗа! В лепешку… Боюсь, хоронить придется в закрытом гробу, хотя окончательное решение на этот счет пока в столице не принято…

Мне показалось, что насчет столицы и закрытого гроба — это из области уничтоженного залегания геологических слоев. По крайней мере, рожа у Степки в этот момент соответствующая стала. Важно умолк, подбавил себе коньячку. Я тут же разлил остаток всем поровну. Иначе этот проглот сам все вылакает, тут он со студенческих времен не изменился…

Зашла Ася, принесла пару чистых пепельниц, вопросительно глянула на меня — я чуть подмигнул, мол, все нормально.

Степка дождался, пока она вышла, и продолжил:

— Сейчас перед следствием стоят два вопроса. Во-первых, как вы сами уже заметили, почему он поехал через Проспект. Тем более, если учесть, что водитель он был не очень опытный, за рулем чаще сидела жена, так что логично ему было выбрать более простой маршрут, где лучше дорога и меньше светофоров. И во-вторых, где он пропадал пятьдесят минут.

Вот тут Мовчан действительно добился драматического эффекта — у всех глаза на лоб полезли.

Что-то у мужиков вдруг стало тихо. Я не выдержала — заглянула в комнату. Мовчан сидел с такой довольной мордой, как будто он — Агата Кристи и только что подкинул читателям неразрешимую загадку. Но Димка сделал одной половиной лица свирепую рожу, пришлось смыться и слушать громовой таинственный шепот господина Мовчана из кухни.

— Катастрофа произошла в двадцать часов пятьдесят одну минуту — это время показывали остановившиеся в момент удара часы на щитке «Москвича». Допустим, плюс-минус пять минут, Коваль был насчет времени человек аккуратный, вряд ли у него часы могли сильно врать. Свидетелей нет, сам момент столкновения никто не видел, кроме пострадавшего водителя самосвала, но ему было не до времени.

— Да уж, — вздохнул Леня Подкопаев.

— Ребята, только дальше — не для распространения. Мне, сами понимаете, все сообщают без купюр… — Степка сделал небольшую паузу — вот показушник! — …но в интересах следствия об этом пока надо молчать. Итак, как показала мать погибшего, Коваль уехал от неё незадолго перед программой «Время», хотел её уже дома посмотреть. Значит, самое позднее без четверти восемь. От дома матери до места катастрофы нормальной езды девять минут, даже если еле-еле ехал — минут двенадцать, от силы — пятнадцать. И вот вопрос: где же он ещё пятьдесят минут пропадал? А?

— Да мало ли где! — Ваня Мирошник пожал плечами. — Может, на тех же станциях метро останавливался.

— Такая версия рассматривалась, но на станциях его никто не видел.

— Мог заехать в магазин за бутылкой или за хлебом, а то просто катался — некоторые любят так усталость снимать…

— Он торопился послушать программу «Время», а охрана утверждает, что это у него был обязательный пункт в распорядке дня, — авторитетно опроверг Колину гипотезу Мовчан.

— А кстати, где ж была охрана?

— В личное время он не позволял за собой следить.

Я вспомнил рассказанные Асей сплетни:

— Кагановская линия метро считает, что он ехал от любовницы.

Мовчан сделал непроницаемое лицо: мол, знаю что-то или не знаю, а сплетничать не буду.

— Дело житейское, — вздохнул Леня Подкопаев, — но как-то несолидно, заскочить на полчасика…

— А чего! — оживился Мовчан, но голос понизил. — Подумаешь, солидно, несолидно…

— Ладно тебе, Степка, не балабонь, — оборвал его староста. — То ты, а то мэр… Значит, час времени пропал?

— Скорее, пятьдесят минут.

Я подкинул невинным тоном:

— Так чего же утаивать? Наоборот, рассказать по радио, по телевидению — глядишь, кто-то и объявится, мол, видел господина мэра в двадцать тридцать, на углу Пушкинской и Лермонтовской бабушку-старушку через дорогу переводил…

Степка глянул на меня свысока:

— Кроме любовницы, возможны и другие версии… м-м… о встрече, которую мэр не хотел афишировать… И дать объявление — значит, предупредить… м-м… вторую сторону.

Помолчали. Комментировать никто не стал. Все-таки юристы, хоть и не все практикующие.

Колян Жуков закурил очередную сигарету, потянул пару раз, поднял глаза.

— Слышь, Степан… А водителя грузовика, который впереди мэра ехал, не нашли, значит?

Да, я всегда знал, что у старосты мозги цепкие. Вот кому следователем быть — ничего не прозевает.

— Значит, не два вопроса перед следствием, а три, — подытожил Колян.

— Ну что, Димыч, доволен вечером?

— Вполне. Поставленная задача выполнена. Молодец, Рыжая, отлично придумала и отлично организовала.

Мог бы он и потеплее слова найти, но из господина Колесникова похвалу выдавить непросто. И на том спасибо.

Глава 24 Похороны

Проснулась я злая, как собака. Вот это его благодарность! «Поставленная задача выполнена!» Как будто квартальный отчет составила! Уродовалась целый день, базар, кухня, посуда, потом этих их жен развлекала, опять посуда — и за все про все «ты молодец»! Надо было и в самом деле настругать бутербродов с варенкой, хватило бы им под водяру, не баре. Старалась, дура, как же, Димочкины друзья придут, не дай Бог лицом в грязь ударить, а он…

После завтрака молча сопроводила господина в больницу, сдала с рук на руки лейб-гвардии гренадерского полка медсестре Софье и помчалась на работу. Промелькнул Андрей, доложил, что убывает по заданию Вадим Андреича и исчез раньше, чем я успела спросить, о каком таком задании идет речь и когда это Вадим Андреич успели выдать ему задание. Шварц продевал через форточку на кухне антенный кабель, который собирался воткнуть в маленький телевизор.

— Откуда ящик? — с подозрением спросила я.

— Из дому, у Машки узурпировал.

Все меня сегодня злило, даже Серегины вечные выкрутасы со словами.

— Может, и так, но, по-моему, все же узурпировал — с мясом оторвал.

Потом, с небольшим запозданием, до меня дошло, что кабель идет сверху и где-то он его должен был подключить.

— На крышу лазил?! — в ужасе заорала я.

— Не-е, у Ильинишны зацепился. На крышу я боюсь.

И когда это он успел так близко с Резниками сойтись? Хотя они туристы, ребята контактные.

— И что, интересно узнать, ты собрался смотреть в рабочее время: футбол или их нравы?

Серега уставился на меня ошалелыми глазами:

— Слушай, Осина стоеросовая, ты что, не похмелилась с утра?

Я огрызнулась в том духе, что не ваших привычек и не имеюобыкновения с утра опохмеляться.

— Сегодня же Коваля хоронят!

Я нахмурилась. Действительно, за обидами забыла все на свете… хотя не то, в общем, зрелище, без которого мне не прожить.

— И какую оперативную ценность представляет для нашей фирмы это печальное событие?

Шварц повернулся ко мне, укоризненно покачал головой:

— Мы расследуем версию об убийстве мэра или нет? А убийца всегда является на похороны жертвы, это же общеизвестно! Книжки надо читать, Ася Георгиевна.

Доконал он меня. Была у нас когда-то сотрудница Альма — нет, это не собаку так звали, а её саму. Она время от времени такое высказывала, что глаза на лоб лезли, и я до сих пор не знаю, действительно она была наивная или у неё так чувство юмора функционировало. Порой Сереженька мне её напоминает. Хорошо, что у нас он работает по другой линии. Программист царя небесного…

Однако, когда в двенадцать часов начали передавать гражданскую панихиду из здания мэрии, я тоже не выдержала, бросила работу и подошла к телевизору. Играли Шопена, показывали толпу на улице перед входом, зал и почетный караул у гроба. Гроб, конечно, был открыт, несмотря на болтовню пресс-Мовчана, лицо… не знаю, был он сейчас похож на себя или нет, я никогда к Ковалю особенно не присматривалась, хотя показывали его в городских новостях часто.

Но я больше не на гроб смотрела, а на проходящих мимо него людей. И меня поразило, что среди явных должностных лиц, представителей и заместителей общественности, мелькало множество просто человеческих. Отличить всегда можно…

Постепенно и меня начало охватывать специфическое похоронное настроение, я почувствовала, что все равно работать не смогу, и решила пока сбегать в больницу. Димка, конечно, хамло, но все-таки больной. А мозги я ему успею дома прочистить, когда поправится и наберется сил. Хотя пьянствовать с алкашами от юриспруденции ему сил хватило!

В общем, оставила я Шварца одного выискивать на глазок убийцу среди провожающих и ускакала.

Однако в больнице тоже смотрели телевизор — правда, размерами побольше и с поразительно яркими цветами. Его японцы прислали для чернобыльской клиники. Ничего, не прогадали, о таком событии неделю галдело и радио, и телевидение, за простую рекламу куда больше заплатили бы…

Колесников меня заметил, помахал рукой и сдвинулся, освобождая полстула. Иногда в тощем сложении есть свои преимущества.

На экране репортеры из «Саймона» и «Семь-плюс» приставали к людям, выходящим из зала. Пожилая женщина говорила:

— Не знаю, почему другие пришли, у них спросите, а мне Александр Николаевич помог выбраться из подвала, живем теперь с сыном, невесткой и внуком в нормальной квартире…

Димка усмехнулся, я тоже. История с подвалами в свое время нашумела на весь город. Буквально с третьего дня после вступления в должность Коваль велел всех торгашей, желающих занять подвальное помещение под магазин, адресовать к нему лично. И каждому доверительным шепотом обещал немедленное разрешение с оформлением и передачей в полную собственность, если уважаемый бизнесмен семью такого-то, проживающую там-то, переселит из подвала в нормальную квартиру. Если же бизнесмен начинал ныть, что это ему не по карману, мэр разводил руками, извинялся, что ничем не сможет помочь и вынужден будет направить уважаемого господина имярек в управление нежилым фондом для рассмотрения вопроса в порядке общей очереди в следующем году. А подвалы в самых оживленных местах — на Хазарской, Полтавской и Грушевской шли за две квартиры…

— Пока Коваль не навел порядок в архивах, — рассказывал старый мужчина с орденом Отечественной войны на пиджаке, — мне платили пенсию по минимуму, а с января у меня восстановлены все документы, полная пенсия и льготы участника боевых действий…

И с этим делом Коваль придумал красиво: на лето собрал со всех вузов переносные компьютеры и послал с ними в руках два курса экономического и исторического факультетов на практику в архивы. Совершенно случайно среди практикантов оказались и студенты милицейского университета, в результате два особо ярых ревнителя секретности и неприкосновенности документов пошли под суд за вымогательство и взятки.

Тем временем режиссер переключился на зал — там начались речи. Через тридцать секунд слушателей (в моем лице, по крайней мере) потянуло на мат и противоправные деяния. И как у людей совести хватает говорить такими суконными, казенными, затертыми словами! Это же не про посевную и уборку мусора, человек умер — и совсем не плохой, по их же словам.

Допустим, выплыл он на своем умеренно диссидентском прошлом, но не стал в тысячный раз клеймить забывших о народе коррумпированных партократов, а занялся делом. И оказалось, что хватает у него не только твердых убеждений и честности, но и смелости — не боялся Коваль ради дела подставить собственную шею под удар.

Никому не сосчитать, скольких лет жизни стоила ему одна только история с налогами. Чураев — город-донор. Большой научный и промышленный центр, а заводы и институты, в отличие от бизнесменов, не научились увертываться от уплаты налогов, и львиная доля собранных средств уплывала в столицу, на поддержание областей более хилых, зато политически горластых. И вот свежевыбранный мэр улетает в столицу и, неизвестно уж какими путями, добивается уменьшения этой самой львиной доли. Так у него появилась возможность что-то сделать за счет городского финансирования.

Чуть не каждый выступающий вспоминает третью линию метро и самодельные троллейбусы. Может, не так и много значат эти троллейбусы сами по себе, но открыто показывают: шевелите мозгами, придумайте что-то действительно нужное для людей — и поможем, и поддержим…

И вдруг Колесников больно стиснул мне руку.

Председательствующий объявил, что от имени кавказских беженцев, которых приютил город Чураев, выступит глава землячества Алан Александрович Арсланов.

К микрофону подошел высокий, красивый, наверное, сильный мужчина, немного похожий на Абдуллу из «Белого солнца пустыни». Говорил он со слезами в голосе, по-кавказски цветисто, но почти без акцента. Он прощался с погибшим мэром, благодарил его лично и всех горожан за сердечное тепло, за предоставленный кров, за сочувствие и помощь. Нигде больше, ни в каком другом городе так много не делалось для поддержки обездоленных людей. Стольковнимания уделялось — и квартиры, и материальная поддержка, и рабочие места, и школы для детей…

В голосе Арсланова звучали ноты искреннего горя — а я не могла ничего с собой поделать, я не верила, что человек, испытывающий искреннее горе, может говорить так красиво и витиевато…

И, заглушая отрепетированные фразы Арсланова, звучала в ушах дурацкая фраза Сережки Шварца: «Убийца всегда является на похороны жертвы».

Борис Олегович Дубов смотрел на экран — и презрительно кривился. Дешево, дешево, господин Арсланов! И модное черное пальто до пят, и черные пальто охраны — все дешевка… Пой, ласточка, пой. Недолго осталось. Это тебе не кавказское застолье, тут витийство твое недорого стоит. Зарвался, наглец, рано себя князем почувствовал… Ишь, разговорился, «беженец»! Жулик ты мелкий, шпана, а туда же — «крестным отцом» себя вообразил! Ладно, почирикай, пока не понял, в каком дерьме по уши сидишь…

Сам Дубов на гражданской панихиде не появился. Подождал, пока тронется от мэрии траурный кортеж, плеснул себе в рюмку джина «бифитер», молча помянул покойного. Велел подать «жигули», сел рядом с Антоном, негромко сказал:

— На второе городское, и езжай по Кобзаря — по Грушевской сегодня не пробиться.

Незаметно для всех, в самом хвосте процессии, появился на кладбище, прошел, затерявшись в траурной череде, в последний раз посмотрел в лицо Коваля, попрощался без слов и, не дожидаясь, пока снова взвоют трубы и грохнут холостые залпы салюта, поехал на Вересаевскую, помогать с поминками.

Анатолий был уже на месте, сумки с провизией и спиртным поднял в квартиру, сейчас под руководством прилетевшей из Новосибирска Евгении Степановны, свояченицы покойного, двигал столы — готовили поминки для самых близких.

Дубов вытер ноги, повесил плащ, прошел в квартиру. Поздоровался со свояченицей. Та уже видела его в доме позавчера, признала за своего.

— Как Жанна Степановна, как Наташа?

— Держатся — все-таки пятые сутки уже. А на панихиду с ней пошел мой муж, и доктор там…

Дубов покивал, огляделся по сторонам, принялся нарезать хлеб. Тут же возник рядом Анатолий.

— Да что ж это вы, Борис Олегович, давайте я.

— Открывай консервные банки — и посматривай по сторонам, сегодня кто угодно в дом войти может…

В седьмом часу Дубов решил, что пора уходить. Вдова и дочь покойного Коваля действительно держались неплохо, гости вели себя чинно…

Дубов вспомнил девятины Ланского и досадливо покрутил головой — там затесался среди гостей мужичок, сосед, что ли, уже в изрядном подпитии, который все порывался взять на себя обязанности тамады, но, похоже, не помнил, что происходит — то ли свадьба, то ли именины. Кончилось тем, что сидящая рядом дама (как можно было понять из её разговоров, сожительница мужичка), десять раз извинившись перед хозяевами, увела тамаду, который на лестничной площадке разразился песней.

Но тут, слава Богу, случайных людей не было…

Однако Жанна Степановна, заметив маневр Дубова, вышла с ним в коридор.

— Борис, задержитесь на пару минут, мне нужен совет.

Провела в спальню, притворила дверь и достала из шкафа, из-под постельного белья, конверт.

В конверте лежали три тысячи долларов сотенными бумажками и записка:

«ДОЛГ, КОТОРЫЙ МЫ НЕ УСПЕЛИ ОТДАТЬ».

— Это принесли сегодня днем с корзиной цветов и отдали Жене. Какой-то мужчина. Борис, я не понимаю… Вы же знаете, у нас никогда не было больших денег, Саша просто не имел возможности дать кому-то в долг такую сумму…

Для Жанны Степановны было естественным обратиться за советом именно к Дубову. Саша с ним приятельствовал со старых, ещё студенческих времен. Когда в 1987 приехали сюда из Сибири, случайно встретились, разговорились и знакомство возобновилось. До близкой дружбы дело не дошло, Борис Олегович сохранял дистанцию, однако в трудное время, когда надо было устраиваться на новом месте, крепко выручил, причем деликатно — не просто дал денег, а помог заработать. Саша устроился преподавать в педагогическом, и Дубов сделал ему через НТТМ несколько хороших заказов, интересные темы с приличным финансированием. Так что знакомство у них было больше деловое, хотя и в дом Дубов захаживал — последнее время, после избрания Саши, пореже, но и в этой квартире побывал пару раз…

Дубов настороженно смотрел на конверт с деньгами — и думал. Эта история ему не нравилась. Коваль действительно не имел возможности ссудить кому-то такую сумму, тут она права. Да если б и ссудил — пришел бы должник как человек, так мол и так, возвращаю… В крайнем случае подписался бы на записке. Что-то тут нечисто…

— Жанночка, я, естественно, не знаю Сашиных финансовых дел. Но с этими деньгами действительно что-то непонятное. Я думаю, вам о них лучше пока молчать. Суньте эти доллары в полиэтиленовый пакетик вместе с конвертом и запиской, спрячьте подальше и не трогайте.

— В полиэтиленовый пакет? Это на случай…

— Совершенно верно. С первого взгляда — немного неуклюжая попытка помочь вам с Наташей. Но не забывайте, какой пост занимал Саша. Нельзя исключить какую-либо мерзость — провокацию, попытку очернить имя… Может быть, придется передать все это милиции, пусть поищут отпечатки пальцев. Либо найдут отправителя, либо же, если там окажутся только наши с вами отпечатки, значит, отправитель старался остаться неизвестным — и это явно провокация…

— Господи Боже, в такой день… Какая низость!

Дубов усмехнулся про себя её интеллигентской наивности — именно в такой день! — вслух же постарался успокоить, пообещал подумать и аккуратно навести справки, ей же велел набраться терпения, не спешить с мрачными выводами и подождать несколько дней. Деньги пока ни в коем случае не трогать, если же что-то надо — обратиться к нему и ни к кому другому.

Жанна Степановна растерянно пожала плечами.

— Не знаю даже, немножко у нас отложено. И Саша пятого числа получил зарплату, потому и к матери поехал, повез ей денег. Потом, он же был застрахован, как все автомобилисты, наверное, что-то заплатят…

Борис Олегович спускался по лестнице крайне озабоченный. Неужели Коваль не удержался и начал брать? Лично Дубову и фирме «Элефант» это ничем не грозило, Коваль ему стал абсолютно ясен с первого разговора на улице летом 87-го, и все дела с ним Дубов вел абсолютно легально…

«Но неужели я мог так ошибиться в человеке? Неужели время и пост могли его изменить? — Борис Олегович даже приостановился, не опустив ногу на следующую ступеньку. — Неужели у мерзавца Арсланова действительно была причина говорить прочувствованные речи. »

Глава 25 Кто катается на КрАЗе?

Полковник Белецкий из-за потерянных суток сходил с ума. Конечно, надо было начать трясти гаражи вчера, в первый же рабочий день после праздников, но похороны все отодвинули. Никуда не денешься, это посерьезнее событие, чем приезд какой-нибудь там турецкой делегации, — а ведь даже ради турок Гармаш половину инспекторов выгоняет на улицы… А вчера весь состав выперли, на каждом углу маячили, да в парадной форме… и кортеж сопровождали, и все поперечные улицы по дороге от мэрии до кладбища перекрыли… Потерянное время.

Кучумов вернулся с поминок в Управление около шести, вызвал к себе. Через пару минут и Гармаш подъехал с Черногузовского склона. Сели.

— Курите, — разрешил Кучумов.

Гармаш закурил, Белецкий сдвинулся немного ближе к кондиционеру.

— Так, товарищи. Ход расследования по делу Коваля вам известен. Пуляев всех людей бросил на поиски свидетелей, выясняют, где был мэр с момента отъезда от дома матери и до катастрофы. Ваша задача, Валерий Кузьмич, найти КрАЗ, который ехал впереди мэра. Кстати, точно КрАЗ, не автобус, не иномарка?

— Точно, Дмитрий Николаич. И по ширине беговой дорожки шин, и по рисунку протектора, и по колее. Плюс удалось разобрать, что действительно трехосный — правое среднее колесо не тормозило, как подпись собственноручную оставило.

— Хоть что-то установлено… Так. Ты, Валерий Кузьмич, сейчас же звони в отдел регистрации, пускай распечатают тебе номера всех КрАЗов, какие есть в городе, с указанием названий и адресов автопредприятий. Завтра с утра всех мало-мальски толковых инспекторов рассылаешь по предприятиям. Выяснить, где был каждый автомобиль пятого вечером, кто на нем ездил, кто сменщик — фамилия, имя, отчество, домашний адрес. Проверить, была ли возможность выгнать машину из гаража и после вернуть так, чтобы никто не засек. На эту тему осторожненько поговорить с водителями и слесарями может, механик или кто там на контрольно-техническом пункте стоит, за бутылку выпустит и впустит…

— И проверить ограды, — вставил Белецкий. — У нас в автобате такой случай был. Иван Груша наладился на своем сто пятьдесят седьмом по ночам мотаться к девушке, а командир ремроты заметил машину в городе. Утром приходят в автопарк — стоит этот ЗИЛ на месте…

Кучумов поморщился, постучал карандашом по столу:

— Виктор Виталич, доскажешь свою байку как-нибудь по свободе.

— Нет, Дмитрий Николаич, байка вполне к месту! А парк былвременный, ограда — столбы с перекладинами наверху, никак не проехать, упрется кабина в перекладину. Короче, через полгода уже выяснили: он давление в шинах стравил, машина опустилась, прополз под перекладиной, а снаружи снова подкачал.

Гармаш покачал головой:

— Не подходит к случаю. У ЗИЛ-157 система регулировки давления на ходу, а на КрАЗе пока вручную накачаешь десять колес…

Белецкий нетерпеливо подпрыгнул в кресле:

— Кузьмич, это я к тому, что умный человек найдет способ за ограду выбраться! Пусть смотрят толком… И ещё вот что. Пускай проверят, не меняли ли на каком КрАЗе резину за праздники, обратят внимание на задние фонари, может, кто ездит с побитым, особенно левым…

Гармаш снова упрямо покачал головой:

— Лишнее. Он же не с передним КрАЗом столкнулся, а со встречным.

Кучумов же мысль Белецкого ухватил быстрее:

— Не спорь, Валерий Кузьмич. Мог и зацепить.

— А водитель грузовика на это ноль внимания? Да он тут же помчался бы из него душу вынимать за побитый фонарь!

«Недалекий человек Гармаш, — подумал про себя Кучумов, — а убрать непросто. До пенсии ему далеко, с понижением перевести — вроде неловко, сильно ничем не проштрафился, а с повышением — рано. Надо будет намекнуть Белецкому, пусть серьезные дела берет на себя Запашный… к примеру, поставить майора на отдел расследований ГАИ, он потолковее и разворотливый, школа Белецкого, а Гармаш пусть рутиной занимается и представительством…»

Вслух же Дмитрий Николаевич объяснил внушительным тоном:

— Он никуда не помчался бы, если спровоцировал аварию умышленно.

В глазах у Гармаша мелькнуло сначала недоумение, потом недоверие, но спорить с начальством он не стал.

— Не упустить из виду мелкие фирмы и частных владельцев. Обращать внимание на кавказские фамилии. К исходу дня копии рапортов на стол Виктору Витальевичу. А список автопредприятий и фирм — сегодня же.

Гармаш старательно записывал. Вмешался Белецкий:

— Разрешите добавить, товарищ полковник? Ты, Валерий Кузьмич, прямо сейчас из моего кабинета позвони в отдел регистрации, пусть начинают, пока ты доедешь, уже распечатают первые списки. И пусть Хитройван тебя дождется, растолкуй ему, что к чему, он подготовит черновик инструкции, с тобой согласует и к утру размножит, чтоб было что людям на руки выдать…

Начальник ГАИ отправился выполнять приказ, Белецкий по знаку Кучумова задержался.

— Что там за Хитройван?

— Одно слово — Хитрый Иван. Голова — дай Бог нам с тобой одну такую на двоих. Молодой еще, я его перед уходом сюда только-только успел на старлея представить. Далеко пойдет… — Белецкий побарабанил пальцами. Николаич… Насчет кавказских фамилий — это ты серьезно?

— Надо все версии проверить, — уклончиво ответил Кучумов, но Белецкий умел понимать с полуслова. — Вот что, Виктор, когда получишь список мелких фирмочек, выясни через ОБЭП, не принадлежит ли какая из них Арсланову или Слону…

Чуткий Белецкий вскинулся. Никогда ещё Кучумов не обращался к нему просто по имени, и что-то это могло значить — то ли в самом деле первый приближает к себе на шажок, то ли подчеркнуто демонстрирует доверительность отношений. А кроме того, впервые в связи с этим делом промелькнул Слон.

Кучумов тем временем продолжал:

— Ладно, ты, я думаю, этому хитрому Ивану прямо сейчас позвони, растолкуй, а то Гармаш по дороге что-то перепутает.

— Дмитрий Николаич, насчет Гармаша ты не промахнись — он, может, не семи пядей во лбу, но совсем не такой дурак, как прикидывается. Делай поправку. Пускай тебя его пузо и деревенская рожа с толку не сбивают. Дураков я у себя в управлении не держал. Но Хитройвану, конечно, позвоню… А стоит ли в общую инструкцию насчет кавказских фамилий включать? Может, мы с тобой сами посмотрим, когда будем рапорта анализировать?

Кучумов медленно покивал.

«Да, Витя, ты и сам хитрован тот еще. Но ничего, год-другой стараться будешь, побегаешь петушком, пока время придет всерьез за тобой приглядывать… А сейчас мы в одной упряжке».

Госавтоинспектор старший лейтенант милиции Хитройван Вячеслав Кимович решил, что главную точку — автотранспортное предприятие «Метростроя» должен проверить лично.

По списку в АТП числилось двадцать самосвалов КрАЗ-256Б и четыре седельных тягача КрАЗ-258. Просто бортовых не имелось, машин нового семейства тоже. Тягачи сейчас все были на линии, возили длинномеры с завода ЖБК на начатую строительством Косулинскую линию. Четыре самосвала гнили под забором, два стояли в ремонте, остальные работали. Хитройван отметил, что все машины были двухсменные и за каждой числилось по два водителя.

Пока Свириденко с Константиновым обходили территорию, лейтенант засел в отделе эксплуатации составлять список.

13-50 ЧУС КрАЗ-256, Ткаченко В.С., Ткаченко Н.В.

— Отец и сын, — пояснила девочка-учетчица.

Так, пятого в ночь работал сын, два рейса от станции «Петровское поле» со строительным мусором на свалку, обратно — с черноземом от совхоза «Бугаевка», семь рейсов с таким же грузом на станцию «Кленовая роща».

— После аварии дорогу перекрыли и диспетчер перебросил машины, пояснила девочка.

13-51 ЧУС КрАЗ-256, Иванов К.М., Чалых П.Н. В ночь работал Иванов, три рейса на «Петровское поле», десять рейсов на «Студгородок».

13-52 ЧУС КрАЗ-256, Пащенко А.И., Меняйло С.С., работал Меняйло, двенадцать рейсов на «Кленовую рощу». Так, этот, выходит, на месте аварии вообще не должен был появляться…

13-53 ЧУС КрАЗ-256 — под забором, готовится к списанию.

Понятно, раздевают, пустили машину на запчасти.

И вдруг Хитройвана пробила испарина.

13-56 ЧУС КрАЗ-256, Арсланов М.И., Темиркулов А.Т.

— Нет… Стоит на ТО-2 — ну, вообще ему коробку должны менять, заодно и обслуживание проведут.

— А водители не выезжали на других машинах, на подмену?

— Темиркулов Ахмет Теймуразович на больничном был, Арсланов Максуд Ибрагимович день отработал на ремонте, до семнадцати часов.

— А я смотрю, обе фамилии среднеазиатские, и вместе на одной машине…

— Так шофера вообще предпочитают сменщиком своего человека иметь родственника, соседа или земляка. Только эти, по-моему, не из Средней Азии, а с Кавказа… Ничего, симпатичные.

— А у вас много таких симпатичных в АТП?

— Есть ещё несколько человек, только они на ЗИЛах и КамАЗах работают.

Хитройван вытер пот со лба платком, улыбнулся учетчице и продолжил работу. Потом перешел в отдел кадров и выписал адреса всех КрАЗовских водителей. Потом заглянул в профилакторий и посмотрел, как с 13–56 снимают тельфером коробку передач. Среди слесарей разглядел высокого стройного парня, темноволосого и темноглазого, с тонкими усиками и большим синяком под глазом. Парень был действительно из себя ничего.

— Что, — спросил лейтенант, — в темноте на кулак наткнулся?

— Упал, — лаконично ответил парень и отвернулся.

Глава 26 Вскрытие показало…

Гущин меня с утра осмотрел, общупал, обстукал, сдвинул очки на кончик носа, посопел в усы и отменил капельницу. Внутримышечные уколы, однако, оставил.

— Иди, Колесников, не ной. Без твоей задницы наши сестрички тоской изойдут.

В процедурной сегодня работала Софья, и тоской исходил я. Беспощадная баба, сто семьдесят пять на семьдесят пять, и шприц вгоняет с размаху. Ей бы у Спартака гладиатором работать. Или у капитана Кидда судовым хирургом и, по совместительству, командиром абордажной роты.

Зато потом последовала физиотерапия, и это был бальзам на раны моего уязвленного сердца. Озокеритовые грелки — замечательная штука. Я улегся на живот, Людочка прилепила мне на икры толстые, исходящие паром квадратные коричневые лепешки («шоколадки», как они тут выражаются), прикрыла клеенкой, сверху вытертым до ажурности байковым одеялом, критически глянула и притащила ещё одно. Перевернула песочные часы и пошлепала к следующему пациенту, отделенному от меня символической занавеской из простыни с черными штампами. Я раскрыл «Двойную звезду» Хайнлайна и погрузился в двойное блаженство.

Дарья Осиповна — хозяйка УВЧ — долго передвигала с место на место голенастые никелированные рычаги своих аппаратов-богомолов, стараясь правильно разместить эбонитовые диски возле моих хворых ног, бурчала себе под нос, щелкала реостатом и спрашивала, что я чувствую. Увидела, что я укладываю перед собой книжку, и столь же долго рассказывала, как вредно читать во время процедур, а также и в любое другое время. Поскребла пересохшей шариковой ручкой в журнале, повздыхала — ей хотелось рассказать мне о дочери, которая выгнала мужа, осталась сама с ребенком, но не унывает, устроила во дворе теплицы под полиэтиленом и даже сейчас ещё выращивает там зеленый лук, а в погребе — шампиньоны. Про шампиньоны мне было интересно, но только первые три раза. На мое счастье, загудел таймер в какой-то из соседних клетушек, и Дарья Осиповна пошла избавлять от ультравысоких частот моего коллегу, отбывшего срок.

В общем, УВЧ — тоже неплохая процедура, но нет в ней той душевной теплоты, что в озокерите.

Перед массажем я заскочил в туалет покурить и собраться с духом. Массаж — это серьезно. Там не почитаешь. Там поохаешь. Массажист Володя невысокий, но широкий, того сложения, которое именуется «что поставь, что положь». Ручки у него примерно такой же толщины, как у меня ножки. Я такие ручки видел (если не считать всяких Шварценеггеров, а в жизни) всего ещё на одном человеке — это была юная дантистка, которая вырывала из меня зуб мудрости. Зуб мудрости — значащая, даже символическая деталь человеческого организма: он вырастает, когда тебе положено уже быть умным, и его вырывают, когда дальше ты уже не станешь умнее, а только опытнее…

Конечно, массаж — не такая впечатляющая процедура, как искоренение зуба, но тоже запоминается.

Володя поморгал глазами за стеклами сантиметровой толщины, повернулся лицом к окну, спросил:

— Где вы там, Вадим Андреевич? Встаньте против света, а то я вас не вижу…

Он вообще почти не видит, давно уже, и когда понял, что зрения не восстановить, оставил свою электронную профессию и выучился массажу.

— Володя, я уже лежу на столе, спиной кверху и ногами к двери по народному обычаю…

Володя на ощупь вымыл руки под краном, вытер полотенцем и долго растирал, чтобы ладони согрелись.

— Ну, что вы сегодня читаете? — спросил он, нащупывая мои конечности.

— Это про любовь или про шпионов. — произнес он традиционную шуточку и впился своими манипуляторами мне в икру.

Есть такое выражение «железная рука в бархатной перчатке». Представьте себе стальные крючья внутри вареных сарделек — это Володины пальчики.

— Почитайте мне, пока я работаю. Тут раз в сто лет попадается человек, который читает хорошие книжки и умеет читать с выражением. Вы — мой любимый пациент.

Между прочим, «пациент» на латыни значит «страдающий»…

— «Если входящий в бар человек одет как деревенщина, но при этом ведет себя словно владелец заведения, можете быть уверены — перед вами космонавт…» У-у-ух-х… — начал я.

— Воете вы от себя или там так написано? — поинтересовался Володя.

— Угадайте, — буркнул я и снова охнул.

Володя довольно хихикнул.

— Так как вам нравятся результаты вскрытия?

— Я… я не понял, что это уже вскрытие… хотя должен был догадаться по ощущениям… О-о-ой… Вот это то самое место, Володя.

— Я чувствую, Вадим Андреевич, у меня очень чуткие пальцы.

— А особенно нежные, — поддержал я.

— Но я имел в виду пока не ваше вскрытие, а покойного мэра.

Про вскрытие мэра я ничего не слышал.

— Володя, если вы на минутку снимете с меня испанский сапог, то я смогу даже услышать, что показало вскрытие.

— Вскрытие показало, что больной умер от вскрытия, — произнес Володя любимую в этом сезоне остроту медиков. — Оказывается, он не убился, а просто умер от разрыва сердца.

— Откуда сведения. Воло-о-одя, имейте со-оох! — весть…

— Простите, ещё раз последнее слово.

— А, вот что вы имели в виду… Оказывается, наш патанатом — один из лучших специалистов города… если что, сможете хвастаться личным знакомством… его приглашали на консилиум… давайте-ка пройдем сегодня выше по ноге…

— Только помните, сегодня меня колола Софья, с левой стороны.

Володя прошелся в щадящем режиме по обеим ногам, спросил, почему я не читаю дальше и тут же сообщил, что, к сожалению, его медицинских познаний оказалось недостаточно, чтобы усвоить всю информацию, принесенную патанатомом.

Само собой, сразу после массажа я поплелся в ординаторскую. Гущин вытащил доску, расставил фигуры. Пробормотал:

— Гроссмейстер пошел e2 — e4…

Врачи обсуждали результаты аутопсии более квалифицированно, хотя и их постоянно сносило на черный медицинский юмор. Доктор Коновалов заполнял истории болезней, бормоча под нос:

— Естественная смерть от удара по голове тупым предметом, возможно, буфером грузовика…

Я вполголоса спросил:

— Сергей Саныч, это он всерьез или шутит?

— Шутит, Дима, шутит… Где-то я прочитал, что люди больше всего шутят на самые страшные темы — смерть, травмы, болезни… супружеские измены… Юмор помогает уменьшить масштаб беды, опустить ниже порога ужаса… Медики каждый день имеют дело с ужасами, но им работать надо, а не ужасаться… Так я слона возьму?

— Воля ваша… Так что же вскрытие?

— Вскрытие подтвердило предварительное заключение: смерть наступила не от травматических повреждений организма, а от прекращения сердечной деятельности, спровоцированного аварией. Возможно, он в тот вечер себя неважно чувствовал — в крови обнаружен нитроглицерин. В кармане тоже, по словам милиции…

— А нитроглицерин… он может давать побочные эффекты?

Гущин приподнял взгляд, пожал плечами:

— Даже морковка может давать побочные эффекты… гнилой зуб можно сломать, например… Ах вот зачем ты слона подставил. Некрасиво так обходиться со старшими… Может вызвать шум в ушах, головную боль, головокружение, коллапс… то есть резкое падение артериального и венозного давления и гипоксию… Не считая способности взрываться…

Тема меня заинтересовала, и я прикинулся шлангом:

— Так это что, тот самый нитроглицерин, что в «Таинственном острове»?

— Тот самый, тот самый… и в «Плате за страх»… товарищ химик…

Я смущенно хмыкнул.

— Это я в смысле — может, ему нельзя было принимать нитроглицерин?

— Не думаю, Дима. Судя по действиям Коваля, он не страдал выраженным склерозом сосудов головного мозга.

В дискуссию включился доктор Коновалов:

— А не мог ли проявиться ятрогенный эффект, Сергей Саныч?

Гущин, снисходя к моей медицинской безграмотности, перевел:

— Ты, Вася, имеешь в виду неудачное сочетание медикаментов? Не слышал о таком сочетании, в котором нитроглицерин мог бы стать причиной смерти… Вам шах, Вадим Андреич…

— Нет, Саныч, вы не торопитесь, в конце концов, мы с вами не специалисты в этой области…

Гущин недовольно засопел:

— Вася, если, к примеру, аспирин с водкой может вызывать язву желудка, то специалисты нам с тобой об этом давно сообщили. Уж если бы что-то такое было связано с нитроглицерином, мы бы знали.

Я смешал фигуры:

— Сергей Саныч, вы меня своими ятрогенными разговорами совсем отвлекли от игры. Нечестно. Так что, выходит, не мог какой-нибудь враг угробить мэра, подсунув ему что-то, не сочетающееся с нитроглицерином?

Гущин снял очки, подышал на стекла, протер их полой халата. Снова надел, скептически оглядел меня, задрав брови.

— Димочка, при сложившихся обстоятельствах мне представляется, что какой-нибудь враг мог гораздо успешнее угробить мэра, наехав на его «Москвич» грузовиком.

Глава 27 Злобные псы воспоминаний

То ли ноябрьские дожди не прошли для меня даром, то ли злость на Димку доконала. Вчера с обеда начало саднить горло, к вечеру поднялась температура, и господин Колесников приказали мне сидеть дома и даже не думать о выходе на улицу. Чем я сейчас и занималась. Между приемами таблеток и потреблением безумного количества чая с малиной и лимоном. Не пробовали? И не пробуйте без крайней нужды. Эффект тот еще. Хотя лечит. Вчера к вечеру я уже кое-как разговаривать могла. Еле-еле, не говорила шипела как змея. Но все-таки достаточно разборчиво. Смогла кое-кому выложить, что я думаю о неблагодарных людях.

Дима меня выслушал, вздохнул и долго молчал. А после заметил:

— Ася, мы с тобой очень устали. Летом ты была не такая задерганная. Да и я, наверное, тоже.

Хотелось бы видеть в этих словах попытку извиниться. Ну да, прямо сказать «Извини, я был неправ» настоящему муш-ш-шчине гордость не велит…

Сейчас дома тихо. Ихнее величество в больнице, готовить не надо — я на десятое число столько наготовила, что остатков нам двоим на неделю хватит. Жалко только, что вязание не взяла… Зато у Вэ-А на полке нашла свой любимый «Лунный камень». Теперь лежу, смакую.

Ох и горластый у Колесникова телефон! Особенно когда прямо над ухом.

— Да… Да… О-о… Пожалуйста… Пожалуйста… Ладно.

Донаслаждалась… Лично Валентина Дмитриевна Кучумова напрашивается поговорить! Интересно, как она этот телефон узнала? И о чем нам с ней говорить? Ясное дело, не о прошлом.

В теплой кухне было тихо, только тикали часы на стене. Из-за Валькиного звонка настроение, и без того не ахти, стало ещё хуже. А мысли сами собой вернулись назад. Вдруг показалось мне, что за окном не дождливое ноябрьское утро, а облачное июньское, и я по-прежнему работаю свахой в фирме «Татьяна», той самой, где генеральный директор — Валькин муж Манохин…

Трудилась я с удовольствием, надо сказать. Нас таких энтузиастов был целый коллектив, назывались мы ИФЦ. Если с импортного перевести «Международный клуб дружбы».

Из самого названия понятно, что предлагали мы клиентам нашим не только узы Гименея, хоть нашего, хоть международного, но и переписку по интересам. Всякие там музыкальные фаны и прочие поехавшие на разных глупостях ребята тоже встречались в нашей работе. Но главным образом мы все-таки выдавали замуж и женили, если сложится. И честно старались, чтобы сложилось.

Работали, к слову, не по-дилетантски. Вовсю использовали достижения техники — компьютеры, электронную почту, во все сети подключались. Правда, лженауками тоже не брезговали, вродеастрологии и гадания на картах «таро». Кто скажет, что больше помогало? Да и не все ли равно?

Вот только из-за этих достижений науки и произошло то, что произошло…

Даже сейчас, почти через полгода, негодование мое не стало меньше ни на йоту.

В общем, механизм работал просто. Из этих самых компьютерных сетей мы выбирали всякие объявления: и брачные, и насчет переписки… Так и называлось в сетях, насколько помню, «клуб знакомств». Объявления мы переводили на русский язык и предлагали (продавали) всем желающим. Особенно тем, кто хотел найти спутника жизни за рубежом. Упомянутые желающие через наши компьютеры отвечали на объявления, давали свой почтовый адрес, списывались — и даже иногда уезжали. Кто знакомиться, кто замуж выходить. По-всякому.

И вот как-то прилетела ко мне некая мамочка. Наорала, обвинила в работорговле. Из её матерных воплей удалось понять, что одна девочка, ну, из тех, которые знакомиться уезжали, вместо семьи будущего мужа попала в публичный дом. А потом уже, когда эта Ира домой вернулась, удалось выяснить, что убедила её выбрать именно этот адрес наша психологиня. Она же жена генерального директора, распрекрасная Валентина…

Мы трудились в ИФЦ уже почти полгода, когда она у нас появилась. Ясное дело, жена самого большого шефа поначалу вызвала у нас настороженность. Но она оказалась чудной бабой — без задвигов. И ни капли надменности. Отлично вписалась в коллектив, помогала много… В общем, хороший человек…

Потому, когда вся эта грязь с борделем на свет Божий всплыла, я ещё долго не могла поверить. Только позже оказалось, что этот покупатель живого товара из страны Махден оказался в наших бумагах совсем не случайно, и совсем не случайно девочки-клиентки выбирали именно его объявление. Их к этому подталкивали. Убеждали. На высоком психологическом уровне. И делала это она, квалифицированный психолог и хороший человек, Валентина. Для того и помогала нам вовсю, чтобы держать руку на пульсе и своевременно заметать следы. А её братец-дипломат, между прочим, улаживал дела с бордельным шейхом на месте, в Махдене.

Еще позже выяснилось, что живым товаром господин генеральный директор торгует по бартеру — получает в обмен наркотики. А Валентина, оказалось, для того и пришла к нам на работу, чтобы обеспечивать бордельных дел мастера первоклассной экзотической рабочей силой — нашими девчонками. Глупенькими и романтичными. Ничего себе романтика!

Сама бы я, наверное, никогда до истины не добралась. Понадобилось появление В. А. Колесникова.

Пришел он к нам как обычный клиент, явился, помню, во вторник, и прямо с порога заявил: «Хочу жениться». На самом деле, как я потом выяснила, ни о какой женитьбе он и не думал. Начальство послало его разузнать про деятельность нашей фирмы. Работал он тогда в конторе со странным названием СИАМИ и наивно верил, что его лавочка — это жутко засекреченное подразделение правоохранительных органов. А засекреченное потому, что борются они, значит, не только против преступности, но и против коррупции в рядах этих самых органов и ради такого святого дела готовы использовать любые средства, в том числе не самые законные, но зато действенные. Этакая изящная легенда для собственных рядовых лопоухих сотрудников.

И надо же было ему появиться у нас в офисе как раз в ту минуту, когда на меня наехала Иркина мамаша. Ну, он сразу учуял, что дело нечисто, и начал меня энергично науськивать. Честно признаться, я и сама рвалась со сворки и заходилась лаем…

Короче, так я всю эту бордельно-наркотическую махинацию и раскрыла. Трудолюбиво раскопала, собрала по бусинке и нанизала на ниточку. Правда, не без Димкиной помощи — он все-таки с самого начала был настроен искать криминал, да и понимал в таких делах побольше меня, юрист как-никак…

Известно, совместная работа сближает. В общем, отношения у нас с ним возникли и бурно развивались. А на работе — совсем наоборот.

Сначала мне просто противно было — тошно вдруг понять, каким дерьмом занимаешься, пусть даже сама того не сознаешь. А потом стало вообще опасно, когда мои шефы поняли, что про их распрекрасную деятельность мне известно.

Им это очень не понравилось! До такой степени, что они послали нашего гестаповца, пардон, начальника охраны, заткнуть мне рот. Этот самый Кононенко по кличке Мюллер становление характера прошел в Афганистане, а потому жизненные проблемы решал методами самыми простыми и радикальными силой и оружием.

А спас меня от него Димка. И из фирмы вытащил тоже Димка. Несмотря на многочисленные недостатки, В. А. Колесников оказался для меня тем самым мужчиной, который… Понятно, в общем.

А Валька — ну что Валька… После истории с живым товаром, понятно, ни капли теплых чувств у меня к ней не осталось. Ни понять не могу, как она могла такое делать, ни простить. Она мне теперь враг. И слежка, пущенная Манохиным, любви к ним обоим не прибавила.

Так на фига мне с ней встречаться?

Но тут из-за дивана мудрый внутренний голос задал вопрос: а на фига тебе лишний враг? Сама знаешь, худой мир лучше доброй ссоры. Тем более, не просто враг — врагиня, это серьезнее! Валентина — баба очень и очень неглупая. И очень со связями. Я уж мужа в расчет не беру, одного папочки хватит с бровями. И если я её разозлю… Ну, это все равно, что сесть на гадюку…

С гадюкой — жизненный факт, без юмора. Папкин приятель дядя Толя сумасшедший грибник. Поехал он как-то в лес, на заветное место, за первыми боровичками. Набрал беленьких, идет обратно к станции, довольный и счастливый… До электрички времени много, решил на солнышке погреться, сел на пенечек… А там до него уже грелась гадюка — она раньше пришла и на электричку тоже не торопилась. От того, что кто-то её спокойствие потревожил, она и укусила незваного соседа. Понятно, в какое место.

И удалилась — но дядя Толя успел заметить, что сел не на острый сучок, а на змею. И даже разглядел, что это не безобидный ужик, а гадюка…

Ну что делать? Полагается змеиные укусы надсекать и яд высасывать. Если укусили в руку или даже в ногу, можно все как-нибудь проделать без посторонней помощи. А из… Ну, в общем, «оттуда» как?

Что ж вы думаете, как-то все-таки извернулся, высосал яд. Потом, правда, с растяжениями да порванными связками долго по врачам ходил. Но все же ходил живой.

Вот и у меня сейчас всего два выхода — или послать Валентину подальше и потом изворачиваться, или стерпеть и поговорить с ней. Может, так сразу и не укусит. Тем более, и гибкость у меня уже не та…

Глава 28 Высокие договаривающиеся стороны

Вроде сотрудница моя замечательная сказала, что знает, как дойти, но почему-то не торопилась. Обещала, что будет в час, а уже почти два. Лучше бы поспешила. Около четырех Дима с процедур примчится, а встречаться им совсем не обязательно…

Наконец звонок. Явилась…

— Здравствуй, Валя. Заходи.

Горло я старалась беречь, как оперная примадонна. Но для вежливости улыбнулась.

Валентина поставила сумку, сняла туфли, сунула ноги в приготовленные тапочки.

— Куда пригласишь, хозяйка?

А в голосе-то иронии чуть больше, чем надо. Или это мне мерещится?

— В кухню. Там теплее.

Об отоплении пока можно и не мечтать. Хоть по календарю давно начался отопительный сезон, но среднесуточная температура до положенных восьми ещё не опустилась. А в квартире так вообще четырнадцать градусов жары.

Я налила. Сидим, пьем. Молчим. И долго так будем? Ведь пришла ты, подруга, не за чаем цейлонским…

— Ася, нам надо поговорить. Хоть неприятный разговор…

— …но надо. Расставить все по местам. Не знаю, с чего и начать…

Ты, психолог, и не знаешь, с чего со мной разговор начать?! Свежо предание… И можешь не разыгрывать тут передо мной смущение и неловкость, я тебе помогать не стану. Сижу, молчу, чаек прихлебываю. С малиной, будь она неладна.

— В общем… Ты же знаешь…

Все как по нотам — робкая девочка колебалась-колебалась инаконец решилась. Сделала длинный вздох, как всегда перед монологом. Ну.

— Я на тебя, Ася, зла не держу. За ту историю летом… Я ведь понимаю, ты все это делала ради своего мужчины. Конечно, тебе уже не шестнадцать, надо думать о будущем…

Тут она права, конечно, думать надо. Только зря о возрасте напомнила, не ей о возрасте говорить. Сама-то постарше. Но против природы не попрешь, не может гадючка не зашипеть.

— Наверно, он стоящий мужик, раз ты из-за него против всех пошла. Ну, это ты сама потом разберешься, стоящий или нет, но мне ясно — ты боролась за свое будущее, старалась создать семью. Я бы и сама так поступила, потому и не осуждаю, что ты Манохина подставила… хоть и не радуюсь…

Это тебе ещё повезло, будь моя воля, я бы твоего подлеца Манохина не подставила, а посадила, и тебя вместе с ним, нашла оправдание — ради своего семейного счастья людей продавать и наркотиками травить.

— Мужики, когда хотят, веревки из нас вить могут… А под конец ты уже просто защищала свою жизнь… Я все понимаю…

Много ты понимаешь! Да, защищала, и дальше буду защищать, и не только свою… Ну и что из всего этого следует? Давай, делай выводы, формулируй а я пока ещё по малинке вдарю и послушаю свою гостью незваную…

— В общем, пришла я за идиота своего, Манохина, извиниться…

Интересное кино! Чтобы Валька унизилась до извинений? Не иначе, крепко их Слон напугал. Стала бы она по своей воле ко мне подлизываться, нужна я ей очень. И наверняка не Евгений Борисович её сюда прислал, а папочка. Насколько я помню Манохина по «Татьяне», он и сам извиняться не будет, и Вальку не пошлет. Да она и сама тоже гордая, хоть не до глупости. Точно, папочка подсказал.

— Женька мой, конечно, болван. Ведь никто за тобой и не думал следить. Ну, в смысле шпионить… Тебя охраняли, чтобы ничего не случилось, понимаешь? Слон нам как велел — чтобы тебе никакой угрозы, полная безопасность. Вот Женя и пустил ребят — за каждым шагом следить, чтобы даже пьяный на улице не мог к тебе пристать…

Ну ясное дело, охраняли, я так сразу и поняла… Как раз те люди, ангелы-хранители, они бы меня без соли сожрали, если бы Алексей кому-то там рога не обломал. А я ведь, дура, ничего не замечала. Так и ходила бы, ушами хлопала…

А Валентина дальше соловьем разливается:

— И представляешь себе этого идиота: из дурацкой гордости — я, мол, мужчина, сам все знаю, сам решу — не предупредил никого, ни меня, ни тебя… За дур держал. Думал, ты ничего не заметишь. А ты давно усекла, да? Ну и правильно. Мужиков только так и можно научить, на их собственной дурости.

А вот тут ты, Валентина Дмитриевна, неверный тон взяла. И муж у тебя не такой уж дурак, и я тебе больше не подружка, чтобы против мужиков общий фронт обороны держать. У меня теперь другой фронт. Так что не старайся из меня союзницу сделать, мы с тобой сейчас враги, врагами и останемся…

Но ничего, я уже ученая — внутри все кипит, а сама сижу, слушаю и с улыбочкой чаек попиваю.

— Вот это и все, что я хотела сказать. Ты прости моего медведя. Он хотел как лучше.

«А получилось как всегда». Бессмертную фразу произнес господин Черномырдин, останется в веках.

— Прости, правда! Ведь ничего ужасного не случилось!

Прикинуться дурой, мол, о чем ты толкуешь, какая слежка, ничего не знаю? Не поверит, только ещё больше обозлится. А если убедительно прикинуться? Тактически выгодно, пусть держит за идиотку… Не могу! Лопну от злости, через минуту сама себя выдам…

— Ладно, Валя, кончай каяться. Взрослые люди, понимаем — работа есть работа и не надо выискивать в ней личные обиды. Объясни Евгению Борисовичу, что я больше «Татьяной» не занимаюсь и следить за мной нечего, даже с самыми благими намерениями. В конце концов, взрослой женщине может быть неудобно, когда кто-то посторонний знает каждый её шаг, сама прекрасно понимаешь…

От такого намека Валентину передернуло — ничего, стерпишь, а любить меня ты и так не любишь. И я продолжила, как ни в чем не бывало:

— Лучше расскажи про знакомых. Как дела в конторе?

Вздохнула с облегчением, можно переключиться на нейтральную тему:

— А что в конторе? Была когда-то контора, а теперь из прежних только мы с Лавруком остались… Галка ушла главбухом куда-то. Еще в сентябре. Шварц уволился через месяц после тебя… Правда, по-хорошему ушел, пояснения к программам оставил, можно работать…

Лаврук — это директор ИФЦ, манохинский дружок с комсомольских времен. Не знаю, был ли он в чем-то замешан, думаю, вряд ли. Не та голова. А Галочка — бухгалтерша наша. Правильно сделала, что ушла, порядочному человеку в этом клоповнике делать нечего…

— И как, взяли нового компьютерщика?

— Взяли. Ни то, ни се… Вроде и знает дело, но… Сразу порядок начал наводить. Нас барахольщиками назвал — за каталоги. Не доверяете, говорит, машине…

— Ну, эту песню мы уже слышали…

Э, а Валечка-то чуть расслабилась, даже чуть улыбнулась. Поверила в мою доброту?

— Анечка, — продолжала свою сагу Валентина, — замуж вышла. За араба из Алжира. Где подцепила, не знаю…

— Во влипла! Уже уехала?

— Нет пока. Ему ещё год учиться.

— Вроде. Машина, квартиру снял…

— Ну, этого она и хотела…

Анечка, секретарша наша, неискушенное дитя природы. Все никак не могла в толк взять, чего это Ира из борделя сбежала — работа за границей, и заработок хороший. «Я, — говорила, — и сама бы пару лет поработала»… А что ж это Валентина Юльку не вспоминает, мою напарницу?

— Юля работает пока. Но полдня всего. Дениску в школу водить надо. А бабушка отказывается… Толком не знаю, почему. По-моему, после той истории с метро боится его из дому выводить.

Ну да, Юлина мама куда-то с ним ехала, а мальчика толпа с платформы столкнула, еле успели вытащить перед поездом…

Понятно мне, что ваш рабовладельческий бизнес накрылся. Кто же их уговаривать будет, дур молодых? Раньше мы с Юлькой, дуры старые, этим занималась, а Валентина своим авторитетом психолога добавляла убедительности нашим советам. А теперь — меня нету, Юлька перешла на полдня… Неужели сама стараешься? Или папочка не разрешает? А почему, собственно, не разрешает, мы ведь так и не разобрались, была ли это детская самодеятельность или он замешан с самого начала…

Пауза затягивалась. Валентина учуяла, повернула разговор на совсем безобидную тему:

— Слушай, классная малина у тебя… Совсем как свежая!

— А это я из «Бурды» рецептик списала. Могу поделиться.

Нет, определенно, Валентина сегодня совсем какая-то не такая. Конечно, не по своей воле человек действует, вот и все. Это же сразу видно — сидит как деревянная. Смотрит на меня очень внимательно, настороженно.

Я, правда, тоже так смотрю. Но у меня есть для этого причины, в конце концов, не за ней, а за мной следили. А теперь извиняются. А интересно, знает Манохин или не знает, что Валентина ко мне пошла?

Продиктовала я ей рецепт, и на этой мирной и невинной ноте она собралась уходить. Держать не буду. Как говаривали древние греки, «не длите неприятное».

— Пойду я, Асенька. Выздоравливай.

— Спасибо. Лавруку привет передавай.

И все же не выдержала госпожа психолог, уже возле самой двери спросила:

— Так ты не сердишься больше, Ася?

Я отрицательно покачала головой и закрыла за Валентиной дверь.

«Сердишься»… Слово-то какое интересное нашла. Да нет, я не сердилась и не сержусь. Я злилась и злюсь. А ещё просчитываю варианты: кто её послал и зачем. Потому что слепому видно было, что идти сюда ей не хотелось. А пришлось. И заставили такие обстоятельства, которые намного сильнее какой-то там моей злости и её нехотения.

То-то Валька не в себе. Ох, боюсь, не скоро она забудет свое унижение, рано или поздно этот её приход мне боком выйдет…

Похоже, я, как ни остерегалась, все-таки села на гадюку.

Только первые несколько ступенек Валентина прошла неспешно. А потом сбегала все быстрее. И жалела, что невысоко Аська устроилась.

Может, отец сто раз прав, но до чего ж тошно было извиняться перед этой сучкой! Господи, какое унижение!

Весь разговор Валентина Дмитриевна продумала заранее, отшлифовала, даже для себя самой сделала убедительным и логичным. Тщательно отрепетировала — и провела строго по плану. Но сейчас дала волю обиде и гневу, и старательно разыгранная роль незаметно начала представляться ей самой её подлинными и искренними чувствами.

«А я еще, дура, оправдание ей искала, что не для своего интереса работает, что хочет мужику своему угодить… Да кому бы она угодить ни хотела. Елки-палки! Тоже мне! Я там перед ней дуру из себя корчу, а она молчит, словечка лишнего не проронит. Горло у неё болит, видите ли! Извинила — как в лицо плюнула!

Да кто ты такая, чтобы перед тобой извиняться! Подумаешь, неописуемая красавица! Да пускай хоть три Слона тебя защищают! За этот разговор, за мое унижение ты ещё заплатишь. »

Где-то на полпути в родную контору Валентина взяла себя в руки и наконец смогла не психовать, а хладнокровно анализировать встречу. Конечно, ничего Аська не простила и верной подругой вмиг не стала. А ты что, на это рассчитывала? Прекрасно знала, за чем идешь — не получить прощение, а формально оправдаться. Чтоб не было у Слона повода высказывать претензии к отцу и к ним с мужем. И весь разговор был не для Аськи, а для Слона. Так чего нервничать?

А того нервничать, что сама — старая дура, с одного раза ничему не научилась. Прекрасно знала, Аську вокруг пальца не обведешь — но надеялась. А на что надеялась? Если Аська смогла все махденское дело просечь, то ей твои извинения видны насквозь и ещё на метр в землю… Ведь предупреждали же: нельзя, оставь в покое…

Ах, какого дурака Манохин свалял! Сказано же, «не трогай г…., не будет вонять». Тронул, идиот — и теперь пришлось снова встретиться, напомнить о себе.

А она сидела, молчала и вычисляла. Всю дорогу. Оценивала, взвешивала, старалась разгадать, в чем дело. Положим, пока что разгадывать нечего, нет никакого конкретного дела — но все равно, Аська четко поняла, что та история ещё не окончена. И вот это — главный проигрыш в сегодняшней встрече.

Ох, по-другому надо было говорить, по-другому! Разыграть страх, валяться в ногах, совать деньги, по-настоящему унижаться, плакать, кричать «бери последнюю рубашку, только спаси от Слона!» Тогда, может, и поверила бы.

А так — одни потери: напомнила о себе с Манохиным и дала понять, что счета ещё не сведены. Короче, открыто предупредила. И не удивляйся, если Аська теперь ответные меры начнет принимать… А та видеокассета, между прочим, ещё где-то лежит. Допустим, пока Слон свой процент получает, она и будет лежать. Но Аська-то никакого процента не получает, её ничто не сдерживает, может опять в дела фирмы полезть.

Вот это — самое противное. Неизвестно, с какой стороны ждать удара. Ничего нельзя предугадать — и предотвратить.

Но тогда где же выход?

Ну почему нет на земле справедливости? Каждый день с кем-нибудь случаются несчастья, вон, мэра самосвалом убило, а эта ходит как ни в чем не бывало, горло простудила — и все её горести…

Господи, как противно! Что ж это жизнь делает с нами?! Могла ли я когда-нибудь подумать, что буду мечтать о несчастье, о смерти другой женщины? Совсем неплохой, неглупой и не очень счастливой женщины…

Ладно, нечего сопли распускать, это она раньше была не очень счастливая, а сейчас у неё свой мужик и своя фирма под крылышком у Слона. Между прочим, за твой счет добытая, твой и твоей семьи. И неплохая женщина она своему сожителю, а тебе она враг. Неглупый и сильный враг.

А от врагов надо избавляться. И, по возможности, радикально. И, лучше всего, чужими руками.

Валентина застыла посреди аллейки, прокручивая в мыслях последние слова.

Чужими руками… Где бы ещё найти такие руки!

А вот это уже конкретная задача, можно думать, можно с Манохиным посоветоваться. И решить задачу как можно скорее. Пока Аська сама не придумала решения…

Вечером вернулся из столицы Манохин. Валентина давно заметила, что мужу полезно делами заниматься. С первого взгляда видно — и спокойнее стал, и увереннее.

Небрежно чмокнул в дверях.

— Привет! Как тут у нас?

— Да потихоньку… Есть хочешь?

Железное правило было у Валентины — о делах после еды, а не до.

— Сначала ванну, если можно.

— Можно. Горячая вода с самых праздников идет. Я пока обед разогрею.

— Да нет, не стоит. Лучше пару бутербродов. Только кофе побольше.

— Ладно. Тогда хоть фруктов поешь.

— Валь, да я всю дорогу только фруктами и питался!

— А кофе на ночь тебе не повредит? Давно за сердце хватался?

— Хорошо, не надо кофе. Давай чаю с лимоном.

Манохин рассеянно кивнул. Вытащил из сумки яркий пакет.

— Это тебе презент. От фирмы. Теперь мы тоже дистрибьюторы.

И расплылся в гордой улыбке — всю дорогу готовил сюрприз.

А Валентина увидела надпись «NIVEA» — и поморщилась.

— Женечка, это же дешевка, Польша…

— Рыбка моя, это в метро на лотках Польша. А у тебя в руках настоящий товар. С настоящим качеством. Попробуй. Через неделю поговорим насчет дешевки…

— Верю, верю! О поставках договорился?

— Валентина, когда ты уже запомнишь, что твой муж — деловой человек? Я все сделал как надо: план поставок согласовал, документы привез. И образцы. Не надо ни о чем беспокоиться… Договорились?

«Договорились, договорились, — подумала Валя. — Только бы потом тебя опять из какой-нибудь глупости вытаскивать не пришлось. Как сейчас…»

И, словно отвечая на её мысли, Манохин спросил:

— Ну что, была у Иващенко своей? Уболтала?

— Жень, чуть попозже, ладно?

— Не минутный разговор.

И только после ванны и ужина, после того, как сытый и довольный Манохин тайком покурил в туалете, Валентина собралась с духом.

— Так вот, Женя, побывала я сегодня у Иващенко.

— Да в общем, ничего особенного. Историю ей слила, что ты, мол, защитить её хотел от возможных неприятностей. И по крайней глупости или занятости не предупредил. Ни её, ни меня.

— А она, по-моему, нисколечко не поверила. Я же говорила, умная она. И вот что еще. Скандалить не скандалила, вела себя корректно, но мне показалось, что своим приходом я её здорово разозлила. Опасная она стала.

— Она и была опасная — тебе что, напомнить? Слушай, не тяни. Я же вижу, ты уже придумала, как от неё отделаться — давай, выкладывай.

— Ну слушай. От Виктора-второго мы узнали, чем она сейчас занимается шпионажем. После случая с Лешей-Леней знаем, чтоработает на Слона. Вопрос: на кого мог её натравить Слон? Кто у него противник в городе?

— Арсланов, например. Да мало ли! Бойко, Длугач, Шапиро…

— Бойко, Длугач… ты бы ещё Гаврилко вспомнил! Это же мальчишки, шпана. Один у него противник и конкурент — Арсланов! Вот их нам и надо столкнуть лбами!

— Дело неплохое. Чем больше они друг друга обдерут, тем больше нам, шпане, останется. И как ты собираешься их столкнуть?

— А вот как. Мы сообщим Арсланову, что против него собирают сведения люди Слона — фирма АСДИК. И главным шпионом выставим Аську. Поверь мне, так оно и есть. Мужик у нее, так… Тряпка, пустое место.

— А Виктор говорит, что это именно он Артура застрелил.

— Застрелил. Ну, для этого большого ума не надо. А главное — он на нас с тобой личного зла не держит.

— Допустим. И что дальше?

— Арсланов убирает Аську, а может, и её героического стрелка вместе с ней. Слон заводится — его шпионскую сеть уничтожили. Наезжает на Арсланова…

— Прекрасно. И что в результате?

— А вот что: Аську с её лавкой уничтожат — это раз. Не мы — это два. Слон и Арсланов воюют — три. А когда пойдет стрельба, разве не может пуля и Слона достать? Вот тогда папа с развязанными руками всех оставшихся повяжет — четыре. А мы в стороне и чистые — пять.

— Неплохо задумано. Твои бы слова да Богу в уши…

Манохин задумчиво смотрел на жену. Страшное дело — разъяренная женщина. Но ещё страшнее вот такая — холодная и расчетливая… Видно, крепко достала её сегодня эта Иващенко, не считая даже того, летнего дела…

Но в главном Валентина права — хороший ход придумала, может, самый длинный, но самый красивый. Не тратя сил, не подвергая себя риску, слегка толкнуть один нужный камешек — и пошла лавина…

Глава 29 Экспертиза

Тринадцатого ноября, в одиннадцать часов утра, во двор автодорожного университета лихо въехал грузовичок «мерседес», оборудованный для эвакуации аварийных автомобилей. На платформе сиротливо жался закрепленный винтовыми стяжками светло-серый «Москвич» с битой мордой и без лобового стекла. Облицовка радиатора была глубоко вмята внутрь, передний бампер вогнут.

За «мерседесом» остановился микроавтобус, оттуда высыпали милицейские офицеры и два гражданских лица. Через пару минут на черной «Волге» без мигалки подкатил Белецкий.

Профессор Немовлюк в расстегнутом белом халате шагнул навстречу.

Белецкий, чуть медленнее обычного — все-таки полно подчиненных вокруг — выбрался с командирского места, протянул Немовлюку руку, начал представлять прибывших. В их числе оказались, кроме хорошо всем известного Павлика Бабешко, начальник техотдела областного управления ГАИ майор Сачков и капитан Пархоменко, его заместитель, капитан Сидоров из Столичного райотдела со старшим сержантом Нечипоруком, майор Пантюхо из уголовного розыска и эксперт НТО старший лейтенант Винницкий, а также торговый представитель АЗЛК в Чураеве и понурый инженер с фирменной СТО (оба без фамилий).

Пока шла церемония представления, Школьник нетерпеливо поправлял очки и, выпятив нижнюю губу, косился на подследственный «Москвич». Через пару минут улыбающийся Миша Байбак подвел к доценту милиционера достоинством в три звездочки и заговорил:

— Борис Йосич, а вы Толика Винницкого помните? В один год со мной кончил институт, диплом делал у Леонида Марковича…

Школьник посмотрел — и тоже заулыбался. Прекрасные дипломники подобрались в тот год у них с другом Леней — Миша, этот Толик, лихой одессит Вадик Зинченко. За три месяца сдружились, после защиты посидели в лесу вокруг пенечка…

— Как же, как же, отлично помню! А вы, Толик, давно навещали Леонида Марковича? Он, к сожалению, у нас уже не работает… Загляните, он будет рад вас видеть…

Тем временем Немовлюк начал представлять свою свиту и поднялась некоторая суета — не сразу обнаружили главного виновника торжества, доцента Школьника, который, пренебрегая собственным авторитетом, принялся откручивать стяжку.

Наконец с официальной частью покончили и взялись за дело.

Водитель «мерседеса» откинул съездные аппарели, включил гидравлику и поднял передний конец платформы, на которой стоял «Москвич». Потом, постепенно отпуская лебедку, скатил побитую легковушку на асфальт и отогнал свой грузовичок в сторону.

Дальше взялись за дело хозяева. Завлаб Разин усадил за руль «Москвича» Вовку Носового, крикнул невидимому Владику, чтоб открыл ворота поста и шел сюда.

Ворота открылись, появился Владик, остриженный по моде чуть не налысо, и, оценив обстановку, двинулся к багажнику — толкать. Институтские, хорошо знакомые с методикой научной работы, облепили машину со всех сторон и налегли. Белецкий немедленно дал знак коллегам, и те бросились на помощь.

Пост диагностики занимал довольно просторное помещение с высоким потолком, но без окон. Освещали пост мертвым желтоватым и синеватым светом люминесцентные лампы. В тупике зачем-то стояли два больших зеркала, на некотором расстоянии от ворот начиналась осмотровая канава. Знаменитый стенд был встроен в пол и почти незаметен. Собственно, все располагалось внизу, в приямке, и сверху видны были только желтые щиты из рифленого железа, между которыми выделялись красным рабочие ролики, они же беговые барабаны (уже не одно десятилетие тлел вялый терминологический спор — как называть правильнее), по два справа и слева от канавы. Левее стенда стоял пульт управления на стойке в форме перевернутой трапеции (по моде семидесятых годов), справа горбился кожух приводного электродвигателя.

Школьник устроился на среднем щите стенда и руками сигналил Вовке, куда рулить. Впрочем, Вовка и сам видел — именно для этого и служили загадочные зеркала. Юрик Завезиздров возле пульта в последний раз проверял новенький самописец.

Доцент перебежал за пульт и, дождавшись, пока передние колеса окажутся на нужном месте, ткнул кнопку опускания. Загудел гидронасос, площадки подъемников пошли вниз, колеса плавно опустились на ролики. Взвизгнул предохранительный клапан, Школьник отпустил кнопку и выключил насос. В наступившей тишине профессор объяснял гостям:

— Вот сейчас мы установили проверяемый автомобиль передними колесами на беговые барабаны стенда и можем начать проверку тормозов.

До начала, однако, было ещё неблизко.

По команде Школьника все тот же Владик с тюремной стрижкой и развеселой улыбкой установил под задние колеса деревянные страховочные колодки. Школьник, недовольный, что вокруг стенда и машины столько лишнего народу, раскрыл рот и неожиданно зычным басом попросил всех отойти подальше. Разин суетливо отгонял посторонних, Школьник объяснял, что сзади стоять опасно, поскольку автомобиль аварийный и, если тормоза заклинит, машину вышвырнет со стенда назад.

Немедленно подключился профессор:

— Виктор Витальевич, вы ведь Мотыку помните?

Белецкий утвердительно кивнул и сказал, что не помнит.

— Ну да, вы ж молодой, это в шестьдесят девятом году было, когда первый стенд пускали, в таксопарке. Он был министр, возглавлял комиссию, «Волга» вылетела со стенда и чуть его не убила. Министра!

Положим, Мотыка был только замминистра, но Школьник не стал уточнять с чуть не убитым министром байка звучала солиднее.

Все-таки слишком их тут много…

Школьник с сосредоточенным лицом обошел вокруг стенда и автомобиля и вежливо, но напористо отодвинул зрителей ещё дальше. Потом спустился в канаву, осмотрел снизу передний мост и рулевую трапецию. Сильно все-таки перекосило…

Выбрался наверх, подошел к сидящему за рулем ассистенту.

— Вовка… э-э… Владимир Иванович, геометрия нарушена, начнем крутить — машину потащит. Найди положение баранки.

— Потом, когда я махну рукой, легонько тормознешь — и смотри, как он себя поведет.

Вовка кивнул ещё раз.

Борис Иосифович вернулся за пульт и включил генераторную установку. Из подвала гул не доносился, но лампочка на пульте зажглась. И вот наконец Школьник начал медленно и плавно поворачивать потенциометр. Что-то отчетливо скрипнуло, ролики и колеса шевельнулись, повернулись и начали вращаться.

Нос «Москвича» поплыл вправо, Вовка резко повернул рулевое колесо, нос шарахнулся влево, но Вовка уже поймал нужное положение и вернул рыскливый автомобиль в достойное положение.

— Здорово вправо тащит! — крикнул Вовка Школьнику.

— Началось вращение колес, — авторитетно объяснил профессор.

— Приготовься тормознуть — вполсилы и коротко! По моему сигналу! скомандовал доцент Вовке и оглянулся.

Возле Юрика уже сиял счастливой улыбкой от уха до уха старый друг Бабешко, что-то рассказывал, быстро шевеля губами, Юрик машинально кивал, но сам внимательно следил за Школьником.

Борис Йосич повернулся к Вовке, сделал знак бровями — и резко махнул рукой. По этому сигналу Юрик нажал кнопку «Торможение», а Вовка — тормозную педаль.

Коротко вжикнуло, нос «Москвича» мотнулся влево, ассистент энергично заработал рулем, выравнивая машину. Колеса повертелись ещё немного, постепенно замедляясь, и остановились.

— Давайте ещё пару раз, — попросил Вовка, — пока я прилажусь перед торможением перебрасывать руля.

— Минутку! — отозвался Школьник и кинулся к самописцу.

— Пишет! — с некоторым удивлением сообщил ему Завезиздров.

— А масштаб «йот» не мал? — нахмурился доцент.

— Думаю, нормально будет — он ведь слабо тормозил, — отвечал Завезиздров с плохо скрываемым удовольствием. Все-таки это дело, при всей своей экономической невыгодности, было для него приятнее и интереснее, чем прием бутылок. Подумал, добавил: — На пятнадцати сопротивление было нормальное.

— Ну да, иначе вот эта ступенька на диаграмме была бы повыше… что, подзабыл уже?

Школьник промокнул взмокший от суеты и нервов лоб и кинулся на прежнее место.

Еще раз восемь разгоняли и тормозили, пока Носовой не приладился теперь «Москвич» стоял прилично и не шарахался из стороны в сторону.

— Ну вот, — довольным голосом объявил Школьник, — сейчас дадим тормозам остыть минут пятнадцать — и можно начинать.

Белецкий, непостижимым образом оказавшийся рядом с ним, спросил нетерпеливо и даже как будто обиженно:

— Так вы что, ещё не начинали?

Ему, как всегда, надо было, чтобы дело закончилось за пять минут до начала.

— Так машина ж битая, товарищ полковник, — пояснил Бабешко, — надо было приладиться, вы ж видите, кидает её. При настоящем торможении вообще вылететь вбок может, если не приспособиться, никакие предохранительные ролики не удержат.

Объяснения своего человека удовлетворили Белецкого — а то ему все казалось, что эти ученые жулики его обманывают, только цену набивают.

Пока остывали тормоза, покурили во дворе. Лаборант Владик тем временем установил в кабине пневмоногу и тоже вышел с сигареткой.

Капитан Пархоменко, человек новый, а потому незнакомый в тонкостях с диагностикой, выспрашивал у Школьника немного презрительным, немного подозрительным тоном:

— Так это что, вам каждый раз столько возиться приходится, чтобы проверить тормоза? Я по тормозному следу за минуту все увижу…

— Не каждый — это же экспертиза автомобиля, побывавшего в катастрофе, а не просто текущая проверка… А насчет тормозного следа — предположим, что идет дождь. Много вы проверите?

Пархоменко что-то буркнул, Бабешко похлопал его по плечу:

— Не спорь с наукой, капитан, заклюют…

Винницкий утащил некурящего Юрика внутрь, к самописцу, и взялся дотошно выспрашивать о тонкостях, Юрик благодушно отвечал, но в особо заковыристых пунктах покачивал головой и рекомендовал спросить у Йосича.

Немовлюк же, прибившись к Белецкому, рассуждал:

— Вот как судьба решает — достиг человек такого поста, и вдруг… Даже странно, машина почти не побитая, а человека нет.

Полковник отвечал своей обычной скороговоркой:

— Медики говорят, прекращение сердечной деятельности, спровоцированное аварийным стрессом.

Немовлюк поднял глаза:

— Так что, если бы не сердце, был бы жив?

Белецкий коротко развел руками.

— Слушай, Виктор Викторович…

— …Витальевич, — пробормотал полковник.

— Конечно, конечно, — согласился профессор. — А не могли его… специально? Медики всегда все на сердце списывают…

Белецкий захлопал глазами и уставился на него:

— А я думал, это вы мне после экспертизы скажете!

Профессор беззвучно открыл и закрыл рот. Как рыба.

Школьник в десятый раз глянул на часы, убедился, что пятнадцать минут наконец прошли, и рысцой помчался к стенду. Пора было заняться главным.

— Так, ребята, по местам!

Хотя, в общем-то, для дела вполне достаточно было двоих ребят — его самого за пультом да Вовки за рулем, но он поставил за пульт Юрика, а сам полез в канаву — хотел посмотреть на колеса в момент торможения.

— Юрий Константинович, если водитель готов, выводи на семьдесят!

— А почему семьдесят? — встревоженно спросил уголовный майор Пантюхо. — Там он шел никак не больше пятидесяти!

Но в этот момент Завезиздров вопросительно приподнял голову, Вовка кивнул, и Юрик подчеркнутым движением нажал на кнопку. Раздался свирепый визг тормозов, колеса резко остановились, а ролики под ними, как заметил Школьник, провернулись ещё примерно на полоборота. Все торможение длилось какую-то секунду. Борис Йосич выбежал из канавы наверх, велел Владику сбросить давление на полатмосферы и кинулся к самописцу.

На широкой бумажной ленте нарисовались диаграммы — характерное для «Москвича» повышенное время запаздывания, нормальной крутизны передний фронт (значит, воздуха в гидросистеме нет) и плавная выпуклая кривая на участке установившегося замедления с максимумом ближе к концу торможения. Левый тормоз дал несколько большее замедление — процентов на двадцать пять, соответственно и время торможения получилось короче.

— Нормальные москвичевские диаграммы, — заметил Юрик.

— Давай повторим с восьмидесяти.

— Ну что вы то семьдесят, то восемьдесят, — сердито вмешался майор Пантюхо. — Я же вам говорю, у него скорость была не больше полста!

— Вовка, верни пневмоногу в исходное! — крикнул Школьник.

Вовка кивнул — уже, мол.

И только потом повернулся к майору:

— Видите ли, на стенде инерционная масса меньше, чем на дороге, поэтому приходится увеличивать скорость, чтобы воспроизвести реальную температуру поверхностей трущейся пары. Если ещё учесть разный темп теплоотвода, то надо выдержать равенство эм-вэ-куб для дороги и стенда… Вы догоняете, или лучше написать формулы?

Пантюхо хлопал глазами:

— А-а… а зачем выдерживать куб?

— Ну, подробно вы можете почитать нашу с Ситояном статью в пятнадцатом выпуске «Трудов», а в двух словах — коэффициент трения сильно зависит от температуры, поэтому её надо точно воспроизвести, чтобы торможение на дороге и стенде получилось одинаковым. «Москвичу» надо семьдесят-восемьдесят для передних тормозов и сорок-пятьдесят для задних.

— Из-за неравномерного конструктивного распределения тормозных сил по осям, — внес полную ясность доцент и повернулся к пульту.

Белецкий покачал головой и хмыкнул, верный Бабешко хитро ему подмигнул — знай наших! Да, именно то, что было обещано Кучумову. Все очень умно — и как хочешь, так и понимай.

— Борис Йосич, вы об этом обязательно в заключении эксперта напишите, пожалуйста, — деловито сказал полковник.

Школьник посмотрел на него какими-то очумелыми глазами, пожевал губами и наконец ответил:

— Писать слишком много будет, я сделаю ссылки на статью и приложу ксерокопию — устроит?

Белецкий подумал и сказал, что так даже лучше будет.

Тем временем Юрик вышел на режим, снова обменялся мимическими сигналами с Вовкой и затормозил. Теперь юза не было, доцент расплылся в довольной улыбке и торжествующе ткнул пальцем в левую диаграмму замедления — максимум отчетливо сместился вперед, разница между правым и левым тормозами выросла до тридцати процентов.

— Все, переставляем машину! Во… Владимир Иванович, снимите пневмоногу с педали, приготовьтесь к перемещению!

Школьник нажал кнопку подъема, заныл гидронасос, площадки подъемников поползли кверху, подхватили колеса и застыли на уровне пола.

Господа ученые занялись привычной научной работой — протолкнули «Москвич» вперед, пока на роликах не оказались задние колеса. Завезиздров включил привод, раскрутил до пятнадцати, подержал, пока установятся колеса, проверил, нет ли повышенного сопротивления.

— Давай сорок пять! — крикнул доцент.

Тем временем Белецкий обратил внимание, что водитель за рулем не сидит, и вполголоса попросил у Бабешко объяснений.

— Так управляемые ж колеса не крутятся, чем управлять? — объяснил Павлик.

— А машину не выкинет вбок?

— Не-е, она самоустанавливается…

— Силы образуют систему с отрицательной обратной связью, исчерпывающе разъяснил доцент снизу.

— А когда передние крутили?

— С положительной, — рассеянно ответил Школьник: скорость уже выровнялась, и он приготовился следить за колесами.

Снова завизжало, левое колесо довольно быстро затормозилось, а правое продолжало вертеться как ни в чем не бывало. Народ загудел.

— А кто ж тормозил? — невпопад спросил капитан Пархоменко.

— Пневмонога, — ответил ему Носовой, наклонился и оттянул шток и педаль в исходное положение.

Школьник пробежал к пульту, глянул на диаграммы. Левая — боле-мене, а на месте правой — чуть волнистая линия миллиметра на три выше нуля. «Все-таки отлично зэк тахогенераторы выставил», — машинально отметил про себя доцент. Переглянулся с Юриком, оба в унисон кивнули — им уже все было ясно.

— Ну и что вы там увидели? — поинтересовался Белецкий.

— Правый задний тормоз не работает, Виктор Витальевич, — терпеливо разъяснил Школьник, — а впереди правый немного слабее. При экстренном торможении эту машину должно было неизбежно занести в левую сторону, на полосу встречного движения.

— А почему не работает?

— Сейчас посмотрим. Владимир Иванович! — крикнул доцент Разину. Вскрываем задний правый тормоз!

Ловко и слаженно скатили «Москвич» вперед, на канаву, поддомкратили, сняли колесо и тормозной барабан.

Безотказный Владик живо подал переносную лампу на длинном шнуре, доцент светил и бурчал себе под нос, сзади сопела толпа — это не какие-то там диаграммы, это здесь все понимали.

Тормоз зарос ржавчиной, колодки были рыжие и накладки рыжие, хоть и новые. Впрочем, несколько рисок под ржавчиной просматривалось.

Рядом со Школьником присел хмурый представитель СТО.

— Пускай там кто-нибудь нажмет на педаль…

Вовка Носовой со вздохом прошел вперед (ему тоже хотелось посмотреть) и сел на водительское место.

— По чуть-чуть! — скомандовал Школьник.

Этот лозунг, общепринятый при других обстоятельствах, здесь прозвучал как-то неожиданно, но Вовка понял.

— Ну что, ты жмешь?

— Отпусти и снова нажми!

Картина не изменилась — колодки стояли как вкопанные.

Внезапно инженер со станции обслуживания оживился:

— Дайте две монтажки!

Вежливо отпихнул доцента плечом, примостился, зацепил плоскими концами монтировок закраину опорного диска… Тут и Школьник увидел: обе колодки были наклонены вперед. А инженер тем временем поднажал и сдвинул их на место.

— А ну, ещё надави, плавно… Стоп!

Колодки, стянутые пружинами, сошлись снова. Тормоз заработал.

Доцент смущенно крякнул. Ему было неловко. Понятное дело, человек со станции обслуживания — практик, на эти колодки каждый день глядит, потому и заметил быстрее, а все равно неудобно. Надо бы у них поторчать несколько дней, набить глаз…

Быстренько поставили на место тормозной барабан и колесо, убрали домкрат. Владик нырнул в канаву, включил гидравлику и вывесил передок. Вытащили колодки передних дисковых тормозов, начали придирчиво сравнивать. На левом тормозе накладки были рябые, словно изъеденные оспой.

— Странно, — удивился инженер с СТО, — накладки хуже, а тормозит лучше…

У Школьника отлегло от сердца — ему диаграммы все это давно показали, теория могла взять реванш.

— Из-за выкрашивания понижена площадь контакта, поэтому плохие накладки нагревались немного сильнее. А у зависимости коэффициента трения от температуры вначале идет подъем, а потом уже спад. При однократном торможении и сравнительно небольшом нагреве тормозной момент получается больше…

Школьник дал команду собирать, сам, вытирая руки ветошкой, подошел к Белецкому:

— Все, господин полковник. Экспертиза закончена, можно писать заключение.

— А какое ж заключение?

— А я уже вам сказал: при таком состоянии рабочих тормозов эту машину в случае экстренного торможения неизбежно должно было занести и именно в левую сторону. Водитель, скорее всего, не мог отреагировать — не успел.

— Но как же он ездил и не знал, что у него такие тормоза?!

Школьник пожал плечами:

— Запросто. Передние дисковые тормоза дают около семидесяти процентов всей тормозной силы, поэтому при плавных служебных торможениях он мог и не чувствовать, что один задний тормоз не работает. А разница в силе передних тормозов при слабом торможении тоже не проявляется — нет нагрева.

— А почему задний тормоз не работал?

— Колодки сильно наклонились вперед, задний поршенек перекрыл входное отверстие колесного тормозного цилиндра.

Белецкий пожевал губами, усваивая информацию. Сформулировал следующий вопрос:

— И как это могло получиться?

— Во-первых, вероятно, ослаблены пружинные упорные кольца — это ваши эксперты из НТО установят. Во-вторых… жалко, нельзя водителя расспросить…

Белецкий невозмутимо поднял глаза:

— Почему же нельзя? Можно.

У Школьника приоткрылся рот, по спине побежали мурашки.

— Идемте к моей «Волге».

Белецкий, довольный, что может наконец что-то делать, а не стоять тупым столбом, резво устремился во двор, Школьник — за ним, профессор Немовлюк, не понимая в чем дело (он разговора не слышал), на всякий случай двинулся следом. Полковник нырнул на свое место в машине, поднял трубку радиотелефона, набрал номер. У Школьника первая оторопь прошла, он сдвинул брови, дожидаясь какого-то подвоха, — от этого жулика всего можно ждать…

— Коваль сам мало ездил, — снизошел наконец до объяснений Виктор Витальевич, — машиной больше пользовалась жена… вдова. — Он вздохнул, но в это время на звонок ответили, и полковник закричал: — Алле, Жанну Степановну можно? Это вы? А я думал, дочка…

Он подмигнул одним глазом Школьнику — понял, мол, как надо с женщинами разговаривать?

— Жанна Степановна, с вами хочет поговорить наш эксперт, доцент Борис Иосифович… — и сунул трубку Школьнику.

Тот лихорадочно думал, что надо, наверное, выразить соболезнования, но потом застеснялся и сразу перешел к делу:

— Простите, не случалось ли вам в недавнее время удариться задним правым колесом о что-нибудь?

В трубке помолчали, потом женский голос неуверенно проговорил:

— Н-ну… как-то поехали в лес по грибы, трава высокая, я наскочила на какой-то пенек…

— Ага! А это когда было, до того как делали тормоза или после?

— После. Я, помню, машину со станции забрала во вторник, а в воскресенье днем вырвались на пару часов.

— Понятно. А на какой станции делали тормоза?

— «Алеко». Это на улице Кобзаря, знаете?

— Знаю. Спасибо, вы мне очень помогли.

И отдал трубку полковнику.

— Все, я пошел писать акт.

Белецкий кивнул, ответил «Ага» и начал было набирать другой номер, потом вдруг оживился и положил трубку.

— Слушайте, Борис Йосич, я понимаю, «Алеко» — это экспортное название «Москвича-2141», а почему — не скажете?

— Автозавод имени Ленинского Комсомола — А-Ле-Ко. Какой-то шутник хорошо придумал: иностранцам легко произнести, — и выбрался из «Волги».

По дороге его перехватил Немовлюк:

— Борис Йосич, дело серьезное… очень серьезное, — подчеркнул он, акт надо написать вдумчиво, а здесь тебе будут мешать разговоры. Пройди ко мне в кабинет, запрись и пиши не торопясь.

Что в переводе означало: «Думай, что пишешь».

Белецкий тем временем снова поднял трубку, набрал номер, закричал:

— Алле, ОБЭП? Шахраюка, ты, что ли? Это Белецкий. Слушай, майор, выясни мне срочненько, кому принадлежит автомобильная СТО под названием «Алеко» на улице Кобзаря… Не номинально, а на самом деле… Перезвонишь, лады? Если меня на месте не будет, продиктуй секретарше…

Школьник прошел к пульту, аккуратно отрезал диаграммы, попросил Юрика и Вовку расписаться на каждой, свернул в рулончик и пошел наверх. Отпер дверь в профессорский кабинет — и первым делом заметил на столе включенный ксерокс. Ай да шеф! Может, он и не сечет в тормозных диаграммах, но уж в политике вокруг нашего дела — дока…

Доцент запер за собой дверь, присел на профессорское кожаное кресло, поерзал — непривычно, да и не тянет на это место. Пересел на свой обычный стул — за столом совещаний, спиной к окну — и вытащил ручку.

Кучумов дочитал последнюю страницу. Ничего почерк у доцента, разборчивый. Еще раз поглядел на диаграммы — черт их разберет, наверное, специалисту они что-то говорят…

— Слушай, Виктор, и что нам толку от такого заключения? Разве из этой зауми поймешь, что произошло в действительности — обыкновенный несчастный случай или умышленное убийство?

— Ну, Дмитрий Николаич, а разве надо, чтобы это хитромудрый доцент решал? Он человек аккуратный, что по его части — сделал и написал.

Развивать мысль он не стал — первому и так понятно, именно такого акта он и добивался.

— А на словах ты из него что-нибудь вытянул?

— Слова к делу не подошьешь, — пробормотал вечной своей скороговоркой Белецкий. — Но вообще сильно сомневается. Говорит, тонкий специалист мог такое задумать, но очень уж ненадежный способ, мина без часового механизма — сработать может, только неизвестно когда. Особенно пенек его смущает…

Виктор Витальевич пересказал разговор Школьника со вдовой. Кучумов подумал, качнул головой, попросил разъяснить.

— Понимаешь, на СТО ему накладки поменяли, они какое-то время работали — риски остались, а потом, когда она на пенек наскочила, вот тогда только колодки наклонились, поршенек продвинулся сильно вперед, перекрыл дырочку, теперь сколько на педаль ни дави, жидкость в цилиндр не попадет — тормоз перестал работать. Конечно, для этого надо было, чтобы поршеньки легко ходили. Допустим, поставили ему на станции прослабленные упорные кольца но не могли же тот пенек специально подсунуть? А ждать, вдруг когда-то что-то такое случится… Это уж какая-то монте-кристовщина, месть, отложенная на неизвестное время…

Кучумов откинулся на спинку, заложил руки за голову, потянулся.

— Ну что ж… По-видимому, можно будет вскорости прикрыть дело и сообщить широкой общественности, что никто в смерти мэра не виноват. Несчастный случай…

«Вот так, господин Дубов. Утрешься. Мы бы и рады, да спецы говорят нет…»

Белецкий убрал акт экспертизы в папку, аккуратно сложил гармошкой диаграммы — они все время норовили скрутиться рулончиком. Вспомнил:

— Да, Николаич… Тормоза Ковалю делали на СТО «Алеко», улица Кобзаря, 197. Хозяин — какой-то Рудой Григорий Тимофеевич, но Шахраюка говорит, на самом деле станция принадлежит Слону.

— Ну-ка, ну-ка, ещё раз, а то я задумался.

Белецкий добросовестно повторил.

— Любопы-ытно… — протянул Кучумов.

Белецкий опустил глаза, ответил отрешенно:

— Да нет, Слон с мэром корешили, известный факт, такого друга он бы берег и лелеял… Разрешите идти, товарищ полковник?

— Идти ты, конечно, можешь, Виталич, но папочку эту мне оставь на вечерок — хочу посмотреть-почитать внимательнее, приглядеться, как умные люди бумаги пишут…

Дмитрий Николаевич смотрел вслед испарившемуся третьему заму и думал: «Оказывается, рано пока закрывать дело…»

Глава 30 По горячему следу

В шестом часу полковник Кучумов с третьей попытки вызвонил Слона по мобильнику и, изо всех сил сдерживая себя, чтобы ликование не прорвалось в голосе, предложил встретиться в кафе «Сераль», что возле ЧАДУ. Без трех шесть он подходил к перекрестку, но тут его окликнули из стоящей у бровки машины:

Кучумов узнал знакомую «пятерку», подошел, сел внутрь. Дубов протянул руку, спросил:

— Разговор у нас долгий?

— Ага. Тогда, Антон, поезжайте к «Ваське Буслаю».

Столь нестандартное название носил крохотный, всего на шесть столиков, ресторанчик для очень богатых клиентов — во-первых, потому что находился на улице Псковской, во-вторых, потому что владел им господин Буслаенко Василий Хомич, прославленный в прошлом шеф-повар «Европы». Хомич оформил свое заведение под Ледовое побоище и кормил у себя в основном тех, кому не хотелось торговать мордой в ресторане отеля. Короче, малиновых пиджаков у него не бывало.

— Что это вы надумали, Борис Олегович… — недовольно пробурчал Кучумов.

— Ах, Дмитрий Николаевич, что «вы» надумали! В «Серале» нас полгорода увидит, в том числе половина вашего управления. Вам обязательно афишировать наше близкое знакомство?

— А в «Ваське» «никто никогда никого не видит», так заведено.

Короче, первый раунд остался за Слоном, но полковника мелкое поражение не обескуражило — это все ерунда, психология, а козыри все равно у меня на руках, вот в этой папочке… не считая того туза, что в рукаве.

В небольшом зале было почти темно, только настольные лампы под плотными цветными абажурчиками освещали льняные скатерти, хрусталь и серебро. Слон, проходя мимо стойки, бросил коротко:

Подвел гостя к угловому столику, усадил спиной к залу, пояснил:

— Мое лицо тут привычно, а ваше демонстрировать не будем…

Кучумов, устраиваясь поудобнее, покосился за спину, заметил, что соседний столик заняли два дюжих молодых парня, по фигуре совершенно одинаковых.

— Мои коллеги, — успокоил его Слон.

Бесшумный официант поставил на стол маленький графинчик спрозрачной бесцветной жидкостью, пару бутылок «боржоми», блюдо с рыбным ассорти, лаваш. Разлил из графинчика в хрустальные стопочки и исчез.

— Не обессудьте, Дмитрий Николаевич, после Чернобыля желудок стал пошаливать, пришлось отказаться от вин… Против джина, надеюсь, у вас возражений не будет?

Приподняли стопки, выпили. Кучумов к можжевеловому духу не привык, тем не менее признал напиток приемлемым. Закусил ломтиком семги с лимоном, промокнул губы салфеткой.

— Ладно, Борис Олегович. Я, собственно, хотел познакомить вас вот с этим документом…

Дубов раскрыл папочку, прочитал вполголоса:

— «Акт независимой научно-технической экспертизы…» Ну-ну… — и углубился в чтение.

Полковник тем временем плеснул себе водички, сделал бутерброд с маслом и икоркой. Не то чтобы для него деликатесы были в диковинку, но не пропадать же добру…

Слон дочитал, закрыл папку, приподнял очки, протер двумя пальцами глаза.

— И как прикажете понимать это сочинение?

— Как бесспорное доказательство непредумышленности происшедшего. Несчастный случай. Никакого криминала нет и нечего искать преступников.

«И верно, нечего искать преступников там, куда вы пальчиком указываете, господин Дубов, мы их будем искать совсем в другом месте! думал Кучумов и радовался, что в зале так темно и Слон не может видеть его лица. — Ничего, недолго тебе осталось держать меня на крючке…»

А Дубову не нужно было видеть его лицо — он смотрел на руки, нервно комкающие салфетку, и подозрение, зародившееся было у него после истории с манохинской слежкой, вновь подняло голову.

— Ну что ж, Дмитрий Николаевич, возможно, вы правы и меня ослепила… э-э… нелюбовь к нашему общему знакомому. В моих глазах — он источник всех зол, вы уж простите… Но возможно и другое — что дело задумано куда хитрее, чем представляется с первого взгляда, и ваш ученый муж, сам того не желая, подыгрывает преступнику.

Ох, как хотелось Дмитрию Николаевичу бросить прямо в лицо этому мерзавцу, что именно так все и есть и что дело задумано большим знатоком и действительно очень хитро, где там до такой тонкости Арсланову с его примитивными азиатскими интригами — но поднятые глаза не увидели дубовского лица в полумраке, лишь блеснул на очках блик отраженного света, и Кучумов сдержался. Ничего, потерпи, полковник, немного осталось.

— Я обещал держать вас в курсе — и выполняю свое обещание. Конечно, спешить с закрытием дела мы не станем и добросовестно отработаем все версии… Ну что, двинули?

— Еда, как и работа, не терпит торопливости, — изрек Дубов. — Двадцать минут никого не спасут — ни вас, ни меня. А вы попробуете здешних котлеток «де-воляй». Смею заверить, это нечто исключительное…

Весь вечер Бориса Олеговича томили мрачные подозрения. Темнит чертов полковник, что-то прячет за пазухой. Не могло его так взбудоражить заключение эксперта, ничего там толком не сказано, только запротоколировано идиотское состояние тормозов — а откуда такое состояние? Дубов отнюдь не считал себя всезнающим. Кое-что ему растолковали Антон и Алексей, но и они не могли тягаться с этим доцентом.

Однако, хоть Борис Олегович не понимал в тормозах, он понимал в людях — и ему становилось все яснее, что доцент два написал, а семь на ум пошло. Что-то он вынюхал, что-то заподозрил… возможно, даже намекнул ментам неофициально. И что же он вынюхал? Что могло так взбудоражить Кучумова? Вряд ли какое-то доказательство вины Арсланова, он бы совсем иначе себя повел. И вряд ли твердая уверенность, что криминала нет. Конечно, Кучумова и такой пустячок порадовал бы, все-таки повод повыдрючиваться перед человеком, который его за глотку держит, — но нет, слабовато. Слишком уж взвился полковник, «раздухарился», как сказал бы Алексей…

Ох, надо бы с доцентом потолковать по душам. И не такое хитрое дело дать команду, поговорят, вытрясут все…

Нет, нельзя. После такого разговора доценту придется исчезнуть — а с невинным человеком так поступать нехорошо, тем более, он ещё пригодиться может. Вон как ловко бумагу написал, из неё разнообразные выводы можно сделать. В том числе те, какие нужны Кучумову, — но и те, какие нужны мне! Нет, пусть господин Школьник погуляет пока что целенький…

А что же нужно Кучумову? Ну, с этим ясно, ему нужно с крючка слезть. И как это сделать? Просто арестовать шантажиста и посадить — опасное дело, он на суде рот раскроет… Арестовать, а мерзавцы уголовники придушат в камере? А мерзавец шантажист свой компромат где-то оставит надежным людям, в случае смерти все на свет выплывет…

А в самом деле, какой выход есть у жертвы шантажа. Что я сделал бы на его месте? На его месте я бы ещё подумал, стоит ли вообще что-то делать: шантажист не требует денег, а наоборот, сам приплачивает — а потребовать может покровительства и помощи, если дело неудачно обернется. Ну, это ещё то ли будет, то ли нет, а пока что приличные денежки капают, пока что полковник от меня вдвое больше имеет, чем от державы, — какого ж ему рожна надо?…

Так, это — на его месте. А на своем? Потерпел бы я шантаж? Ну извините, чтобы кто-то мог мне приказывать?! Уж я бы… А что ты бы? Если держат за глотку.

Размышления Бориса Олеговича прервала супруга, позвала ужинать. Собственно, ужинать Дубов не стал, какой там ужин после «Васьки», так, чайку попил. На разговоры Инги Харитоновны, однако, он отвечал односложно все пытался придумать самое изящное решение задачки о шантаже.

Пока что у него получалось, что для делового человека разумнее всего вывернуть ситуацию наизнанку — найти на шантажиста такой компромат, чтобы тому выгоднее было самому помалкивать, а после достижения патового положения предложить взаимовыгодное сотрудничество… если, конечно, от данного шантажиста может быть какая-то выгода. Никакого лучшего выхода Дубов придумать не сумел и в девять вечера включил телевизор — послушать, что новенького на свете, в частности, в Федерации, да не по официозному первому каналу, а по более языкатым НТВ и РТР, благо дом стоит на горе и Половецк ловится отлично…

В 22.00 позвонил коммерческий директор Александр. Борис Олегович ожидал обычного ежевечернего доклада, но уже первые фразы заставили его вскочить со стула. Он нажал кнопку отключения микрофона и скомандовал жене:

— Срочно машину и чистую рубашку!

— Значит так, Борис Олегович, — докладывал Рудой, — пока я пытался в райотделе понять, чего им нужно, на станцию нагрянула целая бригада с обыском. Не знаю, был ли у них ордер, я не видел.

— Когда это случилось?

— Меня увезли около пяти, бригада прибыла в четверть шестого, так вахтер записал.

— И что они искали?

Григорий Тимофеевич взял со стола сделанную под копирку копию написанного от руки списка.

Дубов недоуменно взглянул на длинный перечень каких-то чисел.

— Запчасти по москвичевским тормозам. Все выгребли, чем завтра работать будем — не представляю. Не поставлю ж я ихнюю расписку людям на машины…

— А тебя о чем спрашивали?

— Кто делал на машине мэра тормоза, когда. Я говорю как было, Сережа Фомин делал, я эту машину никому другому не доверяю. Сидел у них, дожидался, пока его привезли, он подтвердил.

— Дома, я его завез по дороге.

— Ладно, завтра с утра пусть сядет, напишет мне на бумаге дословно, что его спрашивали, что он отвечал… Хотя нет, не завтра — сейчас отправь человека, пусть дождется и записку мне утром привезет. А то, глядишь, менты среди ночи надумают его забрать… Так. Обо мне спрашивали?

— А как же! Ну я говорил все как есть: мол, да, знаю, научный консультант из фирмы «Элефант», нам эта фирма регулярно делает анализ масел и антифризов, помогла избавиться от недобросовестных поставщиков.

— Добро. Завтра с утра бери кладовщика, покупай в фирменном магазине запчасти взамен изъятых и работай. Еще вот что: ты за последние три месяца новых людей на работу принимал? Вспомни, подними бумаги, может, хоть на несколько дней кого в помощь брал. Список — Алексею. Последнее: когда домой попадешь, сразу оставь жене мой телефон.

Рудой недоуменно уставился на хозяина, и тот пояснил негромко:

— Они ведь и тебя могут сцапать среди ночи…

— База, докладывает седьмой. «Пятерка» 14–07 уехала с объекта в 23.55. С пассажиром.

— Вас понял, седьмой. Наблюдение прекратить, вернуться на базу. Конец связи.

Все-таки есть свои прелести в дневном стационаре. С утра искололи, отпроцедурили, дали полчасика отлежаться — и вали домой, Колесников, вкушай целебный отдых на родной койке. А там уж если и нарушат вдруг покой страдальца, то не ради инъекций и замера температуры…

Ася, упершись плечиком мне в подмышку и уложив голову на мою согнутую руку, уже посапывала, я растекался мыслию по древу — отоспался за время лечения, сейчас долго не засыпаю, и виделось мне, что сидим мы с Андрюшей в «девятке», на берегу, раскрыли дверцы и прямо оттуда забросили удочки. У Андрюши клюет раз за разом, а у меня две стрекозки, синяя и зеленая, устроились на поплавке и тешатся любовью, и я даже не могу перебросить снасть в другое место, нельзя мешать, им ведь тоже надо, а на той стороне речки, невидная за деревьями, грохочет по рельсам электричка с прерывистым высоким воем, повоет — передохнет, потом снова, елки-палки, она что, бесконечная? Давно должна уже проехать, а она снова в-ву-у-у… в-ву-у-у… дзы-ы-ынь…

Ася завозилась под мышкой, буркнула сквозь сон:

— Лежи, это опять Свету…

— Которой здесь нету… Лежи…

Черт, это же телефон!

Я выбрался из-под одеяла и побрел на кухню к телефону. Все-таки холодно в одних трусах, когда топить начнут.

— Вадим Андреич? Простите, что беспокою так поздно…

Я глянул на часы — десять минут первого. Действительно поздновато. Только кто ж это? Ой, Слон! Проморгался, протер глаза.

— Да-да, я вас слушаю.

— Возьмите ручку, запишите.

Я придвинул блокнот.

— Сегодня в автодорожном университете доцент Школьник Борис Иосифович провел экспертизу тормозов разбитого «Москвича», который нас с вами интересует. Заключение я видел, ничего конкретного, можно истолковать как несчастный случай. Тем не менее сегодня же вечером милиция допрашивала работников станции, где обслуживали машину, и изъяла все запчасти по москвичевским тормозам. Предполагаю, эксперт обнаружил что-то, в акт не записал, но милиции сказал, и теперь она ищет доказательства умышленной порчи тормозов при обслуживании — на моей станции. Вы меня слушаете?

— Слушаю, слушаю внимательно.

— Отзывайтесь как-нибудь, а то мне все время кажется, что вы снова заснули.

— Задание: срочно найти выход на Школьника…

— …и суметь узнать у него, что именно не попало в акт.

— Я точно знаю, что против… э-э… погибшего не злоумышлял и никаких особых указаний на станцию не давал.

— Следовательно, возможны два варианта. Либо экспертиза ничего не обнаружила, кроме факта, что тормоза обслуживали на моей станции, — но почему тогда они нагрянули только после экспертизы, что, раньше не могли узнать?

— Либо эксперт и в самом деле выявил какую-то… э-э… диверсию, значит, что-то сделано тайком от меня и других, и надо бы знать, что именно, может, это выведет нас на виновника…

— Естественно, с экспертом надо говорить по-хорошему, без угроз и воздействий.

— Естественно. — Я замолчал, но про себя психанул — за кого он меня держит, за гестапо?

— Приоритет этого задания — высший. Постоянно информируйте.

— Еще раз простите за поздний звонок.

В трубке раздались гудки. Я аккуратно положил её, взял из пачки на столе сигарету и закурил.

— Слон? — спросила Ася. Она стояла в дверях, закутавшись в халат.

— Он самый… Садись, доложу.

Она принесла домашнюю куртку, набросила мне на плечи и села слушать.

«Я точно знаю, что против Коваля не злоумышлял, — повторил про себя Дубов. — Вот это — самое главное». И уже вслух позвал:

— Да, Борис Олегович, — отозвался бригадир с переднего сиденья, не поворачивая головы — как всегда, он следил за дорогой впереди и правым тротуаром. Левую сторону держал под наблюдением водитель.

— Вы слышали все, что я говорил Колесникову?

— Да, Борис Олегович.

— Я не исключаю, что Арсланов внедрил кого-то к Рудому на станцию. Проверьте самым тщательным образом, но аккуратно и без эксцессов. Завтра же.

— Да, Борис Олегович.

Дубов прикрыл глаза. Ох, Арсланов… Чем же тебе помешал мэр? И почему именно сейчас? И что это за три тысячи, попавшие к Жанне неизвестно от кого? Все это неслучайно, все завязано в какой-то хитрый узел… Он подумал ещё несколько минут, раскрыл глаза, приказал:

— Алексей, наберите ещё раз тот же номер, если вас не затруднит…

Бригадир нажал на мобильнике кнопку, вызывая из памяти последний номер, дождался гудка, передал трубку хозяину.

— Простите, это снова я. Мне мысли не дают покоя, а я — вам… Думаю, следует конкретизировать ещё один аспект поиска по основному заданию. Ищите связь между погибшим и… э-э… главным объектом…

— Главным объектом? — с недоумением переспросили в трубке.

— Ну, нашим темноволосым другом…

— Полагаю, что нет. Но, как говорил мне один знакомый… специалист… нужно отработать каждую версию.

Алан Александрович вернулся домой поздно, слегка навеселе, тем не менее, как обычно, перед сном решил просмотреть почту, отобранную для него секретарем. Среди обычных писем, деловых и личных, обнаружился конверт без обратного адреса, отправленный, судя по штампу, из Чураева. Письмо, написанное печатными буквами по шрифтовому трафарету, было коротким — всего две строчки:

«РЫЖАЯ ХОЗЯЙКА ФИРМЫ АСДИК

КОПАЕТ ТЕБЯ ПО ЗАКАЗУ СЛОНА».

Алан Александрович усмехнулся и отбросил письмо на тумбочку. Кто-кто, а он знал точно, что все как раз наоборот: фирма АСДИК по заказу Петра Петровича копает самого Слона.

Глава 31 Меркурий и «Меценат»

Вот уже и четырнадцатое. Быстро время бежит. Дима завтра выписывается. Подлатали его, теперь почти как новенький — нога не болит, настроение бодрое, на чужие запахи — дезодоранты всякие и прочие духи — реагирует нормально.

И праздники так славно прошли… Славно? А как злилась на него после встречи с юристами, уже забыла? Ладно, дело прошлое. Наверное, то я на погоду так завелась. Папка говорит, первая примета надвигающейся перемены погоды — неадекватные психические реакции… Хотя вообще-то он свинтус, конечно. Не папка — Димка. А может, и не свинтус, просто он у меня не из говорунов. Сказал: «Молодец, отлично все сделала» — чего тебе еще? Поэму? Мадригал? Привыкай ценить не слова, а дела… Ну, положим, сейчас я для него больше делаю, чем он для меня. Даже колола сама. Вспомнить страшно, как руки тряслись. Но ничего, Колесников потом даже «спасибо» говорил… правда, добавлял «за причиненное удовольствие», ехидина…

В общем, завтра вечером уже вернется господин на постоянное место жительства. И теперь тебе, красавица, она же умница, самое время решать, куда денешься ты. Останешься здесь или отправишься домой…

Остаться здесь? В качестве кого?

Нет, я, конечно же, сплетен или разговоров никаких не боюсь. Какие сплетни, о чем вы? С Димкой все мои друзья успели познакомились, родители тоже. Он уже и с Алькой, и с папкой по каким-то своим мужским, мне не ведомым делам перезванивается…

Но остаться здесь я могу только в одном случае: если на многочисленные Димины предложения отвечу «да». Когда это «да» официально закрепится — не столь важно… Хотя, неплохо зная своего мужчину, могу утверждать, что долго он тянуть не станет. А я? Готова я больше не тянуть? Готова ли довериться? Прошел ли у меня тот проклятый иммунитет, который ни на одного мужчину не давал взглянуть нормальными глазами?

А если я уеду к себе. Нет, ничего ужасного не произойдет. Все вернется к прежнему состоянию. Для меня. А для Димы? Он говорит, что будет и дальше ждать. Но будет ли? Будет, дура, не поняла еще, что ли. Ну да, говорит, что будет, но ведь обидится…

Не так давно простодушная Надежда объяснила мне, что такое «хочется выйти замуж». Это когда четко знаешь, что будешь мужу стирать рубашки, и одна эта мысль тебя радует…

Может, и так. Хотя подход немного нестандартный.

А если так. Рубашки я стираю? Стираю. И носки с трусами тоже. Отвращения у меня это не вызывает? Ни малейшего. Получается, по этому критерию я уже давно замужем.

А по другим? Ты ему доверяешь? Больше, чем себе. Ты его ценишь, дорожишь им, боишься обидеть? Без сомнения. Для тебя любые его слова истина в последней инстанции? Ну, может, не любые, но все равно он почти всегда прав, даже странно, что такие умные на свете бывают. И что мне такой достался…

Так чего же тебе, милая, надо?!

И вдруг стукнуло в голову, что нужно мне только одно — романтическое объяснение и настоящее, по всей форме предложение руки и сердца. Желательно на коленях и при цветах. Вот тогда я мигом соглашусь.

Потому что Димыч, при всех своих многочисленных достоинствах, чуточку суховат. Немножко слишком. Неужели так трудно ему сказать то же самое, но «красиво. » Дура, да? Ну и пусть, я все-таки ещё и женщина, а не только боевая единица…

Но пока что я должна на уровне завершить Димино лечение. Вэ-А желает завтра вручить бутылочку шампанского Катюше, внутривенной сестричке. По случаю последнего укола. Остальным — шоколадки, а Кате — бутылку. Говорит, очень классно она работает… Ему виднее. Вот только решает господин, а бутылочку обеспечить должна я. Такое разделение труда в нашей ячейке общества. Подозреваю, не только в нашей, подозреваю, так оно вечно и будет, не только с этой бутылкой.

Хотя бутылка — совсем не проблема. Рядом, на базаре — фирменный киоск завода шампанских вин. И там этих самых вин… На выбор. И по вполне приемлемым ценам.

Как все же меняется жизнь! Вспомнить только, что творилось лет восемь назад: какое к черту шампанское, куска мыла не достанешь. А сейчас — были бы деньги… Ладно, по-хорошему ли, по-плохому, а деньги сейчас есть, можно и о другом подумать.

Кстати, о другом! Который час? Ага, Надежда уже на службе. Я одной рукой нащелкала номер, пока другой варила кофе. Надька ответила раньше, чем кофе.

— И тебя тем же самым по тому же месту.

Моя подружка с утра бывает колючая, как репейник. Поэтому сейчас надо покороче и только главное.

— Слышишь, Наденька, мне бы найти одного человечка… Вернее, выход на него. А ещё лучше, чтобы представили…

— Говори, как фамилия и где работает.

Я продиктовала фамилию, имя, отчество, должность, кафедру. Надежда там у себя задумчиво фыркнула пару раз в трубку и деловито сказала:

— Позвони-ка ты мне, Лиса, сегодня, часика в четыре. Думаю, успею. Есть тут у меня кое-кто…

Ну как можно не преклоняться перед такими талантами! И темпами, кстати. Я попрощалась и вернулась к своему напитку, который сегодня убежал почти совсем чуть-чуть…

Так. О другом подумали. Но пока я спускалась по лестнице, мысли сами вернулись к размышлениям о самом сейчас для меня другом: обо мне и Диме. Ведь наиглавнейший вопрос я себе так и не задала: а люблю ли я его? Так, как говорят в американском кино — «в горе и радости, в нищете и богатстве»? Так люблю или нет?

Не знаю. Себе надо говорить честно — не знаю. Жить мне с ним хорошо. И ни на кого я его менять не хочу. А вот люблю ли — не знаю… Время, конечно, покажет, но, похоже, решать надо побыстрее…

Все, на базаре о таких возвышенных вещах лучше не думать. Вмиг можно глупостей натворить, а то и без кошелька остаться…

Возле загородки с эмблемой шампанки (стилизованная под бокал буква «Ч» с пузыречками внутри) никого не было. Середина ноября на дворе. Кому сейчас нужно шампанское, особенно когда в домах ещё не топят? Только нерегулярным покупателям, вроде меня, к случаю.

Я расплатилась, взяла свою бутылку полусладкого в золотистой фольге, погрузила в сумку. Пошла к выходу — и нос к носу столкнулась с Тамарой. Мы с ней в ГИПРОпроме на соседних комбайнах пахали. Со времени своего увольнения я её и не видела. А теперь смотрю — стоит знакомое лицо, запотевшие очки протирает. Конечно, в рынке не то чтобы теплее, но влажнее.

— Ой Господи, Аська! Ты что здесь делаешь?

— Да вот — огненной водой запаслась…

— А ты где-то тут рядом живешь?

— Работаешь? Ой, а где? И кем?

Ну, мне не привыкать. И на бедную Томкину голову вылилось несколько развеселых историй из жизни свахи на жаловании. А что делать? Это же почти невинная ложь, а девушку развеселю. Хвастаться же, какая я теперь Мата Хари, ни к чему. Понадобится — тогда другое дело… Вот дожила, старой приятельнице не могу сказать правду!

Посмеялись. Томка в ответ порадовала меня перлами из сочинений своего сыночка.

Болтаем, в общем.

— Слушай, Том, как там наш ГИПРО? Похоронили?

— Ой, нет! Конечно, людей четверть осталась, но работаем! Правда, теперь больше на заказах по городу и области, старых объектов почти не осталось. Денег немного, но платят…

— Что ты говоришь — даже платят! И ты вытерпела, высидела и все так же инженер второй категории?

— Бери выше, первую присвоили! Я теперь большие люди. Вот видишь зарплату трачу.

Судя по Томиным сумкам, зарплата была солидная. Или она её решила всю угробить за один раз.

— За два месяца? — спросила я.

— Нет, за один, но две — свою и Гришину. Представляешь, такой виноград купила! На, попробуй.

И она сунула мне в рот несколько ягод. Действительно, отличный. Крупный, сладкий.

— Во-он тетка стоит, видишь, в углу? — она показала на открытую дверь. — Нет, тебе отсюда не видно… В общем, снаружи, под крайним навесом. Представляешь, всего по полтора. А вокруг-то минимум по два пятьдесят. Я на радостях три килограмма уцапила. И, представляешь, она просила меня никому не говорить, что так дешево продает! А то черные держат цены, у тетки могут быть неприятности.

— Ой Аська, да ты посмотри, кто на базаре стоит!

Я посмотрела — и поняла, что Тамара имела в виду не африканцев.

— Так, говоришь, цены держат?

— Ой, ну да! Вот, значит, купила я виноград, на два шага отошла. А эти черные на кого-то уже накинулись, бьют. Не тетку, парня какого-то. Видно, тоже пытался продать дешевле. Там до сих пор дерутся…

Я прислушалась, но особенного ничего не услышала… Хотяжелания посмотреть что-то не возникало.

— Слушай, Том, что же вы делаете в конторе? Вроде здесь, в городе, никто промбазы не строит. И железку к ним не проводят…

— Ошибаешься. Вот тебе последний пример: проект недавно сдали — даже премию получили за досрочность. И зарплату. Теперь с нами уже по март рассчитались.

Вот это да! И за март! На дворе, правда, ноябрь…

— И что же вы такое делали?

— Фирма одна заказала нам полный проект — от генплана до нестандартного оборудования. Все на работу вышли — за два месяца сделали. Возле выхода из метро на Новоалексеевке… Ну, там, где спуск к Кленовой роще…

Я кивнула, представив, о каком месте она толкует.

— Вот эта фирма там разворачивает комплекс: авторынок, рядом гаражи… Обычный рынок, базар то есть, комплекс отдыха — ресторан, пара кафе… Ларьки. Чуть пониже, ближе к роще, сауна, корты для элиты. В общем, комплекс. Каждый отрезок решен в своей манере — готика, Возрождение, под Древний Египет — пирамиды, под Древнюю Грецию… Своровали идею из американского фильма!

— Ошалеть! Что, из камня?

— Нет, легкие конструкции. Много пластика… Хитрая асфальтовая плитка, цветная…

— Слушай, да это же не заказчик, а просто Рокфеллер какой-то! Это же какие деньги в строительство вгрохать надо! Сметная стоимость, небось, выше неба?

— Ой, правда, большая. Зато этот Рокфеллер на изысканиях сэкономил. Купил у «Метростроя» геологию, нам только привязки игенпланы остались.

— Виктор Игоревич, небось, нестандартное сам проектировал?

— А кто ж еще? Не Овидиус же, в самом деле!

— Что, этот старый хрыч ещё жив?

— Жив?! Он работает!

Мы обе улыбнулись. Во времена оны, когда нестандартизированное оборудование кормило нас согласно штатному расписанию, Овидиус (дал же Бог фамилию!) уже был на пенсии. Но регулярно раз в год на два месяца выходил поработать. Кровушку из нас попить…

Все знают, что такое инженерный труд в проектной конторе. Хотя бы иллюстративно. Чертежи карандашом на ватмане или кальке… Мы вот на кальке работали. А этот поганец проверял наши чертежи на соответствие ГОСТам. И если находил ошибки, то обводил их красным фломастером! А потом через весь лист тянул линию в противоположную сторону и вопросительный знак ставил. Так, чтобы исправить уже нельзя было, а только перечертить. Полностью. От первой до последней линии. Воспитывал, Дуремар проклятый! Дуремар — по внешнему виду (тощий и с крохотной головой) и по внутреннему пиявочному содержанию…

— И по-прежнему зверствует?

— Фигушки! Ему Игоревич пообещал, что если хоть один лист испортит, то будет сам перечерчивать. Сдался — старенький стал, нет прежней силы духа. Только ноет, что теперь ГОСТы никому не нужны…

— Слышишь, Аська, так ты и вправду в брачной конторе работаешь?

— И номер телефона домашнего тот же?

— Да надо бы Зоське мужика найти.

— Ну пусть мне на работу позвонит. Найдем какого-нибудь завалященького.

Я продиктовала номер телефона. Естественно, контактный.

— Тома, а что ж это за фирма такая богатая? Которая вас так щедро наняла? Как называется?

— Этот… как его… Который всех содержит…

— Нет… Не любовник и не спонсор… Вспомнила — «Меценат»!

— О-о, фирма знаменитая…

— Не знаю, знаменитая или нет, но богатая.

На том и расстались. Томка ушла радовать семейство полными сумками. Я через другой выход — к себе в контору. По дороге заметила, что к дерущимся уже почти все взрослое мужское население рынка присоединилось. И ещё увидела, как к этой свалке свернули с улицы Тельмана две милицейские машины.

Значит, фирма «Меценат» собирается строить новый суперкомплекс — рынок и зона отдыха. Интересное кино! Ведь «Меценат» — это Арсланов, весь город знает… кроме Томки. Выходит, расширяет деятельность. Вовлекает в свой бизнес новые городские районы… Еще бы, Кленовая роща — отличное место для нового рынка. Вся Новоалексеевка там два раза в день проезжает. На Каганове возле станции метро «Звездная» такой базар расцвел, куда там Вознесенскому. И тут будет не хуже. А цены на рынках держат арслановские люди…

Оч-чень интересная цепочка! Пожалуй, поинтересней, чем мысли о моем гражданском состоянии. Главное, сейчас нужнее.

Названье-то какое выбрал — «Меценат». Следующая фирма, наверное, будет «Благодетель». А там, глядишь, и вообще «Спаситель» — чего мелочиться!

Глава 32 Арсланов невиновен!

С утра пораньше, не добравшись даже до законного койко-места, я отловил доктора Гущина и начал клянчить у него выход на вышеупомянутого школьного друга Леньку Айсберга, несправедливо сокращенного из автодорожного института. Сочинил жалостную историю про своего приятеля, у которого пацан третий семестр не может сдать зачет какому-то доценту Школьнику. Может, этот Ленька с этим доцентом знаком, может, замолвит словечко, посодействует и все такое прочее.

Гущин хмыкнул и сказал, что если этот Школьник другу Леньке друг, то с такой просьбой лучше не соваться: не те люди, идеалисты, считают, что раз они чему-то учат, то эти олухи должны учиться, а не добывать зачет по блату. Если же этот доцент Леньке не друг, значит, он шкура, взяточник или просто непорядочный человек, и Ленька не станет даже телефон об него марать.

Я поскреб в затылке, но все же набрался наглости и начал хныкать, что я-то не шкура, что человек я в целом порядочный, и единственное, о чем прошу — отрекомендовать меня в этом смысле господину Айсбергу и попросить уделить пять минут. А дальше, мол, мое дело.

Гущин по своему обычаю посопел в рыжие усы, буркнул, что нечего его укачивать, как слона, в конце концов, он нам всем врач, а не нянька, потом вздохнул и сказал, что после обхода попробует позвонить и если что, то поканючит в психотерапевтических целях.

Золотые они все-таки мужики, эти самые «не те люди, идеалисты».

Я прилетела в Димкино отделение со всей скоростью, какую позволили развить разлюбезные каблуки. И сумка, кстати, тоже. Все это шампанское, шоколадки и прочие презенты оказались в совокупности достаточно тяжелы. А доставить-то все равно надо. И именно сегодня с утра — под последние процедуры. В общем, доволокла.

Да плюс ещё новость с «Меценатом». Внутренний голос твердил, что любые сведения, имеющие отношение к Арсланову, надо передавать Колесникову со всей возможной скоростью. Пусть уж господин Мегрэ сам решает, важные они или не очень. Мое дело — вызнать и доложить.

Поднялась в отделение, подошла к обычно закрытой двери палаты… Только сегодня все было не как обычно. И дверь настежь, и в палате, обычно тихой и уютной, народу тьма, как в метро. Белых халатов — штук двадцать. Это господа студенты. Да преподаватель, да завотделением, да завкафедрой… И, по-моему, кто-то из соседей — то ли хирурги, то ли терапевты. Все на одного моего бедного Димку. Берут интервью с пристрастием — и что чувствует, и где болит, и как болит, и чем лечили…

Минут десять расспрашивали — я уже по коридору бегать устала. Ну, думаю, сейчас выйдут. Как же! Вместо того, чтобы дать человеку спокойно доболеть последний день, начинают выслушивать, общупывать и ногу смотреть… Ага, поэтому тут, значит, хирурги. А господа студенты пользоваться фонендоскопом умеют плохо, чтобы не сказать не умеют совсем.

Примерно через полчаса я уже и сумку на стульчик поставила, и сама на соседний присела — дело затягивалось. Дима давал показания голосом, уставшим от страданий: его отлично было слышно — низкий бархатный рокот… И перепуганные тенорочки студентов. Они хоть и взрослые мужчины, но акселерация их уже не затронула — как на подбор, мелкие, щуплые какие-то… Не то что мои однокурсники.

Я вспомнила свой курс: один к одному, как ретрансляционные вышки. Тоже тощие, но длинные. И голоса, как у Димы. Или как у Сережи.

Ну люблю я крупные предметы — бизона, например. Трехстворчатый шкаф… Или вот мужчин нормального роста, которым до плеча дотянуться можно с трудом и то, если на каблуках. Это у меня издержки социалистического воспитания. Ничего не могу с собой поделать.

И этих, мелких, не принимаю всерьез ни за мужиков, ни, тем более, за лекарей. Несолидно как-то они выглядят, не тянут на последнюю надежду страждущих.

А Дима так добросовестно им все, неторопливо. За десять лет он в своей болезни, наверное, профессором сделался. Вот теперь, выходит, молодежь учит. Опыт свой передает.

Опять я закипаю. Да что же это такое — дня без психоза не проходит. Вот жизнь настала…

Дальше я додумать не успела — студиозы начали палату покидать. Выходили медленно, лица похоронные, задумчивые.

— Да, повезло мужику! — сказал один. — Выжил…

— Непонятно, сколько ему осталось…

— Не дай Бог такие боли… И терпит ведь…

Да, господа студенты, терпит. Сильный у меня мужчина. Не причитает, не рыдает, головой о стены и прочие предметы не бьется. И сколько ему осталось, лучше вас знает. Потому и живет на полную катушку, не репетирует, силы на завтра не оставляет. Поучитесь у такого, сопляки…

Э, матушка, а вот слезы спрячь… Не нужны они никому. Чего завелась? Ну глупенькие, молодые, безграмотные. Ну болтанули лишнего… Может, им ещё меньше осталось. Особенно если я того, с челкой, задушу прямо сейчас своими собственными руками.

Вытерла глаза и нос. А господа студенты, на свое счастье, ушли. От греха подальше. И от меня.

Зашла я в палату, из сумок дары выгружаю. Стараюсь к Диме лицом не поворачиваться, чтоб не увидел, что я плакала. Но у него же глаз! Главный сыщик, господин Ш. Холмс, рядом с ним — мальчишка…

— Асик, эй, ты что, плачешь?

Я кивнула, чтобы не разреветься в голос.

Я и рассказала, что студенты под дверью его палаты говорили. Димыч ухмыльнулся, похлопал меня по плечу.

— И правильно говорят. Никто не знает, сколько ему на роду написано. А я и так живу на уворованное у судьбы время, год мне остался или век каждому дню радуюсь. А для этих детишек что мои тридцать семь, что девяносто — разницы нет. Не понимают, как быстро сами такими же сделаются… Не расстраивайся по пустякам — это они языком треплют по тупости, по глупости, по молодости лет. Нашла из-за чего сопли распускать! Не реви, Асенька, не надо. И что только бабы головой своей глупой не насочиняют. Нормальному мужику такого ввек не придумать.

Во гад, знает, как я на такие слова реагирую!

— Знаешь, Колесников, я тебе тут сплетню на хвосте принесла, интересную. Но что рассказывать, она ведь от глупых баб исходит…

— Н-ну… они, конечное дело, глупые, но мы их ценим не только за это.

В этом весь Димка: даже трижды больной, будет цитировать старые анекдоты.

Глаза мои вмиг высохли и настроение стало на порядок лучше. И правда, что эти недоумки в моем мужике понимают!

— Ну, Ась, ну, Рыженькая, ну я больше не буду…

Подлизывается, рожа. А голос умильный, хитрый…

— Че-сло, не буду больше о бабах гадости говорить… сегодня. Расскажи сплетенку, а? Ну пожалуйста, ну пожалей убогенького…

— Да ладно уж, слушай, убогенький…

И я рассказала о встрече с Томкой и о проекте, который моя бывшая контора выполнила для «Мецената».

Вэ-А не хуже меня знает, чья это фирма. На несколько минут в палате наступила пауза. Дима жевал яблоко и пялился в стену. Размышлял.

— Арсланов собирается новый рынок строить! Трех ему, значит, мало…

— Выходит, мало, — согласилась я.

— А без городских властей получить решение о землеотводе как-то затруднительно. Насколько я знаю.

А он продолжал размышлять вслух:

— Раз затруднительно, значит, получил официально. И без самого мэра наверняка не обошлось — такой уровень… Точно, мимо Коваля никак решение не могло пройти…

Я добросовестно кивала — пусть видит, что аудитория реагирует.

— Так что же получается? Принял Коваль решение в пользу Арсланова — и хватит, больше не нужен? Мэр сделал свое дело — мэр может уходить.

— Глупо! — сказала я.

— Глупо, конечно, — полностью согласился Вэ-А. — Теперь-то зачем его убирать, когда решение есть… А если ещё одно решение понадобится? Или два?

Подумал минуточку. Опять заговорил:

— И потом — это же какие бабки, какие суммы! И для Арсланова, и для города через налоги, сколько ни уворуют, а все что-то в казну приплывет… Какой же резон его теперь убирать? Не дай Бог, кто-то вмешается, захочет поломать дело — как его без мэра отстоишь? Не-ет, после такого решения Арсланов должен был мэра беречь как зеницу ока. Мэр ему нужен был живой, здоровый и во всей полноте власти. Короче, Арсланов невиновен. Древний, ещё римский, принцип гласит: «Ищи, кому выгодно». А ему убивать мэра было «невыгодно.»

Конечно, невыгодно, конечно, невиновен. Это только Слону могло пригрезиться от ненависти. Параноик!

А если не Арсланов, кто же тогда мэра убил? Уж не сам ли Слон? А потом начал на другого валить.

Да нет, непохоже — уж очень сильно он тогда нервничал. Заказчик убийства по-другому себя вел бы, уж я бы заметила, что притворяется. Слон тогда по-настоящему был расстроен. Хотя и не убит горем, хотя и спешил воспользоваться поводом и прихлопнуть конкурента…

Но теперь выходит, его слова, что мэр мешал Арсланову — это только слова самого Слона, только его мнение, даже не мнение, а утверждение, кто его знает, какое у него на самом деле мнение. А по сути у Арсланова мотива нет, даже наоборот, глупо и невыгодно убирать человека, если он нужные бумаги подписывает. И вообще сотрудничает…

— Слушай, Анна Георгиевна, надо ехать к Слону. Рассказать то, что ты узнала сегодня. И активность проявить, и на реакцию посмотреть…

— А может, не торопиться? Может, сначала прикинуть, нельзя ли нам на этом пару взяток отобрать? Или ты опасаешься играть с ним втемную?

— Рано или поздно, думаю, придется, но пока не тот случай. Пока нам с тобой картина непонятна, надо играть чисто, чтобы не запутаться. Другое дело, когда будем знать расклад…

Дима откинул одеяло, встал, заходил по палате.

— Не нравится, не нравится мне это все… Если Арсланов ни при чем, то Слон со своими обвинениями сел в лужу — ну, его трудности, ему и бороться. Но тогда остается вопрос, кто же убил мэра.

— Никто не убивал, несчастный случай, показала же экспертиза.

— Что показала экспертиза, мы ещё не знаем, вряд ли милиция накинулась бы на станцию обслуживания без повода. Если же Арсланов все-таки приложил руку, а сам организовал хорошее прикрытие, значит, мы пока ещё не все выяснили, надо копать, и тут нам очень пригодятся возможности Дубова. А чтобы он их задействовал, надо доложиться. Так, мол, и так, вот вам, любезный Борис Олегович, любопытный фактик… Да, надо докладывать.

— А если это сам Слон мэра.

— Зачем? Ему-то зачем такого друга-приятеля на тот свет отправлять? Хотя, наверное, есть вещи, о которых мы не знаем. Например, никакой он не друг, а просто хитрый Слон создал легенду и пользуется. А может, был друг, но Дубов перед ним на чем-то прокололся, и бывший друг стал опасным врагом… Вот доложимся и посмотрим, что нам в ответ Слон споет. Он же все-таки не великий актер, не Плятт и не Смоктуновский — увидим, если врет. А с нами все ясно: работаем по его заказу, информировать обязаны — вот и информируем. Позвонишь, договоришься, ладно?

Я угрюмо кивнула. Куда же деваться, если надо.

А Дима все так же ходит по палате, видно, не додумал чего-то. Или не договорил.

— И еще, Алиса. Я тут вроде нащупал выход на того ученого, который экспертизу делал. И не только по слоновьему наущению — нам самим нужна подлинная информация. Ведь не только господа мильтоны, но и Слон мог выводы подредактировать, когда нам рассказывал. Короче, нужно добывать сведения у первоисточника, во избежание испорченного телефона. Поэтому к Слону мы поедем сегодня, а завтра я все-таки попробую встретиться с учеными.

На том и порешили. Я собралась уходить. Дима поцеловал меня в щеку и сказал:

— Знаешь, Рыжая, с тобой приятно работать. Очень вовремя ты встречаешь знакомых и очень быстро по делу соображаешь.

Опять подначивает? Нет, я уже его тощее величество выучила. Это он стесняется напрямую похвалить, вот и грубит… Поэтому я не стала реагировать на его слова, как на провокацию. Просто чмокнула в ответ и уже от двери заметила:

— И не по делу я тоже неплохо соображаю. Все, Димыч, лечись, дары в тумбочке. Прибегу в шесть. До того договорюсь с дядей Слоном… Пока!

И настроение стало поприличнее. И неправы мальчишки эти. А прав Димыч, как всегда стопроцентно и занудно прав: много ли, мало ли у нас времени, а сколько ни есть — наше. И надо пользоваться им на всю катушку.

Глава 33 Эх, Валера, перестарался…

Госавтоинспекцию лихорадило. С первой рабочей минуты первого дня после похорон мэра инспекторы прочесывали автопредприятия города, пытаясь найти какой-нибудь подозрительный КрАЗ, допрашивали водителей. В техотделе у Сачкова дым стоял коромыслом — шло непрерывное совещание. В сотый раз изучали схему происшествия, а со второй половины дня тринадцатого — и копию научной экспертизы, материли ученых: за что им только такие деньги платят, не считая, сколько они имеют на лапу со своих студентов, а пользы от них как с козла молока.

Так толком не разобрались, и уже под вечер Сачков позвонил капитану Бабешко, попросил подъехать и растолковать ещё раз, что там такое понаписывали в автодорожном. Бабешко по собственной инициативе прихватил Винницкого из НТО — тоже выпускник ЧАДУ, по той же кафедре защищал диплом, да ещё успел два года экспертом поработать. Приехали, разложили перед собой несчастный акт и диаграммы, разобрали по косточкам, объединенными усилиями поняли, что к чему, только пришлось все время затыкать глотку сачковскому заму Пархоменко — склочный оказался мужик и, по неграмотности, подозрительный.

Совещание несколько расширило эрудицию руководства технического отдела ГАИ, но других ощутимых результатов не принесло.

Сачков откинулся на спинку стула, закурил очередную сигарету и философски заметил:

— Что-то в те дни серым «Москвичам» не везло…

— Именно серым? — удивился Павлик Бабешко.

Толя Винницкий начал было рассказывать о проведенных голландцами исследованиях — как влияет цвет автомобиля на вероятность ДТП, но Бабешко, лучше знавший Сачкова, почуял, что у того наготове какая-то занятная байка, и проявил активный интерес.

Майор Сачков себя ждать не заставил и рассказал о странном происшествии, имевшем место 29 октября, когда какой-то неизвестный КамАЗ с нагло и демонстративно нацепленными фальшивыми номерами «ЧР», какие сорок лет назад выдавали частникам, среди ночи разбил на Т-образном перекрестке светло-серый «Москвич-2140» («Как у мэра!» — вставил тут капитан Пархоменко, словно остальные сами до такого не додумались бы), причем «Москвич», похоже, был пустой, во всяком случае, не имел левой дверцы, зато имел наглухо замкнутую рулевую трапецию. Расследовал это дело салага-лейтенант, вышло у него, что разбитая машина вообще нигде не числится, словно из воздуха сама собой возникла, хозяин не объявился, среди угнанных автомобиль не значится, но салага Родионов бегает по инстанциям и доказывает, что это очень загадочное ДТП, явная инсценировка, и надо искать, кому и зачем она понадобилась.

— Инсценировка? — удивился Бабешко. — Если б там внутри, в этом «Москвиче», лежал труп со следами удушения, я такую инсценировку могу понять. А так чего инсценировать?

— И что, машина в самом деле такая же, как у покойного мэра? поинтересовался Толик Винницкий.

— Не знаю, я её не видел, — ответил Сачков. — Модель та же и цвет вроде такой…

— А я видел! — с торжеством заявил Пархоменко. — Мне интересно было поглядеть, как там закрепили колеса, съездил… Точь-в-точь такая, я ж вам говорю!

И вот тут Толик Винницкий произнес слова, которые потом ещё долго обжевывало все УВД, приходя к единогласному заключению, что Толик — голова и далеко пойдет:

— Так, может быть, это не инсценировка, а репетиция?

Номер «чр 62–00» в отделе регистрации обнаружился. Номер старый, выдан аж в 1952 году на черный «БМВ» ещё довоенного выпуска, адрес есть, где-то на Черногузовке, но последний раз автомобиль проходил техосмотр лет двадцать назад, так что с тех пор хозяин мог сто раз переехать на другое место жительства, если вообще не помер, а наследники поленились перерегистрировать старую развалину, ржавеет где-нибудь во дворе, а то курятником служит, или же просто спихнули её в овраг за городом. Тем не менее для порядка дали ориентировку по районам.

И вот — бывают же чудеса на свете! — совсем с другого конца города, с Дальнего Каганова, доложили, причем не автоинспектор, а участковый: есть такой «БМВ», стоит обычно на Ростовской улице, 184, возле крайнего подъезда, живой ещё — раз в месяц хозяин его выгуливает, все пацаны сбегаются поглядеть. На зиму, правда, он его в какой-то сарайчик прячет, где-то у знакомых, но в этом году осень затяжная, восемь минут назад ещё стоял возле подъезда…

Сообщение принял дежурный по ГАИ, хотел было подослать ближайшего инспектора на мотоцикле или патрульную машину, но старшина, постоянный ночной помдежурного, напомнил: капитан Пархоменко велел доложить ему лично в любое время дня и ночи, а до того никаких действий не предпринимать. Дежурный пожал плечами, нашел номер и перезвонил Пархоменке: хочет капитан отличиться — на здоровье, хотя, вообще-то, не его это дело, а следственного отдела ГАИ…

Пархоменко, при всей его вредности, оказался службистом, сказал, что конечно, посылать надо следователей, но пусть и его прихватят, ему охота своими глазами глянуть. К удивлению дежурного, следователи на месте нашлись, сообщению обрадовались, но просьбу Пархоменко выслушали с матерными комментариями: живет он, правда, тоже на Каганове, только совсем в другом конце, ближе к метро, за добрых три километра от Ростовской, а заезжать за ним придется. Да и вообще им не нравилось, когда посторонние лезли в их епархию.

Все было, как сообщил участковый: действительно прямо напротив крайнего подъезда стандартной девятиэтажки стоял древний «БМВ» в очень приличном состоянии, освещенный желтым светом из лестничной клетки и соседних квартир. Лак, конечно, давно потерял блеск, но синяя и белая эмаль на эмблеме сияла как новенькая.

Вот только участковый забыл предупредить, что хозяин музейного транспортного средства устроил сигнализацию. А потому, когда Пархоменко со своим личным фонариком кинулся к машине поперед батьки, сигнализация визгливо затявкала на весь квартал, выскочила из-под колеса и цапнула капитана за руку. Правда, не до крови — слишком была маленькая. Пархоменко, остервенев, с размаху пнул её ногой, собачонка покатилась с жутким визгом. На втором этаже распахнулась балконная дверь, ударил луч мощного фонаря, раздался крик:

— Ольга, звони в милицию, машину угоняют!

Пришлось вмешаться ребятам из следственного и устроить цирк. Выждав несколько секунд, они набросились с двух сторон на Пархоменко и скрутили. На переднем плане вертелся водитель — он единственный был в форме. Не в меру ретивого капитана затолкали в «Жигули», обошли вокруг «БМВ», присвечивая фонариками, крикнули хозяину, что поймали злоумышленника вовремя, он ничего даже тронуть не успел. А тем временем установили, что оба номера на месте — настоящие, желтые с черными буквами и цифрами, но вокруг болтов видны свежие царапины от гаечного ключа…

Дальнейшее было делом техники. Совершенно очевидно, что похититель номеров живет или работает поблизости, — во-первых, должен был заметить эту машину и установить, что ездят на ней редко, а потому вряд ли хватятся номеров среди ночи. Во-вторых, он должен был достаточно часто проходить мимо, чтобы его появление здесь не вызвало интереса старушек на лавочке у подъезда. И, наконец, надо было ему познакомиться с Сигнализацией, а может, и прикормить маленько.

Валеру взяли буквально на второй день. Жил он по другую сторону Ростовской, в переулке — там ещё сохранился частный сектор, и Костылиным после выезда из Гагры удалось сравнительно недорого приобрести домик; подсказали земляки, постепенно заселяющие этот уголок города. Четырнадцатого ноября Валера работал неподалеку и в первом часу заехал домой пообедать.

С утра возле дома 184 околачивался младший сержант Козупица, тот самый, что вместе с Родионовым был на месте предполагаемой репетиции. Попал он туда не случайно, все-таки Ростовская относилась к их району, а кроме того, раз он участвовал в деле с самого начала, то вроде уже оно ему не чужое. Понятно, сержант явился на пост не в форме, но все равно, когда он в третий раз небрежно прошелся перед домом, бабки его засекли и начали строить предположения, причем многие склонялись к мысли, что это вчерашний незадачливый похититель старого «БМВ» или же его сообщник. Сравнительно недавно по каналу «Саймон» показывали документальный фильм про одного скромного собирателя старинных автомобилей, в коллекции которого был даже бронированный ЗИС-110 не то Берии, не то Брежнева, а потому у пенсионерской общественности открылись глаза на истинную ценность музейного экспоната. Случившийся же среди них дедка Иван Савельич, насмотревшийся на эти «БМВ» ещё в войну, достоинств автомобиля в целом не отрицал, но по давнему своему водительскому опыту с одного взгляда определил в Козупице лягавого по гражданке (так, вовсе уж непочтительно, звали ментов в его молодые годы) и твердо заявил, что никакой это не сообщник, а совсем наоборот, засада на возможных сообщников.

В 12.08 Козупица заметил свернувший в переулок самосвал КамАЗ, по описанию именно такой, какой видел свидетель Мисочка: оранжевый кузов, синяя кабина. Незаинтересованным тоном поинтересовался у бабок, что тут делать самосвалу, если никакие работы не проводятся. Бабки охотно и многословно сказали, что этот грузовик тут видят частенько, то днем, то иногда под вечер, видать, шофер домой заезжает. Козупица сказал в ответ «А-а» и неспешным шагом двинулся в переулок. Савельич снисходительно посмотрел на бабок сверху вниз, и теперь все с ним единодушно согласились: точно, лягавый.

Козупица небрежной походкой прошел по переулку, посматривая на бумажку в руке — вроде, значит, адрес ищет. Куда более внимательно он посматривал на дорогу. Проезжую часть в переулке последний раз ремонтировали, наверное, к 50-летию СССР, песка и грязи на ней хватало, так что отпечатки шин просматривались отлично. Шины были похожие, но это ни о чем не говорило, у всех КамАЗов шины похожие, только экспертиза сумеет сказать доподлинно. Может быть. Зато буфер недавно подкрашивали. Весь самосвал в пыли, однако номера чистые, аккуратно промытые и протертые. Опять же ни о чем не говорит, на грузовиках водители всегда номера в чистоте держат, хоть на знаках, хоть на бортах, чтобы инспектора меньше цеплялись.

Сержант дошел до перекрестка, демонстративно поскреб в затылке и свернул направо. Притулился возле какого-то глухого забора, вытащил рацию и передал сигнал…

Валера допил крепкий чай, поглядывая в телевизор — там какой-то здоровенный седельный тягач таранил разгоняющийся по полосе самолет, лопасти пропеллера лупили по капоту тягача и загибались, а дизелю хоть бы хны, брехуны голливудские, что там, топливопроводы из броневой стали стоят.

Поцеловал жену, подбросил к потолку Вовку, потом Тамару и уже в дверях напомнил, что сегодня может задержаться, просили отработать ещё по полсмены, кто может. Со сверхурочной надбавкой. Вроде бы и немало подкинул Ричард за ту дурацкую историю (до сих пор неясно, к чему все это было), но что такое полторы тысячи? В старый дом и в КамАЗ деньги уходили, как в прорву, а впереди зима, уже сейчас приходится на ночь включать АГВ…

За квартал до Коммуны его остановил инспектор — откуда он тут взялся? Валера с документами и путевкой в руках выскочил из кабины, инспектор козырнул, взял документы и начал талдычить про отклонение от маршрута, демонстративно не обращая внимания на заложенную в права пятерку. Валера, тыча пальцем в часы, принялся объяснять, что у него обеденный перерыв — и тут откуда-то сзади его ухватили и начали заламывать руки за спину, а когда попытался вырваться, треснули по затылку дубинкой, защелкнули наручники и запихнули в милицейский «жигуль». С сиреной и мигалкой промчали семь кварталов до райотдела, чуть не бегом протащили по двору и коридору, подпихивая дубинкой под ребра, загнали в какой-то кабинет и заставили сесть на деревянный стул посреди комнаты.

В коридоре послышались шаги, чей-то усердный голос отрапортовал:

— Товарищ капитан, убийца задержан и доставлен!

Какой убийца?! Они тут что, совсем е. нулись?

Валера попытался вскочить, его силой усадили обратно и ещё раз легонько угостили дубинкой.

В кабинет кто-то вошел — дверь была сзади, но Валера не решился оглянуться. Шаги, за столом перед ним появился немолодой капитан, за вторым столом, справа — ментайка с сержантскими погонами. Села за машинку, заложила бумагу. К капитану подошел здоровенный мент в штатском, положил на стол Валерины документы. Капитан полистал все очень внимательно, прочитал, шевеля губами. Поднял оловянные глаза.

— Вы — Костылин Валерий Семенович?

— Гражданин Костылин, вы задержаны по подозрению в умышленном убийстве мэра города, Коваля Александра Николаевича, совершенном пятого ноября сего года путем создания аварийной ситуации.

У Валеры отвалилась челюсть, все поплыло перед глазами. Он несколько раз тряхнул головой, пытаясь привести в порядок мысли. Мешал стук машинки.

— Вы признаете себя виновным? — тем же деревянным голосом, с теми же оловянными глазами спросил капитан.

— Да вы что! Какое убийство? Совсем ошалели…

— Отвечайте на вопросы! — рявкнул капитан.

В бок ткнули дубинкой.

— Так признаете вы себя виновным?

— Не признаю! Я пятого ишачил как проклятый, всю ночную смену, двенадцать часов отмотал. На Косулинской линии дамбу прорвало, мы промоину засыпали…

— А между делом отклонились от маршрута, в нужном месте в нужный момент тормознули и создали аварийную ситуацию, в результате которой погиб мэр!

Валере было очень страшно: хватают, лупят дубинкой, наручники нацепили, а после такое обвинение — но постепенно мысли приходили в норму. Одно дело, когда ничего не понимаешь, другое — когда пошел конкретный разговор, тут есть чем защищаться, свидетелей сколько хочешь, ребята все меня на работе видели.

— Товарищ капитан, никак я не мог отклониться от маршрута, это ж совсем другой конец города: мы возили песок из карьера возле Тракторной улицы на Косулинскую дамбу, а мэр разбился на Проспекте!

— Значит, вы знаете, где разбился мэр?

Валера опешил, потом перевел дух.

— Конечно знаю, весь город знает, неделю по телевизору говорили, памятник на том месте собираются поставить…

— Допустим… — подозрительно отозвался капитан. — И почему ж это вы не могли с Тракторной попасть на проспект Независимости?

Валера почувствовал в голосе капитана слабинку — нет у него никаких доказательств против меня, хватают кого попадя и пробуют взять на пушку…

— А потому, что там отлучиться налево никак нельзя было, и совесть не позволила бы, авария же, и ребята все кругом видели — пятнадцать самосвалов мотались колонной один за одним. Это же как конвейер — загрузился на карьере под экскаватором, восемь километров до дамбы, поднял кузов, вытряхнул, и обратно восемь километров. И все время Николай Мандыч, 13–26, впереди меня, а Манукян Тариэл, 13–33 — сразу за мной. Двенадцать часов, двадцать четыре ездки по пять кубов, проверьте, у нас у всех троих одинаково, больше нас никто в ту ночь не сделал!

— И так все время строем, и ни разу никто не отстал и никто не обогнал?

— Это салаги гоняют, а мы ровно ездили. Тут главное не гонять, главное — не простоять под экскаватором или на разгрузке. Так выбрать время от переднего, чтобы он успел отъехать из-под ковша и освободить место. И самому четко обернуться, чтобы задний на хвост не наседал и не приходилось с ним разъезжаться, там же не шоссе, хоть на погрузке, хоть на выгрузке…

Валера уже почти совсем успокоился, говорил нормально, не оправдывался, а объяснял. И капитан, кажется, почувствовал, что Валера чистый — лицо обмякло, глаза моргать стали.

— Ну что ж, это мы проверим.

— Проверьте, прямо сейчас можете проверить, часа хватит. Мы и сегодня песок возим с того же карьера, и ребята оба на работе. Пошлите человека, я же говорю, 13–26 и 13–33, они вам подтвердят слово в слово, что я сказал…

— Слушаю, товарищ капитан! — отозвался голос из-за спины у Валеры.

— Направить двоих инспекторов с рациями, пусть остановят указанные автомобили и возьмут у водителей объяснения, по возможности одновременно и в разных местах маршрута, чтобы не было сговора.

— Есть, товарищ капитан!

Валера даже улыбнулся. Зря суетятся, никакого сговора и не нужно.

— Нет, товарищ капитан, это ваши люди что-то напутали. Ни в чем я таком не виноват, не разбивал я машину с мэром…

— А двадцать девятого октября светло-серый «Москвич» разбили?

Узнали, гады! У Валеры перехватило дух, словно ногой под ложечку двинули. Тут не отвертишься, видно, не случайно все-таки сцапали. Ладно, сейчас главное — отмазаться от обвинения в убийстве, а тот «Москвич» ерунда…

Валера перевел дух и заставил себя рассмеяться:

— Вы бы так сразу и говорили, а то — мэра убил! Тот «Москвич» — совсем пустяковая история. Есть у меня друг один — ну, не друг, так, знакомый, но я ему обязан. Не знаю, как у вас тут, а я с Кавказа, у нас закон — если человек тебе помог, а после о чем-то просит, умри, а сделай. Вот он и попросил разбить тот «Москвич».

— А если бы он вас попросил двадцать человек убить?

— Зачем убить? Разве можно людей убивать? Тут дело совсем пустое и смешное вышло. Мой знакомый заспорил со своим другом, загорится или нет машина после удара, как в американских фильмах. Мой знакомый в машинах лучше понимает, он говорил, не загорится, вай, сколько битых машин видел, да? А его друг горячий, кричит: загорится и взорвется. Заспорили, купили у одного дедушки старую тачку, подлатали немножко, лишь бы доехать могла…

— И за сколько же купили?

— Ну, я там не был, но Ричард — этот мой знакомый — говорит, за триста долларов.

— Триста долларов на дурацкий спор выбросить?

Валера сделал удивленное лицо:

— А если можно три тысячи выиграть?

— А если проиграть?

— На Кавказе мужчины любят рисковать. Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

— И вы, Костылин, значит, тоже решили рискнуть государственным автомобилем и своей жизнью?

— А что делать? Я ему обязан… И рисковал я все же за деньги. Но с умом: у меня ремни стоят, а за машину что бояться, разве КамАЗ об «Москвича» разобьешь?

— И что, хорошие деньги заплатили?

— Пятьсот, — ответил Валера, как было договорено с Ричардом.

Капитан выругался себе под нос, прикидывая, сколько месяцев ему надо трубить за пятьсот баксов чистыми.

— Ну и как же вы это столкновение устроили?

Валера рассказал, ничего не скрывая: как ждал на месте, пока ребята подогнали и подготовили «Москвич», как Ричард ему сигнал подал, что он потом сделал — и даже про человека с собачонкой.

— А зачем же ты, Костылин, номера менял? — уже совсем по-приятельски спросил капитан.

Вот тут-то до Валеры и доперло, как его нашли. Вздохнул:

— Перестарался сдуру. Боялся все-таки, вдруг кто-то посторонний увидит, как ему объяснишь?

Капитан откинулся на спинку стула, расстегнул китель.

— Так что, твой знакомый, значит, выиграл спор?

— Выиграл, его друг деньги на второй день отдал, мне Ричард ещё сотню от себя отстегнул.

— А за что, ты ж свое вроде получил?

— А за то, что я, как мы с ним потихоньку договорились, бил подальше от бензобака!

Капитан укоризненно выпятил губу:

— Так нечестно же!

Валера пожал плечами, насколько пустили наручники за спиной:

— А если бы взорвался бензобак, и мне вместе с государственным автомобилем гореть ради чужого глупого спора, это честно было бы?

Капитан покрутил головой.

— Ну что ж, Костылин, излагаешь ты складно, хорошо слова выучил… Посидишь в камере, пока твоих 13–26 и 33 допросят. А сейчас скажи, где этого твоего знакомого Ричарда найти — надо же проверить, правду ты говоришь или вводишь следствие в заблуждение… Кстати, фамилия у него есть?

— Не знаю фамилии. И где найти не знаю, он меня сам находил, когда нужно было. Обычно в «Зеленой жабе»… это такая закусочная на Кацаповке…

— А если бы он не захотел тебя найти, когда пришло время деньги отдавать?

— Нашел же. А если бы не нашел — значит, мы с ним в полном расчете, и я ему уже ничем не обязан.

— Какой он хоть из себя?

— Обыкновенный армянин. Волосы черные, ростом и фигурой на вас смахивает, только моложе. Нос… Одевается по-разному.

— А особые приметы? Шрамы, бородавки?

Валера честно постарался вспомнить.

— Да нет, вроде ничего такого… Волоски черные на пальцах с тыльной стороны… За стол когда садится, широко локти расставляет…

Положим, локти он расставляет, когда надо незаметно деньги достать, но капитану это знать не обязательно.

— Ладно, иди в камеру, посиди, подумай, может, ещё чего вспомнишь.

Валеру выпустили часа через три, взяв подписку о невыезде. Он вскочил в свой КамАЗ и поехал прямо в карьер.

Хвост катался за ним до десяти вечера и даже подвез до дому за троячок. Объект честно отработал вместе с другими, успел за это время переговорить с двумя-тремя шоферами в очереди у экскаватора. Не отлучался, по телефону не звонил.

Капитан из райотдела тем временем перезвонил майору Пантюхо в областной угрозыск, доложил вкратце, обещал прислать протокол и магнитофонную запись. От себя высказал мнение, что история со спором явная выдумка, хотя неясно, понимает это сам Костылин или нет. Черт их знает, этих кавказских, у них все не как у людей.

В тот же вечер начальник угрозыска Пуляев доложил первому заму. Мнение у них с Кучумовым сложилось одинаковое: несомненно, 29 октября была проведена репетиция аварии; судя по результатам, неудачная — «Москвич» пострадал мало, водитель вполне мог отделаться синяками, а потому замысел изменили и вместо удара в бок устроили лобовое столкновение…

Кучумов мрачно барабанил пальцами по столу. Значит, все-таки преступление, а не простое ДТП! И занимались люди с Кавказа — точно Арсланов! Кстати говоря, был чуть не месяц назад сигнал от охраны мэра, кто-то следил за его передвижениями, и тоже с Кавказа человек… Но как же эпизод со станцией обслуживания? Неужели Слон спелся с Арслановым.

Глава 34 Я знаю, что это не я!

Сколько ни приходилось мне здесь бывать, а возникшее с первого раза отвращение к Слоновьему жилищу не исчезало. Вместе со страхом перед неизвестностью. И ощутимым чувством опасности, таящейся за каждым поворотом коридора. И в каждой лампочке, и в каждом кресле.

Хотя сегодня вечером все было чуточку не так. Да, я снова оказалась в логове опасного зверя, но на этот раз не с пустыми руками. По-прежнему мне недоставало портрета сэра Хьюго Баскервиля над камином. Но сейчас меня это даже обрадовало. А ещё обрадовало совсем другое выражение лица хозяина — не барский интерес к подопытному животному, как у Базарова, и не сальное любопытство к другой половине рода человеческого, как за обедом в «Лесном».

Нас уже ждали. И притом с явным нетерпением. Сегодня не надо было изображать ни всеведение, ни деловитость, ни преданность. Наш визит все сказал за нас. Это я ещё днем поняла, когда договаривалась о приезде. И время никто не назначал, Слон ждал в любой час, лишь бы скорее. И вроде ничего конкретного я ему по телефону не сказала, но что-то он учуял.

Почти с уважением поздоровался с Димой за руку, почти без позы поцеловал руку мне.

Сели. Мужчины закурили.

— Ну, господа, хвастайтесь.

— Не тот случай, Борис Олегович. Что-то странное вылезло. Боюсь, не порадуем мы вас.

— Сами судите… Анна Георгиевна, прошу.

Я и рассказала. Про место возле новой станции метро. Про разработку моего любимого ГИПРОпрома — все эти рынки, сауны, рестораны. В общем, обо всем проекте, выполненном по заказу «Мецената».

Кому принадлежит «Меценат», здесь объяснять не требовалось. И чем больше я говорила, тем мрачнее становился Дубов. Хотя от комментариев пока воздерживался. Но видно было, что действительно не порадовали мы его такими новостями.

Но молчит пока. Только трубку набил. Попыхивает.

— Так, — обронил сухо. — И каковы ваши выводы из этого?

Теперь уже Дима взял слово. Изложил примерно то же, что мне в больнице. Разве только, пока лежал под процедурами, сумел выразительнее расставить акценты. Сейчас говорил четко, как по писаному: Арсланову смерть мэра была просто невыгодна — кто же станет резать курицу, несущую золотые яйца? Отвод земли — только первый шаг, в это строительство ещё столько вложить надо, пока пойдет отдача. И на любом этапе, если сделка срывается, все эти средства просто улетают коту под хвост. Значит, для Арсланова выгоднее иметь мэра живым и здоровым. Ведь не дурак же он, в самом деле!

— Он не дурак, — согласился Слон. И вскочил: — Он сволочь и вор! Мошенник черножопый!

Мама дорогая, что же это делается! Господин Дубов совсем контроль над собой потерял! Впрочем, он тут же опомнился:

— Извините за выражение, Анна Георгиевна…

Слон заходил взад-вперед по своему холлу, нервно пыхая трубкой. Остановился, повернулся к нам, ткнул в Димкину сторону чубуком трубки, как Сталин в кино.

— Вадим Андреич, вы помните тот день, когда мы с вами ездили в Сады, через некоторое время после… м-м… нашего знакомства?

Димка настороженно кивнул — он явно не понимал, куда клонит Слон.

— Возможно, вы помните также, что после осмотра места происшествия мы выехали на дамбу и остановились за мостом?

Димка снова кивнул — видно, помнил, хоть теперь я не понимала, о чем идет речь, Колесников мне об этом не рассказывал.

А Слон задрал голову, заложил левую руку за спину, а правой снова ткнул в нашу сторону.

— В тот день я обратил внимание на это место — и немедленно предпринял шаги. Наши отношения с Сашей Ковалем, при всей близости, не допускали ничего противозаконного, а потому я предложил ему абсолютно чистую и привлекательную для города идею: акционерное общество с контрольным пакетом у муниципалитета!

Он сделал паузу, чтобы дать нам время восхититься красотой идеи. Ну, это и мне было понятно: городу куда выгоднее получать половину доходов, чем жалкие крохи в виде налогов. А Слон таким путем открывал себе зеленую улицу при полной неприкосновенности со стороны любых лиц, на то уполномоченных. Ай да Слон! И ни взяток, ни прочих правых и левых поборов…

— Общество «Кленовая роща» уже создано, зарегистрировано и разворачивает работу! А этот…

Слона передернуло. Да, а Димка-то опять оказался прав. Что не Смоктуновский, то не Смоктуновский. Точно. Руки дрожат, не сдерживается. Даже голос повысил.

— Вор! От первой до последней точки все украдено! Мерзавец, пронюхал и решил опередить…

Ну, положим, совершенно не обязательно пронюхал, Арсланов рынками постоянно занимается, наверняка сам не проглядел такое место…

— Не-воз-мож-но! — отчеканил Слон. — Саша Коваль, земля ему пухом, был чистая душа, бессребреник, он бы ни за какие посулы не пошел на сделку с аферистом и бандитом в ущерб городу! Абсолютно исключено!

Дима поднял левую бровь, многозначительно покосился на меня — тоже не ожидал такой бурной реакции.

Но Слон уже начал успокаиваться. То ли выкричался, то ли сидящий внутри умный слоник заставил притормозить. Тяжело опустился в кресло. Отложил трубку, глотнул сока. Вздохнул.

— Вот что, Вадим Андреич… И Анна Георгиевна… Этот мерзавец, похоже, додумался до той же идеи, что и я. Но, безусловно, с опозданием. Наш совместный с городом проект был утвержден мэрией ещё в начале сентября… Единогласно, при полном и единодушном одобрении всех служб ещё бы, он должен увеличить доходы муниципалитета на добрые тридцать процентов, это ведь не налоги, которые надо отчислять центру!

А сколько же, интересно, тебе обломится, премудрый Слон? Тоже, думаю, не обеднеешь. А главное — на самой легальной основе, это не с манохинского героина пенку снимать…

Дубов передохнул и продолжал:

— Раз Арсланов заказывает проект, значит, разрешение на землепользование у него есть. Но город дать ему такое разрешение не мог! Это же, извините, из своего кармана… Нет!

— А если, — прервал его Дима, — было решено спроектировать этот торговый центр на конкурсной основе? Город бы изрядно сэкономил на проекте, да и опыт Арсланова по работе с рынками нельзя сбрасывать со счетов…

Слон осекся, пожевал губами, попыхал трубкой.

— Нет! — отрезал. — Коваль неспособен на двурушничество. О да, он умел считать деньги, когда доходило до городских дел, но действовал бы в открытую, дал бы мне шанс. Я бы знал!

Он снова вскочил:

— Ergo, арслановское разрешение — фальшивка! Обман! Липа! И я с этим обманом разберусь.

Замер с остекленевшими глазами.

— Так вот зачем он убил мэра… Я нутром чуял, что без этой твари не обошлось, не знал только, зачем… Так вот откуда ноги растут! Посадить на Сашино место свою креатуру, прикрыть жульничество — и урвать себе этот жирный куш…

Димка задумчиво кивал. А я слушала и не верила ни одному Слоновьему слову. Ну не могу я ему верить! Уж скорее все наоборот. С чего это вдруг Слону пришло в голову взяться за рынки? Это Арсланов занимается рынками, это он должен был додуматься давным-давно и взяться за дело, а Дубов сам пронюхал, допустим, через то же знакомство с мэром, и решил перехватить идею, а когда честный Коваль заартачился…

Но додумать я не успела — телевизор в углу все время был включен, что-то там показывал без права голоса, но тут на экране возник наш недавний гость Степа Мовчан — и Слон включил звук с помощью пульта дистанционного управления.

Сегодня Мовчан был жутко солидным. И с лицом, как у дельфийского оракула — все знания мира в одной отдельно взятой голове.

Он излагал ежевечерний рапорт УВД родному городу о ходе расследования смерти мэра. Уже второй раз за последний год с небольшим все местное телевидение сплотилось вокруг заявлений официальных властей. Первый раз был в прошлом году, когда прорвало очистные сооружения и весь город в условиях, приближенных к апокалиптическим, целый месяц отрабатывал приемы спасения на фекальных водах. А теперь, значит, второй случай наступил. Весь город каждый вечер слушал «По сводкам чураевского УВД».

Из Степкиных слов выходило, что наша родная милиция, приложив сверхчеловеческие усилия, растянула сутки до тридцати часов, в каковые сумела втиснуть все оперативно-розыскные мероприятия. В результате же таковых стало ясно, что мэр был замечательный человек и что его… убили!

Я чуть не подскочила. Вот так да! То они все талдычили про ДТП и трагическую случайность, а теперь вдруг убийство!

А Степчик, не теряя времени попусту, уже обещал, что ещё буквально несколько часов — и грязные убийцы будут пойманы!

Судя по физиономиям моих собеседников, их тоже такой поворот озадачил.

Как только Мовчан закончил свою речь, Слон выключил телевизор и повернулся к нам.

— Так… Теперь и официальное расследование тоже об убийстве запело. Хотя я не понимаю, почему вдруг, и мне это не нравится… Тем более необходимо и нам вплотную заняться этой версией.

Как будто раньше мы чем-то другим занимались.

— Одно могу сказать совершенно определенно: «мне», — он сделал ударение на этом слове, — смерть Саши Коваля была совершенно не нужна. «Я», — он опять сделал ударение, — этого не делал. Я знаю, что это «не я».

Слон помолчал, чтобы придать веса своему заявлению.

— А если это «не я», значит, Коваля убил Арсланов. Он, только он, и вы найдете доказательства!

Дубов был невероятно убедителен. Он даже меня убедил бы, если бы я его первый день знала. Видно, похожие чувства испытывал и Димка.

— Скажите, Борис Олегович, — медленно проговорил он, — вы на сто процентов уверены, что искать доказательства надо?

— Отчего столь странный вопрос, Вадим Андреич? — в голосе Слона зазвенела сталь.

— А если в ходе расследования мы наткнемся на… скажем так, нежелательные факты? Которые могут свидетельствовать не против Арсланова, а против… скажем так, других лиц?

Слон смотрел на Диму, брезгливо прищурившись.

— Может быть, не стоит особенно глубоко копать? Ведь можно найти и лишнее. А если милиция спросит, на её вопросы придетсяотвечать!

Слон наливался краской, я кажется, слышала скрип зубов. Потом он взял себя в руки, несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Н-да, Вадим Андреич, скажу честно, мне крайне неприятны такие инсинуации с вашей стороны. Неприятны — и неожиданны… Но если они пришли в голову вам, моим сотрудникам, то могут прийти в голову и моим неблагожелателям.

Он встал, прошелся.

— Впрочем, по зрелом размышлении, я должен вас даже поблагодарить. Уж лучше тот, кто не подумавши скажет, чем тот, кто подумавши промолчит. Я не сержусь. Ищите, не опасайтесь. А если вдруг найдете что-то против меня проинформируйте. Да, немедля проинформируйте. Либо это окажется какое-то нелепое случайное совпадение, либо происки моих врагов. В любом случае я буду знать, по какой линии подготовить оборону.

Ага, вот так мне понятно, приоткрылся Слоник!

— Но только помните, господа. Коваля убрал «не я». И не «мои» люди. А если не я — значит, он. Однозначно. Вот и найдите мне его след. А я уж постараюсь, чтобы милиция этот след взяла и загнала шакала Арсланова в ловушку…

Наша аудиенция у Дубова закончилась. Мы уехали домой на белой машине, за рулем сидел какой-то мордоворот, небось, тоже на букву «А». Поэтому сразу же переговорить о деле не могли. Дима рассказывал непринужденным тоном, как прошел день, кому какие презенты по случаю окончания лечения были вручены и как встречены. И что говорил Гущин и по какому поводу. Пока доехали домой, у меня от этого рассказа закружилась голова.

Только дома Вэ-А оставил свой шутовской тон:

— Вот что, Лиска… Надо бы тебе сходить в твой ГИПРО… Как его там?

— ГИПРОпром. Государственный институт проектирования промышленных предприятий.

— Во-во. И посмотреть как следует на проект, а особо на предварительные документы… Кто визировал, кто изыскания проводил. Может, ещё что интересное прочитаешь, ты лучше меня знаешь. Ты же инженер.

— Это Эйфель инженер, а я — старший инженер. Была когда-то.

Уже и я у него научилась цитировать старые анекдоты.

— Вот и разберись. Посмотри на документацию с точки зрения нашей теперешней работы. А потом мы Слону расскажем, где её взять. Может, он сумеет. Сама не лезь. Просто сунь носик невзначай, придумай повод — не знаю, ну, например, вроде ты в торговой фирме работаешь и вам тоже туда хочется пристроиться…

Я подумала, покачала головой:

— Нет, Димчик, не смогу. Мы с ГИПом пуд соли вместе съели, врать ему не хочется… — Заметив озадаченный взгляд Колесникова, я пояснила: — ГИП значит, главный инженер проекта, который всю разработку в голове держит и координирует. Может, я просто скажу ему, что шефу моей нынешней фирмы хочется посмотреть на эту территорию. М-м… допустим, с точки зрения охраны… Ведь можем же мы получить такой заказ? Или хотим сначала сделать, а потом уж у возможных конкурентов хлеб своей предусмотрительностью отобрать…

— Ну, может, так и лучше. А что, вполне… Хотим, значит, выбить заказ на охрану территории и заранее готовимся к работе, чтобы обойти конкурентов…

Нет, Колесников у меня и вправду понятливый, если ему хорошо объяснить.

— Ладно, согласен. Завтра пойти сможешь?

— Смогу. Сейчас Люське позвоню и договорюсь.

— А почему не этой. Ну, которая тебе все рассказала.

— А чтобы лишний интерес не демонстрировать…

— Дим, я свой бывший коллектив хорошо знаю. Так нужно — не спорь. Не волнуйся, сделаю все как надо. И пойду прямо с утра.

— Что, прихоть мастера?

— Нет, лисья хитрость.

Глава 35 Не всех можно купить

Асина подружка Надежда Пална с её информационной службой ОБС… пардон, СИС, сработала безотказно, но меня на этот раз результаты секретарского поиска не устроили. В самом деле, вышли они через какую-то восемнадцатую знакомую на некую девятнадцатую девочку, у которой сынок номинально обучается в том самом автодорожном университете, а эта девятнадцатая бегает по преподавателям и упрашивает, чтобы сынка пожалели, потому что он такой хороший мальчик. И, в частности, бегала к нужному мне доценту Школьнику, да так, что до самой квартиры добежала с каким-то предпраздничным свертком. Доцент её выставил за дверь вместе с подношением и пообещал вызвать милицию, если она ещё раз появится. С одной стороны, ему это вроде плюс — похоже, доктор Гущин в своих догадках не ошибся; с другой же стороны, воспользоваться рекомендацией этой мамаши — значит, провалить дело на корню…

Так что пришлось мне утереться, состроить подхалимскую собачью рожу и снова идти на поклон к Сергею Александровичу. Тот побурчал, но не подвел и устроил мне свидание с одноклассником.

Примчался я в указанное время по указанному адресу. Ленька Айсберг меня впустил в квартиру, извинился за бардак, убрал со стула толстые немецкие словари и пригласил садиться. С виду он был вполне взрослым Леонидом Марковичем, скорее уже седым, чем черным, да и морщин хватало, но стоило ему заговорить, и я понял, почему Гущин иначе как Ленькой его не называет. Абсолютно свойский мужик.

— Значит так, Вадим Андреич! — начал он, не теряя времени. — Сережик меня просил, я с вами разговариваю, только сразу скажу честно: не мыльтесь, бриться не будете. Борю я знаю от и до, парень он золотой, но терпеть не может, когда за кого-то клянчат, а особенно предлагают на лапу. Вашему протеже просьба не повредит, Боря не отыгрывается на детях за глупости родственников, но и пользы никакой не будет. Так что не ходите, не тратьте времени и нервов, ни своих, ни Бориных. Пускай ваш оболтус сядет и выучит, самое простое дело… И не дай вам Бог заикнуться о взятке в любом виде.

С одной стороны, легко и просто работать с человеком, признающим классический принцип «деньги — товар». Ясно, современно, но противно. Идеалисты мне как-то больше по душе. С другой же стороны, к идеалисту нужен специальный подход…

Я помялся, покомкал в руках берет.

— Леонид Маркович, простите… Доктор Гущин вам обо мне что-нибудь сказал?

Айсберг поднял на меня оценивающий взгляд:

— Сказал, что вы его пациент и порядочный человек.

— А вы мнению доктора доверяете?

— С оговорками. Вот если б он сказал, что вы подонок, это была бы истинная правда…

Я открыл и закрыл рот.

— А если Сережик кого-то хвалит, то может и ошибиться, он парень добрый, все у него замечательные и порядочные. Всю жизнь и страдает из-за своего прекраснодушия.

М-да… Судя по Аськиным приятельницам, женщины в этом смысле как-то больше друг другу доверяют: раз одна баба другую просит, значит, надо помочь. Это у них идет на уровне коллективной круговой обороны против сволочей-мужчин. Нет, лучше, видно, говорить открыто, хватит валять дурака.

— Леонид Маркович, мне, в общем-то, ваш коллега Школьник нужен вовсе не по студенческим делам. Просто не хотелось многократно и открыто объяснять свой интерес, вот я и придумал байку с нерадивым студентом. Но мне в самом деле очень нужно с ним побеседовать.

Айсберг на меня вылупился:

— Так что вы морочите людям голову? Идите и беседуйте, он вас не укусит! К нему каждый день с улицы идут!

— В том-то и дело, мне бы больше понравилось прийти к нему не с улицы. Вы хотя бы просто предупредите, что говорили со мной…

Кажется, я ему уже надоел, и он решил от меня отделаться. Посмотрел на часы, довольно ухнул и повернулся к столу. Выгреб из-под разложенных бумажек телефон, накрутил номер, дождался ответа и заорал:

— Ванда Стефановна! Айсберг говорит, ты ещё со мной здороваешься? Слушай, Ванюша, мне срочно нужен Боря Школьник, покричи, может есть на месте, вторая пара ведь уже кончилась?

И надолго замолчал — видимо, Ванюша Стефановна пошла кричать. Минуты через три его лицо вдруг изменилось, рот расплылся в улыбке до ушей.

— Здравствуй, Боречка! Живой, живой, чего и тебе желаю… Нет, пока молчат… Чем-чем, а то ты сам не знаешь, чем всегда кормились интеллигенты в Российской империи, переводами! Как Ритуля, не болеет. Ладно, слушай, Боречка! Ты мне можешь сделать одолжение? Есть один человек, которого мне рекомендовали как порядочного, и ему хочется с тобой побеседовать… нет, не насчет зачета, гарантирую… Нет, не знаю, он не говорит, а мне спрашивать неловко, раз не говорит, значит, какие-то конфиденциальные дела… Нет, с виду приличный, и на КГБ не похож, хотя глазки серенькие…

Да, можно понять, почему, когда потребовалось освободить место для какого-то блатного, из вуза выперли именно этого Айсберга — язычок тот еще. Думаю, он и своему начальству в морду цитировал Ильфа и Петрова…

— Ну спасибо, Боря, мы с Сережей Гущиным тебе благодарны… Ну и дай тебе Бог его не знать, он доктор по чернобыльским болячкам… Целуй Ритулю!

Он брякнул трубку и тут же начал раскладывать по местам свои бумаги.

— Значит так, в тринадцать тридцать стойте напротив входа в автодорожный, возле центральной клумбы. Найдете клумбу, не ошибетесь. Доцент Школьник моего возраста, моего роста, среднего сложения, в черной кожаной курточке со словом.

— Ой, какое-то слово несоветскими буквами слева на груди написано, кто их читает, это слова? В кожаной кепочке, сумка на ремешке через плечо. Узнаете! Только не опаздывайте, он страшно не любит непунктуальных!

Я не опоздал. Я тоже не люблю непунктуальных, а кроме того, надо было мне, а не ему. Появился Школьник вовремя, полностью соответствовал описанию, а слово на груди довольно мелкими буквами было «Montana». Он повертел головой, немедленно вычислил меня и подошел.

— Я — Школьник, это вы меня ждете?

Он меня внимательно оглядел, кивнул.

— И вы в самом деле не из КГБ?

Я засмеялся — два сапога пара! Ничего, кажется с этим человеком можно говорить.

— Нет, не из КГБ, которого уже нет на свете, я из фирмы АСДИК.

— Ха, нет на свете! Пока есть государство, всегда будет лавочка, которая опасается, как бы какой-нибудь Школьник не перегадил государству всю его безопасность!

Я снова засмеялся:

— Да вы, Борис Иосифович, вольтерьянец!

Он тоже улыбнулся:

— Я не вольтерьянец, я старый трепач… А фирма, вы сказали, АСДИК? Ну вот, а говорите, не КГБ! И кого же вы там вылавливаете под водой?

Ты смотри, грамотный человек доцент!

— Любопытно: с КГБ вы не хотите иметь дело, а с милицией можно?

Вот тут он стал серьезным:

— Я имею дело не с милицией вообще, а с ГАИ. Мне не нравится, когда люди гибнут под колесами, я стараюсь по мере своих возможностей это предотвратить, а если уж случилось — найти истину.

Я тоже стал серьезным:

— И мы стараемся найти истину. Наша фирма — что-то вроде частного сыскного агентства. К нам обратился клиент, друг покойного мэра. Он убежден, что мэра убили, и опасается, что милиция хочет это дело замять. У него там есть связи, настолько серьезные, что он может получать информацию о ходе следствия, и тем не менее он не верит милиции. Он считает, что в УВД крутят вокруг этого дела политику, а найти и наказать убийц не спешат.

Лицо у доцента заметно изменилось: видно было, что он хочет от меня поскорее избавиться.

— Раз вы ко мне пришли, значит, вам и вашему другу известно, что я проводил экспертизу тормозной системы автомобиля покойного мэра. Все, что достоверно показала экспертиза, я записал в акте. Акт передал заместителю начальника УВД полковнику Белецкому. Можете обращаться с вопросами к нему или выше.

— А вы что, давали подписку о неразглашении?

Он смерил меня колючим взглядом:

— Молодой человек, я не давал никаких подписок, но существует этика работы эксперта, и говорить с посторонними на эту тему я не намерен.

— Вам предъявляли постановление прокурора или следственных органов о производстве экспертизы?

— Если есть такое зарегистрированное постановление, то акт экспертизы в обязательном порядке попадет в дело и может быть использован в суде любой из сторон. В противном случае ваше заключение окажется в деле лишь в том случае, если будет содержать данные, угодные следствию.

— Угодные следствию? — повторил он за мной, выделив первое слово.

Мы уже приближались к метро «Дружбы народов», я чувствовал, что он вот-вот смоется.

— Борис Иосифович, две минуты назад вы разыгрывали из себя прожженного циника, говоря о КГБ. А теперь, когда речь пошла о милиции, вы ей вдруг свято верите?

Доцент все больше ощетинивал иголки:

— С этими людьми я работаю много лет, почему мне им не верить? И с чего вдруг следствию может оказаться угодно что-то фальсифицировать?

Снова начал накрапывать дождь, доцент поежился и решительно шагнул на первую ступеньку входа в подземный переход, но я не отставал.

— Борис Иосифович, вы согласились поговорить со мной. Я не в силах заставить вас отвечать на мои вопросы — но хотя бы выслушайте!

Старый дешевый трюк, но на такой безотказно ловятся мягкие воспитанные люди, которым неловко послать подальше назойливого собеседника.

— Не под дождем же… — буркнул он.

Попался! Все, теперь уболтаю!

Мы прошли мимо строя лотков, протискиваясь сквозь толпу, свернули на станцию, и тут я его отволок в дальний угол, не давая улизнуть к турникетам.

— Борис Иосифович, вы знаете такую фамилию — Арсланов?

Он снял очки, вытащил из внутреннего кармана куртки лоскуток замши, принялся протирать стекла.

— Не на луне живу, — буркнул наконец.

Я чуть раздернул молнию на куртке, перевел дух. На станции было теплее, чем на улице, только сыро, и снизу тянуло озокеритом — у меня теперь этот запах больше ассоциируется с больницей, чем с пропиткой изоляции…

— Мы подозреваем, что убийство заказано именно Арслановым. И если раньше это были просто подозрения, то вчера выявился серьезный мотив. На несколько миллионов ежегодно.

— Ха, мотив! У десятка моих студентов есть мотив придушить меня, но я пока ещё живой!

Я посмеялся, он коротко дернул щекой — обозначил улыбку.

— Слушайте, Вадим Андреич, это пустой разговор! Вы нашли мотив — ну так сообщите в милицию, они ваш мотив расследуют и посадят преступника!

Я покачал головой — мудро и снисходительно.

— Нет, Борис Иосифович, они сперва глубоко задумаются. Потому что не сегодня-завтра устроят выборы нового мэра, Арсланов вполне в силах посадить своего человека, и тогда милиция со своим расследованием может оказаться в глубокой… гм… луже.

— Он ещё меня называет циником! — Доцент надулся.

Я ответил ему в тон:

— Не на луне живу… — А потом перешел в атаку: — И вы со своим заключением сыграли им на руку. Ну как же, экспертиза однозначно показала, что смерть мэра произошла в результате несчастного случая, вызванного специфическим техсостоянием тормозов… По крайней мере, так сказал моему клиенту некий высокий милицейский чин.

— Однозначно?! — вскинулся Школьник — и тут же прикусил язык.

Я не стал кричать «Ага!», я только печально кивнул:

— Вот видите, вы пишете одно, а они читают другое… А говорят третье, а делают — четвертое.

Он пожевал губу, небрежно поинтересовался:

— И что же такое четвертое они делают?

— Не успели высохнуть чернила на вашем заключении, как они кинулись искать следы преступления на станции обслуживания.

Школьник пожал плечами:

— Бессмысленно, конечно, но их можно понять. За соломинку хватаются…

Я почуял, что в эту точку надо бы ткнуть киркой ещё пару раз, и брякнул наугад:

— Отчего же бессмысленно? Найдут там какую-то негодную запчасть и скажут: вот, мол, такое поставили на машину мэра, он из-за этого столкнулся с КрАЗом, а такой способ убийства указало нам заключение эксперта.

Но он ещё не сдавался, он крепко держал язык за зубами.

— А в какой мере это вас волнует?

У меня оставалось последнее оружие — полная откровенность.

— Формальный повод для волнений прост: станция обслуживания принадлежит моему клиенту. А он предъявляет очень весомые доказательства того, что мэр, его друг, нужен был ему живым и здоровым не только по дружбе, но и по финансовым соображениям. Ведь мой клиент — это Слон…

— Слон? — удивился доцент. — Женя Долгов с кафедры экономики?

Да-а, Борис Олегович был бы уязвлен.

— Нет, не с кафедры экономики. Это фигура того же масштаба, что и Арсланов, разве только менее одиозная. Действует чуть-чуть изящнее.

— И вы такого защищаете? — В голосе Школьника прозвучалабрезгливость.

— Нет, это вы защищаете и покрываете убийцу своими осторожными недомолвками! Не знаю, что вы написали в акте, но ваше заключение явно можно толковать как угодно, этим милиция и занимается! А я хочу установить истину! Мне не нравится, когда убивают порядочных людей, и мне не нравится, когда на невинных людей вешают обвинение в убийстве! Я должен знать правду… Хотя бы затем, чтобы не помогать подонкам…

— Если ни вы, ни милиция не смогли установить правду, так чего вы хотите от меня? Я что, ясновидец?

— Борис Иосифович, я хочу от вас только одного: расскажите мне, что именно показала экспертиза и на какие выводы вас натолкнула. Вы что-то написали, милиция перетолковала по своему вкусу и что-то из этой отредактированной версии сообщила по знакомству моему клиенту, а что из этого клиент передал мне — черт его знает! А мне надо вести расследование. Господи, да неужели вам безразлично? Пусть и дальше убивают, да?

Школьник долго смотрел на меня, время от времени подталкивая пальцем очки — они у него сползали на нос. Наконец буркнул:

— Сейчас я поеду домой, пообедаю и возьму копию акта. Через три часа на этом же месте.

Я поскреб в затылке.

— Простите, вы откуда будете ехать?

— С конца Кагановской линии.

— Тогда давайте я вас буду ждать через два с половиной часа возле входа в метро «Трудовая» — правильно, да? Черная «восьмерка» 25–73.

Ася налила по третьей чашке кофе и снова примостилась в торце стола. Андрюша продолжал пытать Школьника — все-таки он шофер поопытнее. Впрочем, я тоже почти все понимал: доцент есть доцент, всю жизнь что-то объясняет бестолковым студентам, привык говорить понятно.

— Вот так, ребята, — заключил Борис Иосифович и отпил глоток кофе. Сами видите, тут такое нагромождение случайностей, которое никак не устроишь умышленно. Даже если кто-то подпортил тормоз специально, это был дурацкий замысел: совершенно ведь неизвестно, когда сработает. Нет, слишком сложно. Не верю. И вообще, погиб бы не мэр, а его жена, он ездил раз в год на пасху…

— Но ведь сработало же? — вставила Ася.

— Сработало! Но скорее не по плану, а по случайности! — взбеленился доцент. — Если бы он не наглотался нитроглицерина, у него не замедлилась бы реакция, он затормозил бы раньше и спокойнее, успел бы парировать занос поворотом рулевого колеса… И вообще, если б не сердце, он бы остался жив после столкновения! Умышленное убийство организовали бы куда надежнее! Нет, не верю!

— А станцию обслуживания трясет милиция и вот-вот кого-нибудь посадит, — снова вмешалась Ася. Она, хоть и инженер, все-таки меньше понимала в автомобилях, потому не так углублялась в детали и продолжала видеть общую картину.

— Девушка… — с сожалением глянул на неё доцент. — Я понимаю, вам хочется защитить своего клиента. Но я что могу сделать? Конечно, то, что я говорил здесь, я повторю в любом суде. Только как отреагирует суд? Был казус, как-то я полчаса доказывал, новорожденный мерин уже понял бы, а судья — дама в тот раз случилась — мне в ответ: «Бросьте, знаю я, как эти шофера ездят, меня саму однажды чуть не задавили!»

Он помолчал, пожевал губами, ухмыльнулся:

— Конечно, можно было бы провести моделирование на ЭВМ, напрофанов производит впечатление, им почему-то кажется, что машина врать не умеет…

— А разве умеет? — Ася сделала большие глаза.

— Девонька, машина — дура, что ей задашь, то и получишь. Только и разницы, что быстро считает и не ошибается в арифметике. Умным должен быть исследователь…

Но Аська не сдавалась — «уж если ей втемяшится в башку какая блажь…» Говорит:

— Слушайте, так давайте сделаем такую штуку для профанов — вдруг и в самом деле придется защищать безвинно обвиненного.

Борис Иосифович вздохнул и сник на глазах.

— Увы, я говорил вообще, об отвлеченной возможности. А в реальной жизни возникают на дороге самые идиотские препятствия: у нас на кафедре машины вообще слабоваты, добиты, полторы штуки работают с грехом пополам, и единственный толковый программист загружен выше головы. Так что без договора и оплаты шеф к машине и близко не подпустит…

Не знаю, что задумала Аська, но я уже видел в таком моделировании кое-какие возможности, а потому энергично подключился:

— Слабоваты машины, говорите? А «пентиум» вас устроит? Программист у нас прекрасный, дай Бог каждому. Вот с оплатой сложнее — оплатить мы можем, клиент согласится, только не вузу, они накрутят черт знает сколько, а вам лично как консультанту. Официально, через кассу.

У него начали стервенеть глаза, я тут же объяснил:

— Если консультация не будет оформлена по всем правилам, в суде она прозвучит двусмысленно…

Он ещё раз глянул на меня с подозрением — а потом вдруг что-то щелкнуло у него там в глазах, возникла на губах улыбочка:

— А давайте и в самом деле попробуем! Не знаю, пригодится ли оно для суда, а мы матмодель обкатаем… Так когда вы нас сможете пустить на свой прекрасный «пентиум»?

— Завтра с девяти утра — подходит?

— Ха! — ответил доцент.

Школьник уже усаживался в «восьмерку», и тут я решился наконец задать вопрос, который давно капал с языка:

— Борис Иосифович, а почему вы все-таки решили нам помочь?

Он поднял глаза выше очков, дернул щекой:

— Ах, Димочка, за столько лет на этой работе я все-таки научился определять, когда студент врет, а когда нет…

Глава 36 Родное ГИПРО

Не люблю я к старому возвращаться. А иногда приходится. Вот как сегодня, когда шла по некогда родной Томской улице в бывший родной ГИПРОпром. Сразу после окончания института я провела там несколько незабываемых лет. Особенно незабываемых с точки зрения колхозов и командировок. Когда поняла, что наездилась по ранее бескрайней шестой части суши и больше не хочу, уволилась. Причем контраст вышел самым разительным, поскольку занялась шитьем на дому. Брюки шила. Из расчета два доллара за пару. По доллару за штанину, значит. Целых три года сиднем за машинкой просидела, пока не пошла в «Татьяну» наниматься.

В общем, «дела давно минувших дней»… Хотя в родном ГИПРе меня помнили и даже периодически привет передавали и на работу звали. Любимый ГИП с годами становился все крупнее. Но характер, как говорили девчонки, не портился. Он так и остался жизнелюбом и если не охотником, то уж точно большим ценителем прекрасного пола. А так как его группа и до сегодняшнего дня — пол исключительно прекрасный, то Виктор Игоревич в лепешку разбивается, а работу находит. По нынешним временам — подвиг.

Шла я наверх к девчонкам и смотрела, как сильно изменилась наша контора. Из трех верхних этажей шестиэтажного здания институт сохранил только один, все прочее разобрали разные фирмы и фирмочки. Да и от коллектива остались рожки да ножки. Геологи раньше были командой «ух», теперь же их всего четверо. Про транспортный отдел я и не говорю…

Не пощадило время наше родное ГИПРО. Зато милосердно обошлось с моими бывшими сотрудницами. Они такие же, как и были, и все так же сидят за комбайнами, как сидели. Люська что-то рассчитывает, Любаша деталировки делает, Таня в ГОСТах копается. Томки и Зоси на месте нет. Перекуривают, судя по времени.

Привычка, хоть и старая, оказалась так сильна, что я бросила сумку на бывший свой стол. За ним, кстати, сейчас никто не работает. Может, меня до сих пор ждут…

ГИП возвышался на своем рабочем месте. Вот кто импозантен, так импозантен! Слон против него — недомерок! Виктора Игоревича и росточком, и калибром Бог не обидел. Очень даже не обидел. А скверная привычка в минуты напряженной работы грызть сушки и прочие баранки прибавила за последние годы килограммов двадцать к всегда нескудной фигуре моего любимого ГИПа. И работы, судя опять же по фигуре, у него за это время было немало.

Как только я вышла из-за комбайна, он завопил:

— Анна, Рыжее Солнышко! Наконец-то в гости пожаловала!

Это только он один из всех моих знакомых меня так называет: и Анной, и Рыжим Солнышком. И это именно он когда-то отговорил меня краситься в брюнетку. Сказал, что рыжую душу все равно не закрасить, да и цвет волос нечастый.

Я пришла на работу совсем девчонкой. А он тогда был ГИПом уже три года — солидный мужчина, чуть за сорок. И работать учил, и красоту чертежей чувствовать. И приударял, кстати, но чуть-чуть, не нахально. Красиво, одним словом. Даже сейчас вспомнить приятно. И остались мы с ним хорошими приятелями. Потому что не дружить с Виктором Игоревичем просто невозможно. Такой уж он человек.

Девчонки на зычный вопль шефа головы подняли, заулыбались. Не забыли, морды!

— Девочки, я тут сладенького принесла. Ставьте чайник!

Это тоже старая привычка, почти ритуал. Чаепитие ровно в одиннадцать (говорили мне люди старые и опытные, когда-то родные партия и правительство в заботе о здоровье трудящихся ввели повсеместно производственную гимнастику по радио, принудительную, под присмотром администрации и парторгов; где теперь те парторги? А лишний перерывчик вошел в традицию). Чаепитие Игоревич не мыслит без изобилия сладкого — считает, что так мозги лучше работают. Было бы над чем им работать…

После чайка я подошла к ГИПу.

— Виктор Игоревич, до меня дошли слухи, что вы спроектировали новую промплощадку. Под торговый комплекс.

— Был грех, спроектировали.

— А посмотреть на неё можно?

— На кой ляд она тебе сдалась? Или профессию вспомнить захотела?

В скобках замечу, что наш Игоревич только инженерный труд почитает за настоящую работу, достойную настоящих мозгов. Все остальное он называет словами малопечатными. И плюет при этом на пол и возраст собеседника.

— А что, материалы закрытые?

— Да какие они, к черту, закрытые! Базар — он базар и есть. Его только полный идиот секретить будет!

Но в глазах Виктора Игоревича вопрос остался. Поэтому я поспешила рассказать ему почти всю правду.

— Понимаете, я работаю сейчас в одной фирме. Такой, чуточку специальной… Немножко информационная разведка, немножко охрана… В общем, такая деятельность…

— Ух ты, шпионская фирма! И оружие у тебя теперь есть?

Чего же врать-то? Димка, конечно, пистолет отобрал и спрятал, но пока он по больницам отлеживался, я его тайник нашла. А на Игоревича впечатление произвести не помешает.

— И стрелять умеешь?

— Во класс! Настоящая женщина! Слушай, Анна, и начальник у тебя небось из Афгана, да?

— Нет, Бог миловал. Приличный начальник.

Что-то, наверное, в моем голосе насторожило Бочарова. А может, удивило.

— Приличный, говоришь? Молодой?

— Не очень. Так и я уже не девочка.

— Не расстраивайся, Анна. Маленькая собачка до старости щенок. Тебе всегда не больше двадцати будет!

Я благодарно улыбнулась. С чем мне в жизни везло, так это с начальством. Ни одной гниды в непосредственных шефах не водилось. И слава Богу.

— И теперь твоему приличному начальнику нужен генплан нового рынка, да? Ведь не от себя же ты любопытствуешь, так?

— Ну Виктор Игоревич, от вашей проницательности не скроешься. Может, пойдете к нам в фирму на должность Ниро Вульфа.

Игоревич замахнулся, словно хотел меня шлепнуть (понял, значит, намек; но он привык отшучиваться, когда над его сложением подтрунивают). Я страшно перепугалась, извернулась и продолжила:

— Там хозяева этого рынка, по слухам, будут конкурс объявлять на проект охранных мероприятий. А мой начальник очень хочет этот конкурс выиграть…

— А чего же, благородное дело. Это чтобы ты жалованье получала, да? Поможем, девушки?

Девушки — вон, торчат из-за комбайнов, слушают, любопытные Варвары, согласно закивали.

— Ну так несите Анне чертежи!

— Да я сама возьму…

— Сиди, ты теперь гость!

И через секунду я получила две довольно толстые папки с надписью: «Рынок — „Меценат“». Это у нашего ГИПа такой бзик — все разработанные проекты должны храниться под рукой. Нет, в архив мы, как положено, первые экземпляры сдавали — карандашные, с настоящими подписями. Но в нашем шкафу обязательно копия оставалась. «Чтобы не изобретать велосипед» — по словам того же Бочарова.

Вот теперь этот «велосипед» я и смотрела. Генплан как генплан. Несколько зон, действительно. Но в архитектуру я не полезла. Меня больше интересовало техзадание. И план землеотвода. Ну что ж, и такие документы присутствуют. Сбоку надпись «Утвердить», росчерк, в скобочках «А. С. Коваль». И печать мэрии. Все как положено.

Смотрю я на генплан, думаю, как бы его скопировать и откланяться. И смотрю вроде внимательно. А экспликацию углядела только с третьего раза. Ого, да «Меценат» уже знает, какие фирмы у него какую площадку заказали. Интересно… Ну, названия мне ничего не говорят…

Постой, подруга, а это что? Как это «не говорят»? А аптечный киоск «Татьяна-фарм»? Что, не знаешь? Манохин на территории рынка, принадлежащего Арсланову… Оч-чень даже любопытно…

Рядом раздался голос Виктора Игоревича:

— Смотри, а вот тут, в овражке, мы механизированный склад поставили… Класс!

И Бочаров начал рассказывать, какие там конвейеры и штабелеукладчики с автоматическим адресованием. Ну, склады — это его слабость. А тут же рядом, вот, третья позиция, оптовый рынок. Поэтому и склад нужен.

Сижу, слушаю. И впрямь интересно. И ГИПа спешкой обижать не хочу. А он вдруг меня спрашивает:

— Слушай, тебе же для конкурса чертежи нужны? Копии хочешь?

Ясное дело, хочу.

— Генплан бы с экспликацией. И планы участков.

— Геологией не интересуешься.

— Пока нет. Вот списком фирм интересуюсь. У них же у каждой свои требования к охране. Утрясти надо.

— Ладно, сделаем. Допивай чай.

И мы пошли в отдел размножения. Так у нас в конторе называют все эти машбюро, РЭМы, ксероксы и прочие ЭРЫ.

Две-три бархатные улыбки Бочарова — и в моих руках оказались ещё теплые РЭМ-копии всех бумаг, которые мне хотелось. И причем сделано это все было на чистой дружбе и воспоминании о былых привязанностях.

Да, это — настоящий товар. И Димычу показать не стыдно. И Слону тоже. Фирма веников не вяжет, это вам не выкраденные черновики…

Кстати, сегодня вечером надо у Дубова быть. Дима велел позвонить бригадиру Алексею и договориться о времени. Опять общаться со Слоном… Ох и муторно мне было возвращаться в тот мир из такого светлого, как мой ГИПРО… Бывший, к сожалению…

Телефон у Игоревича тоже остался старый — черный, тяжелый. Стоит, как и раньше, на подоконнике. Я набирала номер Алексея и бездумно пялилась в окно. С четвертого этажа просматривалась почти вся улица — от Проспекта до самой школы искусств. Внизу кого-то ждала на лавочке молоденькая девушка. Второй раз уже сумку такую интересную вижу — аппликация из кожаных кусочков, в виде двух бабочек…

Постой-ка… Да и девушку я тоже второй раз вижу! Внимание на неё я обратила ещё возле Надиной фирмы — лицо вроде ничего особенного, но фигура классная, и походка легкая, упругая…

Ну Валентина, ну же гадюка! Еще извиняться приходила! Не следим, а охраняем! Дрянь.

Алексей ответил как всегда, после третьего звонка.

— Добрый день, это я. Мне нужно с вами встретиться.

— Через полчаса я буду возле метро «Инженерная».

И весь разговор. Чуточку слишком суровый человек Алексей. Но очень надежный.

— Ну как, Рыжее Солнышко? Связалась с любимым начальником?

— Да. Поеду я — а то он там заждался. Спасибо за помощь, Виктор Игоревич.

— Кушай на здоровье. И нас не забывай. Помни, что рыжие — большая редкость. А среди нас есть очень большие ценители редкостей.

— Большие и толстые!

Я улыбнулась и чмокнула Бочарова в щеку. Теперь, когда онперестал быть моим начальником, можно было себе позволить маленькую вольность.

— Ладно уж, Рыжая. Не подлизывайся. Лучше заходи почаще. Можно и не по делу.

Я кивнула и стала собираться. Разложила копии в две стопки — комплект для Слона, комплект для нас с Димой. К слоновскому экземпляру подколола маленькую записочку с объяснением, где что нарисовано. Пусть господа предприниматели химических наук сами разбираются. Если смогут.

До «Инженерной» я добралась быстро. И почти сразу же подъехал Алексей на темно-красных «Жигулях». Я проголосовала — он остановился.

— Добрый день, Анна Георгиевна.

— У меня тут для Бориса Олеговича документы. Сможете сразу передать?

— И еще… — Я замялась — вдруг стыдно стало. Но, в конце концов, это же он меня о слежке предупредил! — За мной опять следят! Теперь женщина. Молодая, симпатичная… Проклятый Манохин никак не успокоится…

Я попробовала. Как могла, оценила возраст, внешность. Но больше всего о походке помнила. И о сумке этой распроклятой.

Алексей слушал, не перебивая. Запоминал.

— Хорошо, Анна Георгиевна. С этим я разберусь. Куда вас отвезти? На работу?

— Давайте на работу.

И через десять минут я входила в знакомый подъезд, заранее предвкушая, как порадую сегодня Диму результатами похода в прошлое.

Алексей ехал, не торопясь, и покачивал головой. И как это у баб мозги устроены? И глаза тоже.

Все ведь Лера делала правильно. Иди догадайся, что Анне Георгиевне именно её сумка приглянется! Насчет походки можно понять — Лера тренированная, оно всегда видно, как ни прячь. Да, походка и осанка…

Жалко, но придется девушку кем-то заменить. А может, и к лучшему, что Анна Георгиевна сама заметила. Мог и кто-то другой обратить внимание, а это уж вовсе ни к чему. Ладно, пускай отдохнет. Свою часть она отработала отлично, пора менять, пока ей не приелось — внимание притупится…

Я поднималась по ступенькам на наш первый этаж, вспоминала разговор с Алексеем о слежке — и вдруг представилось, как иду вечером с работы, а в самом низу, уже возле двери во двор, которая вечно закрыта, потому что на пружине, и до которой не достает свет с лестничной клетки, меня кто-то поджидает… Все! Пускай Димка бубнит что хочет, а «Вальтер» я у него из ящика с инструментами утащу и буду носить с собой!

Глава 37 Алиби есть, алиби нет

Пятнадцатого, уже почти перед обедом, Белецкий принес Кучумову списки кразовских водителей. Трудолюбивый Хитройван для облегчения работы все упорядочил: сперва пустил тех, кто в ночь с пятого на шестое работал на метростроевских перевозках, потом — тех, что работали вообще по городу, под конец тех, которые в тот день не выезжали, во всяком случае, по документам. Мало того, он ещё отметил птичками кавказские фамилии.

Кучумов читал, скользя по строчкам сверху вниз карандашом, на некоторых фамилиях останавливался.

— Саакянц… Габуния… Абакарилов… Газдюк… Ну, елки-палки, и фамилии попадаются! Только это ж явный хохол, на черта он птичку поставил?

— Тебя посмешить хотел, — невозмутимо объяснил Белецкий (и, между прочим, попал в точку: хитер был Вячеслав Кимович, знал, пускай лучше начальство смеется, чем ругается).

— Янопуло — это грек, зачеркнем птичку… Бабаджанян… Ероян… Убирия… Абдурахманов, Гайнутдинов — ну, это Туркестан…

— Или Дагестан, — заметил Белецкий.

— А сам Арсланов откуда? — поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Из Чураева. Местный разлив. По паспорту — русский. Имеет право, мать русская…

Кучумов буркнул что-то невразумительное и продолжил чтение выбранных мест:

— Былда, твою мать… — Перешел к последнему списку. — Хучуа… Яичный — так это ж у меня сосед по лестничной клетке с такой фамилией! Джаникян… Сулейманов… Наврузов… Давыборщ, Вчерашний — слушай, их на КрАЗы что, специально по фамилиям отбирают?

— Ну, Николаич, ты же Ивановых и Савченко пропускаешь, — мягко заметил Виктор Витальевич.

— Сароян — это писатель есть такой, американский, — отметил Кучумов.

— Американский? Они и там есть?

— Армяне — как евреи, по всему миру есть. Жордания… Ведмедеря… А вот этого проверь особо, помню, совсем несусветное дело было — у частных лиц змей воровал, скажи, чтоб посмотрели инициалы в архиве… Сергуладзе… Авалиани… Арсланов… Темиркулов… Погоди-погоди! Арсланов?

— Навряд ли, Николаич. Он и не работал в тот день, видишь отметку — на техобслуживании стоял.

На всякий случай Арсланова Максуда Ибрагимовича, 13–56, все же засекли на подъезде к заводу ЖБК с горой щебня в кузове. Дали выгрузиться, но сразу за воротами завернули, отобрали руль и повезли на том же КрАЗе в Фабричный райотдел. В наручниках. Правда, не били, даже посматривали с интересом.

Дежурный лейтенант не дал опомниться:

— Вы работали пятого ноября вечером?

— Пятого? Это какой день был?

Лейтенант заглянул в настольный календарь под стеклом.

— Вторник это был, вторник…

— А-а, работал — только днем. На ремонте.

— А на линию не выезжали?

— На линию я только вчера выехал, коробку менял. Первый раз за месяц выехал — и на втором рейсе колесо пробил! Внутреннее! Два часа провозился, ничего не заработал, а сегодня — вы с линии сняли!

— Может быть, вы подменяли кого-нибудь из товарищей, на чужой машине выезжали?

— А нам сообщили, что вас видели за рулем около девяти часов вечера на проспекте Независимости, — закинул удочку лейтенант.

— Мало ли что люди болтают…

— Вблизи того места, где погиб мэр…

— А-ах! Плюньте тому в глаза, кто так говорит! Совсем подлый человек! Будете таких слушать, они вам скажут, что это я мэра ударил и три раза вперед-назад переехал!

— А может, так и было? — вкрадчиво поинтересовался лейтенант. — Кто может подтвердить, что вас там не было в это время?

Максуд сморщился, посмотрел в окно. Вздохнул:

— В вытрезвителе я был, с шести вечера и до одиннадцати утра шестого. Позвоните, проверьте.

— Как же так — в вытрезвителе? Вы же, извиняюсь, мусульманин, вам Аллах запретил пить.

Арсланов пригладил усики, улыбнулся на тридцать два зуба.

— Аллах сказал Мухаммеду, Мухаммед в Коране записал — нельзя пить вино. А про самогонку в Коране ни слова не написано! — Опять вздохнул: Какой я теперь мусульманин… У вас тут всему научишься, скоро сало есть начну.

Лейтенант вступился за родину:

— Лучше сало есть, чем в людей стрелять!

Задержанный его поправил:

— Лучше сало есть, чем чтобы в тебя стреляли…

Снова вздохнул. Вздохнул и лейтенант — изобразил человеческое сочувствие. Снял трубку, позвонил в вытрезвитель. Тамошние бюрократы рылись минут десять в своих книгах — понятное дело, праздники все-таки прошли, списки длинные — наконец ответили:

— Был такой. Асланов Максим… не-е, Максуд Ибрагимович, шестьдесят девятого года рождения. Поступил пятого в восемнадцать десять, вышел шестого в одиннадцать…

— Фамилию повторите! — оживился лейтенант.

— Ас-ла-нов! — прокричал вытрезвитель по слогам.

— Вас понял, спасибо!

Лейтенант, очень довольный, поднял на арестанта прищуренные глаза:

— Все верно, был там в это время Максуд Ибрагимович — только не Арсланов, а Асланов!

— А я и есть не Арсланов, а Асланов. Права посмотрите, паспорт посмотрите.

Лейтенант опешил. Кинулся смотреть — действительно…

— А-а… а почему же в путевом листе Арсланов?

— А я не знаю, почему в вашем городе везде меня пишут Арсланов. Совсем дикие люди, простую фамилию запомнить не могут. Закривидорога могут, Кривохлобыстенко могут, а Асланов не могут.

Валера с утра подсунул диспетчерше Зине шоколадку, и она по дружбе выписала ему путевку на Кацаповку — там дальность ездки всего два километра, а водитель, сами понимаете, получает не за километры, а за тонны. На самом деле Валере больше нравилось возить песок с Тракторной дорога хорошая, машин мало, светофоров почти нет. Заработок в конце концов так на так выходит, а устаешь меньше. Но ему надо было повидать Ричарда.

Под экскаватором следом за ним оказался 13–34, кое-как выпихнутый из ремонта. Водитель на нем сидел новенький, первый день в колонне. Пока экскаваторщик лазил на стрелу — трос у него на блоке заело, что ли, новенький подошел к Валере, представился:

— Крюков, Аркадий. — Протянул пачку «кэмела»: — Закуривай.

Валера покачал головой, вытащил свои.

— Слушай, ты ж Костылин Валера, да? Мне диспетчерша посоветовала за тобой следом поездить, поучиться, говорит, умеешь ездить и зарабатывать, не возражаешь?

— Езди, секретов в этом деле нет, полдня поездишь, сам все поймешь. Главное — не сиди прямо на хвосте, держись на расстоянии, чтобы под светофором меня в зад не поцеловал. Тормоза-то тебе хорошо сделали?

— Так если я буду держаться на расстоянии, меня тут же обгонят и назад отожмут, а?

— А вот этому ты и будешь учиться, чтоб не обогнали и не отжали!

В первом часу Валера затормозил возле «Жабы». Зашел в зал, огляделся Ричарда не видно. Остановился перекинуться словом с одним знакомым, другим. Новичок, Крюков, не стал ходить хвостиком, сразу двинулся к раздаче. Валера переждал несколько человек, потом и сам стал в очередь. Взял обычный набор, незаметно кинул глазами по залу. Новичок пристроился в углу за двухместным столиком, напротив какого-то пенсионера, случайно затесавшегося в шоферскую компанию. Вот и отлично, а то Ричард может и не подойти.

За любимым Валериным столом сидел Хачик, крановщик из коммунхозовской автоколонны. Широко расставив локти, наклонившись над тарелкой, быстро-быстро работал ложкой — хлебал харчо. А-а, разве это харчо? Одно название… Валера опустил поднос на угол стола, начал выставлять свои тарелки, Хачик недовольно зыркнул снизу вверх, но тут же узнал. Подождал, пока Валера сядет, наклонился вперед, заговорил чуть не шепотом:

— Слуша-ай, Валера! Ты знаешь, что по городу делается, а? Всех шоферов, кто на КрАЗе ездит, в милицию тащат, допрашивают! Особенно к нашим землякам цепляются, каждого спрашивают, ты мэра стукнул или нет! Что такое, раз человек с Кавказа, должен мэра убивать, а? Тебя не трогали?

Валера презрительно скривился:

— А-а, глупые люди, понимаешь! Зачем нам мэра трогать? Хороший человек был, вполне приличный, беженцев в город принимал, с жильем помогал, с работой помогал! Автандил Чхония к нему ходил — помог, Грише Топалиди помог. Глупости придумывают, лучше бы среди здешних поискали, и не среди шоферов, а среди денежных людей, кому-то мог мэр помешать, понимаешь…

Хачик отставил пустую тарелку, придвинул гуляш, так же быстро заработал вилкой.

— Противно, да? Не хочется за баранку садиться, на дорогу выезжать, едешь и оглядываешься…

Валера оторвался от борща, пожал плечами:

— А тебе что волноваться, ты же не на КрАЗе ездишь?

— А-а, прицепятся, пойди докажи им потом, что это не КрАЗ, а кран!

Бросил вилку, один за другим выпил залпом два компота и умчался. Симпатичный человек Хачик, только суетливый немного…

Новичок, Крюков Аркадий, тоже быстро поел, но дожидаться не стал, ушел. Ну что ж, может он такой понятливый, в самом деле за полдня всему выучился?

Ричард подошел минут через пять. Сел.

— Нашли меня, Ричард. Стали кричать, ты, мол, мэра убил, яперепугался, что-то доказываю, они говорят, ты двадцать девятого «Москвич» бил и пятого точно такой тоже, только с мэром! Сам понимаешь, когда тебя в убийстве мэра обвиняют, стану я про какой-то «Москвич» молчать? Все выложил, после только сообразил: они меня на пушку взяли. Но я говорил слово в слово, как ты велел, Ричард!

Ричард оперся локтями на стол, обхватил обоими руками стакан с простоквашей.

— И что, они поверили?

— Откуда мне знать? Взяли подписку о невыезде и отпустили.

— Э-э, нехорошо… Значит, они за тобой хвост пустили.

— Думаю, пустили! Крюков Аркадий зовут. Полдня за мной на самосвале ездил, не отставал. Но я тут с Хачиком разговорился, знаешь, на автокране ездит? На тебя фигурой немного похож…

— И вот странно — Хачик ушел, и этот Аркадий за ним!

Ричард немного расслабился.

— А, ну тогда ничего, Валера. Лучше бы, конечно, они тебя не нашли, но ты все сделал как надо. Ничего не бойся. Найдут меня — все подтвержу, Налбандяна, с которым спорил, покажу, дедушку Гогишвили, у которого машину купили, покажу… Не волнуйся. И с Хачиком ты вовремя поговорил. Молодец, Валера. Руслан узнает — будет благодарен.

Допил простоквашу, кивнул, поднялся. Отнес стакан, поставил в окно к судомойкам, прошел дальше через кухню, вышел в заднюю дверь, мимо мусорных контейнеров, отодвинул доску в заборе и оказался на лесоскладе. Дошел до конторки, снял трубку, набрал номер.

— Сурена Акоповича попрошу…

Сурик взял трубку, Ричард тут же перешел на армянский язык и объяснил, что Валеру зазывали в гости и расспрашивали о машине дедушки Гогишвили, он им честно объяснил все как есть, что машины уже нет, а они не поверили и зачем-то даже стали за Валерой следить, потом почему-то стали следить за крановщиком Хачиком, а его, Ричарда, так и не повидали…

Сурик ответил, что действительно, странные люди, надо бы папе рассказать, какие бывают на свете чудаки, а вот Валера…

Ричард перебил и сказал, что как раз Валера все сделал как надо и перед папой его нужно похвалить.

— Ну, ты там был, тебе виднее, — согласился Сурик. — Ладно, так и передам…

Госавтоинспектор старшина Сердюк, стоя возле своего мотоцикла, просматривал врученный ему утром список и недовольно морщился. Дурость они там придумали — вылавливать кавказцев. Столько их в городе, столько баранку крутят. Ну переберем всех, ну узнаем, что такой-то и такой-то в ту ночь работали на Проспекте — так оно и так по путевкам известно. А если какой лишний затесался, черта с два он скажет. Не знаю, не был, сидел дома, смотрел телевизор, вон, у жены спросите…

А все же было что-то, связанное с тем вечером, не давало покоя, как гвоздь в сапоге, только никак не вспомнить…

Снизу, с дамбы, подкатила к перекрестку светло-бежевая «Волга» ГАЗ-21, прижалась в левый ряд, остановилась. Явно хочет водитель свернуть на Псковскую, а сигнал не включил… Ну точно, дождался паузы, рванул…

Сердюк свистнул и поднял жезл. «Волга» замерла как вкопанная.

— Товарищ водитель, почему не включаете сигнал поворота?

Открылась дверца, на проезжую часть выбрался водитель — седой, с виду интеллигент, вроде как профессор какой-нибудь. Ну да, был тогда профессор, мог себе позволить машину, а по нынешним временам его заработки тьфу, вот и ездит, небось, лет тридцать уже…

— Как же не включаю, смотрите, у меня на щитке до сих мигает…

Не стоит наказывать. Солидный человек, машина ухоженная.

— Проедьте за перекресток, остановитесь, проверьте лампочку.

Сердюк вернулся на место. Задумался о жизни. Как-то наперекосяк все сложилось. Годы поджимают, на мотоцикле гонять и на посту стоять в мороз и в дождь уже утомительно, а на бумажную работу без диплома не возьмут. На пенсию выходить, ковырять садик-огородик? Неинтересно и неденежно. Ну вырастишь яблок лишних пару ведер — на базар нести? Стыдно… Глупый по молодости был, ленился учиться…

Светофор переключился на зеленый по Псковской, пешеходы двинулись через Проспект, рядом с мотоциклом возник седой профессор из «Волги» с лампочкой в руках.

— Вот, товарищ старшина, лампочка перегорела! Я специально подошел поблагодарить вас!

— Поблагодарить? — Ну-ну, нечасто нарушитель инспектора благодарит…

— А как же, может быть, вы спасли меня от столкновения, я ведь и по вечерам езжу! Прошу вас, мало ли что… — он вручил Сердюку визитную карточку и церемонно раскланялся.

Сердюк в очередной раз оценил взглядом дорожную ситуацию, опустил глаза к карточке. Там было написано:

Малишевский Феодор Валентинович ветеринарный врач, к.б.н.

Инспектор покачал головой, усмехнулся. А черт его знает, может, придется когда-то Астру лечить. Ишь, доктор собачий, прибежал с лампочкой…

Лампочка! Точно, вот что покоя не дает! Перед глазами всплыл КрАЗ-самосвал с неработающим левым стоп-сигналом, вечером дело было, ну да, именно пятого — тогда ещё засек номер и хотел этот самосвал на следующем рейсе перехватить, а тут по рации передали об аварии… А где-то ведь должен быть записан номер… Сердюк отошел с проезжей части на тротуар, вытащил блокнотик, порылся. Вот! «13–51 л ст». Правильно, левый стоп…

Ищут-то КрАЗ, который ехал впереди мэра и не задержался на месте аварии. Ну да, если подвернулся мэру самосвал без левого стопа, мог мэр и не увидеть, как правый мигает, особенно если не выдерживал дистанцию… Кинулся тормозить в последний момент, может, и рулем отработал на обгон…

Вот это надо проверить, это не глупости с грузинскими фамилиями…

Он поднес ко рту рацию и начал вызывать горотдел ГАИ.

— Фамилия, имя, отчество?

— Иванов Кирилл Михайлович.

— Дата и место рождения?

— 15 сентября 1955 года, город Чураев.

— Где и когда жили на Кавказе?

— На Кавказе? Лазаревское — это Кавказ считается? Отдыхал с родителями, когда двенадцать лет было.

Капитан сердито глянул на задержанного:

— Вы мне тут не острите! Отвечайте на вопросы!

Иванов пожал плечами и промолчал.

— На какой машине ездите?

— На самосвале. КрАЗ-256Б, номер ЧУС 13–51.

— Пятого ноября в ночную смену работали?

— Это когда мэр погиб? Работал.

«Чего спрашивает, если у самого моя путевка лежит?» — подумал Иванов.

— В 20.51 где находились?

— Откуда ж мне помнить, я что, время засекаю?

— Примерно в это время инспектор ГАИ заметил ваш номер в трехстах метрах от места аварии.

— Ну не знаю — раз инспектор заметил, может, так и было. Когда дорогу перекрыли после девяти, ехал с мусором… со строительным мусором от станции «Петровское поле», меня завернули обратно на Псковскую и через низ.

— А перед этим привез пять кубов чернозема с Бугаевки.

— Дорогу перекрыли в 21.15. Как вас загружали мусором?

— Как всех — сперва экскаватором маленьким, «Беларусем», а после лопатами.

— И сколько времени шла погрузка? — допрашивал капитан ничего не выражающим голосом.

— Минут двадцать — или полчаса, не знаю. На часы не смотрел.

— А почему не смотрели, вам разве не хотелось поскорее загрузиться и ехать, лишний рейс сделать?

— Хотелось, — отвечал Иванов, — но я, пока они лопатами кидали, лампочку менял. Полно песка за шиворот набросали…

— Какую именно лампочку?

— Сзади, в левом стоп-сигнале. Мне молодой Ткаченко сказал, что не горит, я и поменял, пока грузили.

— Ну что ж, все сходится. Направляясь с грунтом к станции «Петровское поле», вы резко затормозили с нарушением правил дорожного движения, автомобиль мэра, пытаясь уйти от столкновения, зацепил ваш левый фонарь и разбил лампочку, после чего попал под встречный КрАЗ, а вы, опять в нарушение правил, не остановились и покинули место аварии! По чьему заданию вы действовали?

— Чего?! — вскочил с места Иванов. — Какое задание?!

— Вот и я хочу знать, какое именно задание вы получили и от кого? Кто поручил вам убить мэра?!

Иванов обессиленно сел.

— Елки, да что вы такое говорите? Убить… Э-э, подождите! Вы из-за лампочки решили, что мэр меня зацепил? Так меня никто не цеплял, лампочка сама перегорела! Если б он зацепил, так разбил бы весь фонарь, а там только лампочка сгорела.

— Может, он и разбил весь фонарь, а вы отремонтировали, пока шла погрузка.

— Во дает… — Иванов не знал, что ответить. Забормотал: — Елки… Ну чего тут скажешь. О, вы у Коли Ткаченко спросите, он скажет, что фонарь был целый! — И тут ему в голову пришла совсем спасительная мысль: — Э-э, стойте! Говорите, меня гаишник заметил, да? А почему он меня заметил, почему внимание обратил?

— Потому что у вас не горел стоп-сигнал, — победным тоном ответил капитан.

— Ну вот! — с торжеством отозвался Иванов.

— Что значит — «ну вот»?

— А то значит, что фонарь был не разбитый, лампочка освещала номер, иначе как бы он мой номер узнал?

— А на борту у вас что, номер не написан?

— Тю… Какой же задний борт у КрАЗа-самосвала? Сами посмотрите! И вообще, мэр же на легковой машине был, так ведь? Так как же он крылом до моего фонаря мог достать?

— Почему обязательно крылом — мог, например, углом крыши зацепить…

— Да вы что, товарищ капитан, совсем сдурели?

Иванов только руками развел. Что докажешь человеку, который как будто вообще ни одной машины в жизни не видел?

— Все, Иванов, хватит хамить! Твоя песенка спета! Посидишь на Черной горе, подумаешь — может, сообразишь, что добровольное признание засчитывается при вынесении приговора… — Капитан откашлялся и перешел на официальный тон: — Гражданин Иванов, объявляю вам о задержании на семьдесят два часа. До выяснения обстоятельств!

— Здоров, кум! Это я, Медведь! Тебе слышно.

— Ты, помню, шоферами интересовался? Появился тут один, Иванов фамилия. Из метростроевских.

— А-а. Ладно. Я перезвоню.

Глава 38 Ищи, Кучум!

Борис Олегович Дубов ехал на встречу с Кучумовым в грозном настроении. Сеялся дождик, ныло колено, не раскуривалась трубка… Бесила наглость этого черного шакала Арсланова, бесила мелочная двуличность полковника, который одной рукой брал конвертики, а другой шарил по кустам, пытаясь найти дубинку против своего благодетеля… Борис Олегович выколотил трубку в пепельницу, велел Алексею подать из бардачка «Герцеговину Флор» подходят к концу старые запасы, а выпуск прекращен… Полузабытым жестом заломил мундштук папиросы, затянулся, выпустил дым через нос. Еще раз затянулся.

Надо успокоиться. В гневе нельзя принимать решения, в гневе нельзя вести разговоры. Полковник — тварь двуличная и опасная. Нет, с ним надо говорить спокойно, продуманно и не впадая в эмоции. Наоборот, это в нем надо разогреть эмоции — пускай нервничает, делает ошибки, тогда скорее попадется… Ничего, будут ему эмоции…

Кучумов, как было условлено, ждал на троллейбусной остановке возле Выжлятников — спрятался от дождя в будочку с выбитыми стеклами, ежился в простонародной нейлоновой куртке. «Вольво» плавно затормозил, Алексей было собрался выйти — открыть гостю дверь, но Дубов показал двумя пальцами, что не надо. Алексей вывернулся назад, открыл дверь изнутри.

Полковник нырнул в машину, суетливо и неловко с непривычки захлопнул за собой дверь. Поздоровался.

Антон тем временем отплыл от бровки, выждал, поглядывая в зеркало, круто развернулся в обратную сторону и тут же свернул направо, через мостик. До крайних домов восточной границы Петровского поля — километра два — дорога шла по незастроенным местам и только потом, уже за широкой балкой, превращалась в улицу Дубоноса. Мотора почти не было слышно, лишь зудели по мокрому асфальту шины. На первом перекрестке пришлось тормознуть — «скорая помощь» с сиреной и мигалкой подрезала нос и умчалась к неотложке.

— Чуть ли не единственный в городе освещенный перекресток, — брезгливо проворчал Дубов.

— По статистике дорожных аварий входит в первую десятку, — объяснил Кучумов.

Темные улицы раздражали Бориса Олеговича. Федерация разыгрывала с обнаглевшим независимым соседом политические игры с отчетливым душком экономического шантажа, поэтому независимые политиканы подчеркнуто экономили энергию на своих независимых согражданах. Когда фирменный поезд Чураев — Москва пересекал границу и в ночном мраке вспыхивали залитые светом улицы Половецка, в вагонах начинали матерно браниться.

Следующий островок света был у круглой клумбы на углу Проспекта. «Вольво» повернул налево, потом направо, в узкий и темный проезд.

— Не удивляйтесь, Дмитрий Николаевич, я тут недавно домик приобрел по случаю смерти владельца… Тормозните, Антон… Знаете, Дмитрий Николаевич, мне говорили, Ланской погиб вот на этом месте, где мы с вами сейчас стоим…

Кучумов пожевал губами, потом спросил небрежным тоном:

— А вам не говорили, где погиб главарь преступников Кононенко?

— Ну как же! — оживился Дубов. — Говорили! Я, конечно, не знаю, насколько это соответствует истине, но говорили, что вон там, за поворотом…

— Ты смотри, — покачал головой Кучумов, — правильно вам говорят! Пустячок, конечно, но приятно подколоть Слона…

Дубов снисходительно улыбнулся.

Проволочную ограду сменил тесовый забор, весь участок стал выглядеть чуть-чуть аккуратнее — но не более того. Домик оставался прежним, без изменений, разве что на окнах появились другие занавески, чуть плотнее. Сейчас за ними горел свет.

— Прошу в мой скромный приют отдохновения, — пригласил Дубов.

Кучумов вошел, оглядел действительно скромную, хотя и уютную обстановку. С удовольствием отметил, что в домике тепло, и расстегнул молнию на куртке. Откуда-то возник крупного сложения молодой человек, забрал у Дубова и гостя верхнюю одежду. Исчез в крохотном коридорчике, снова появился, подкатил к столу сервировочный столик, прикрытый крахмальной салфеткой, снова исчез.

Борис Олегович расположился за столом, показал полковнику место напротив, проговорил:

— Не удивляйтесь, что я привез вас сюда, — нам с вами нужно без помех просмотреть некие документы.

Он выложил перед Кучумовым копии, добытые Асей, а сам тем временем снял с сервировочного столика салфетку, налил джину в два высоких стаканчика, разбавил индийским тоником, бросил по кубику льда. Перенес на стол два блюдечка — с орехами и фисташками.

Кучумов, листая бумаги, пробормотал:

— Да-да, — подхватил Дубов, — одно из легальных заведений господина Арсланова.

Дмитрий Николаевич досмотрел бумаги, молча сложил, подровнял, сколол обратно скрепкой. Взял стаканчик, отпил глоток, закусил фисташкой. Совершенно очевидно, эти бумаги — полное и окончательное оправдание Арсланова, они снимают с него всякие подозрения в убийстве. Непонятно только, как он убедил мэра. Гм, а с другими рынками как убеждал? Да нет, другие были до Коваля… Ладно, не в том дело.

Так что, неужели Слон открыто признает несправедливость своих обвинений и сам принес доказательства? Ну уж нет, не тот человек. Небось, ждет, чтобы я высказался, мол, я же говорил, — а потом ошарашит каким-то новым вывертом. Молчание затягивалось, и Кучумов произнес спокойно:

— Я догадываюсь, это ещё не все?

Борис Олегович медленно склонил голову, отдавая дань выдержке и проницательности собеседника. Вынул из кожаной папки второй комплект бумаг, заметно толще, положил на стол.

Кучумов начал читать, приподнял брови:

— Акционерное общество с контрольным пакетом у мэрии? По-моему, это новая форма у нас в городе… Полагаю, ваша идея?

Дубов скромно поклонился, тоже поднял стаканчик. Посмаковал, шевеля губами, отпил ещё глоток. Вытащил из кармана трубку, досадливо поморщился. Позвал негромко:

— Анатолий! Нет ли у нас здесь трубочного табаку?

Возник все тот же молодой человек, поставил на стол жестяную коробочку, расписанную парусами и якорями. Дубов собственноручно вскрыл жестянку, развернул фольгу. Великолепный аромат, чуть медовый… Взял щепотку, помял двумя пальцами, удовлетворенно кивнул и принялся набивать трубку.

Кучумов читал дальше. Что у Слона комплект полнее — это понятно, свои бумаги, не добытые оперативным путем… Вернулся к началу, положил оба комплекта рядом, сравнил даты. Гм, Слон начал на добрый месяц раньше, зато Арсланов разворачивался куда быстрее. Тоже понятно, у него на пути было меньше бюрократических рогаток, сам себе хозяин…

— Вам ничего не кажется странным, Дмитрий Николаевич?

— Да ладно вам, Борис Олегович, говорите сразу, я только начинаю думать, а вы, надо полагать, уже сто раз обдумали и передумали…

— Вот именно, полковник! Как вы полагаете, какой вариант выгоднее для города?

Кучумов молча пожал плечами и отпил ещё глоток.

— Как вы полагаете, мог мэр Коваль отказаться от моего варианта в пользу арслановского?

Кучумов сделал непроницаемое лицо и проговорил:

— Полагаю, при обычных обстоятельствах не мог.

— А что вы, извините, понимаете под необычными обстоятельствами? Шантаж? Взятку?

Дмитрий Николаевич чуть скривил рот.

— Без доказательств следствие не может отвергнуть ни одну версию. И в случае шантажа, и в случае взятки господину Арсланову нужен живой мэр, важно не только получить подпись, важно ещё и отстаивать свой проект от возможных посягательств… Например, от конкурента в лице АО «Кленовая роща»…

Дубов, слушая его, терял спокойствие.

— Простите, Дмитрий Николаевич, вы разглагольствуете об отвлеченных возможностях, голых абстракциях — а я говорю о конкретном человеке! Зачем ему брать взятки, я и раньше помогал ему «заработать» деньги честным и законным путем, и сейчас помог бы в любую минуту! А что касается шантажа Саша Коваль был чистый и честный человек, его можно было бы шантажировать лишь похищением жены или дочери — но обе ведь на месте? Ни на какой другой шантаж он не поддался бы, имея в своем распоряжении ваши и мои возможности…

— Отчего же? Женщины… Необычное сексуальное поведение… Тайное сотрудничество с КГБ…

Дубов не выдержал, вскочил со стула:

— С КГБ?! Коваль, при его прошлом — с КГБ?! А почему тогда не с ЦРУ или с князем тьмы? Господин полковник, не стройте из себя наивного! Не думайте о Ковале, думайте об Арсланове! Самый простой вариант всегда самый вероятный! Бритва Оккама, не слышали? Все э-ле-мен-тарно!

Борис Олегович наклонился, оперся локтями на стол и принялся тыкать черенком трубки в скатерть, подчеркивая свои слова:

— Допустим, Арсланов не украл идею, допустим, додумался сам, не столь важно! Он начинает зондировать почву, узнает, что поезд ушел, понимает, что если «я» договорился с мэрией, то ему там делать нечего — и он идет привычным путем! Обыкновенная фальшивка! Вы что же, вчера на свет родились, не понимаете, что сделать можно любую бумагу и из любой организации? Даже из вашей, между прочим, только надо знать нужных людей и таксу… А дальше — все в пределах простой бандитской логики: когда мэра не станет, некому будет доказать, что он не подписывал эту липу; значит, мэру пора на тот свет! А там, глядишь, появится новый мэр, а предварительно можно позаботиться, чтобы им оказался нужный человек, который вообще не станет поднимать бучу…

Дмитрий Николаевич слушал, сцепив зубы. В какой-то мере версию Слона подтверждали данные о «репетиции», когда был разбит «Москвич» — двойник машины Коваля. Там-то однозначно работали люди с Кавказа, и определенно репетировали один из вариантов дорожной аварии… Но как же тогда тормоза, которые обслуживали на СТО у Слона? Неужели два мерзавца стакнулись?

Дубову надоело говорить в стенку.

— Вы молчите, Дмитрий Николаевич? Вы ещё не все поняли? Так позвольте обратить ваше внимание на одну деталь, которую вы просмотрели!

Он рывком повернул к себе бумаги «Мецената», принялся листать, совершенно плебейски слюня палец. Нашел список фирм, развернул к полковнику, ткнул ногтем:

— Вот это вы видите? Некое заведение под названием «Татьяна-фарм» желает поставить у Арсланова на рынке свой аптечный киоск! Дурак Манохин, как баба, горит обидой, мечтает о мести, трясется от жадности за те десять процентов, которые отстегивает гаду Слону, — и не хочет видеть, что с тех пор, как он стал работать под крылышком у Слона, его доходы увеличились на сорок процентов! Он готов связаться с откровенным преступником, бандитом смотрите, господин полковник, посадит вас зятек по глупости своей! Совместно с доченькой и сыночком они вас уконтрапупят! Без всяких к тому усилий с моей стороны. Я даже буду избавлен от необходимости пускать по телевидению известный вам видеофильм!

Дмитрий Николаевич ссутулился, выпустил стакан. «Рано, рано я зачирикал, пока что мне его не свалить…»

Дубов запыхтел трубкой, прошелся по комнате, постепенно успокаиваясь.

— Вот так, Дмитрий Николаич… Простите мне мою горячность. Итак, первое: немедленно прижмите «Меценат», ищите липу! Не сомневайтесь, найдете! Ясно?

— Да. Я займусь «Меценатом».

— И не промахнетесь! Второе: оставьте в покое мою СТО «Алеко», не теряйте времени, не распыляйте сил. Там нечего искать! Неужто вы не понимаете, что кому-кому, а мне мэр был нужен живым? Так же, как и вы, живым и активно работающим!

— А теперь… — Борис Олегович опустился на стул и улыбнулся, — у нас с вами очень нервная работа, Дмитрий Николаевич. Давайте допьем этот прекрасный напиток, на миг расширим сосуды, предотвратим инфаркт. Мы с вами ведь нужны друг другу живыми и здоровыми, как я уже заметил… Не только вы мне, но и я вам — разве угадаешь, кто станет рыться в моем имуществе, когда я умру.

— Да, Борис Олегович. Будьте здоровы!

Глава 39 Машинный эксперимент

Что-то у нас в фирме настала запарка. Обычная текущая работа (ты ж понимаешь, Слон велел все отложить — как же, разбежались, а неустойки он за нас платить будет?), возня по Слоновьему заданию — так плюс ко всему Димка уговорил Бориса Иосифовича промоделировать ситуацию на машине. А тот даже не особенно упирался. Неужели ему так интересно?

Честно говоря, вся эта возня с экспертизой, моделированием и прочим казалась мне лишней тратой времени — она в лучшем случае могла показать, есть тут основания подозревать умышленное убийство или нет. Оценить возможность — но не ответить однозначно, «да» или «нет».

И потом, на мой бабский взгляд, немножко опасно становилось. Это я учуяла ещё раньше — как только Слон начал нам доказывать вину Арсланова… Уж очень крутые имена, очень громкие у нас в городе.

О нас двоих речи нет, мы с Димычем и так Слону жизнью обязаны, будем работать. Куда деваться? А Андрей, а Сережа? Они-то за что? Андрюха, тем более, уже столкнулся с Алексеем и его людьми. «По запарке», как выразился бригадир. Всего три месяца, как из больницы вышел. А у Сережи — Александр Сергеевич годовалый… Нет, надо ребят как-то выводить из-под огня.

Я хотела сначала поговорить об этом с Вэ-А, но потом решила сама попробовать. Начала со Шварца. Он же не болван, все понимает. Да и знает уже достаточно.

Но как только я этот разговор завела, сразу же пожалела: вместо миленького одуванчика Сереженьки увидела перед собой сурового жилистого мужика — желваки на щеках катаются, кулаки с мою голову, холодный блеск в глазах.

— Вот что, Ася, давай сразу договоримся: обо всех опасностях я осведомлен. И давно. К вам на работу пошел с открытыми глазами. Я взрослый мужчина и сам решаю, как поступить…

Впрочем, тут же вся его грозность расплылась от уха до уха:

— И вообще, что вы, бабы, себе воображаете? Только-только интересно становится, как ты кудахтать начала: ой опасно, ой то, ой се! Я что, по-твоему, вырос за компьютером, никогда не дрался?

Господи, он совсем олух или прикидывается, хочет от меня шуточками отделаться? Дождется, что я к Машке пойду! Ну да, как же, Машка с ума сойдет, спать перестанет. Никуда я не пойду, и он это отлично знает… А может, я все же преувеличиваю? Мне бы самой для себя что-то решить, в конце концов, мы с Димой тоже не нанимались жизнью рисковать…

К Андрею я уже просто не полезла с разговорами. Оба они идиоты, сотруднички наши, выучили любимую киношную фразу Вэ-А: «на том простом основании, что я мужчина». Им, кретинам, важно себя героями чувствовать. Напомнила бы я им другую фразочку, которую сказал когда-то человек поумнее: «Живой собаке лучше, чем мертвому льву»…

Надо будет попросить Алексея, чтобы при случае снова свозил в лес пострелять. Я-то не хочу из себя героиню корчить, но не каждый раз получится каблуком отмахаться…

В общем, в субботу с утра весь наш небольшой, но дружный коллектив собрался в офисе, чтобы ударно потрудиться над разрешением животрепещущих проблем.

Правда, для этого потребовалась кое-какая подготовительная работа. Вела её я, потому что надо было Шварца на целых два дня у жены отпросить. Не скажу, что сразу и легко, но в конце концов мне это удалось. После долгих уговоров Машка сдалась, только поставила железное условие — чтобы Сережа сначала забил холодильник по полной программе. Ну, с этим серьезным делом справились без особого перенапряжения — Серега с Андреем два часа покатались по базарам-магазинам и все заказы выполнили (конечно, я им на бумажке расписала, что дешевле покупать на Вознесенском рынке, что на Цыганском, а что на Звездном). Кстати, на нашу с Димой долю они тоже накупили всякого, да и себе Андрюха сумочку утрамбовал — дай Боже.

И вот к одиннадцати утра мы все уже были на месте. Гостей ждали к полудню. А пока столы-стулья приготовили, кофе заварили, игры из машины на время выбросили…

Еще двенадцати не было, появились наши ученые эксперты: Школьник и Байбак. Притащили справочники, формулы, набросок программы, какие-то рукописи. Я заглянула через плечо мимоходом — дифференциальные уравнения. После первого курса ни разу не сталкивалась. Только и могу в лицо узнать. Бывают же на свете умные люди…

Бориса Йосича я уже видела. А сотрудник его, Байбак Михаил Юрьевич, оказался неожиданно молодым. И, как я поняла, чуточку… Короче, байбак. Сурок. Немножко хомяк, немножко медведь.

Борис Иосифович представил его нам просто:

Господа ученые написали программу на «Бэйсике». Серега только презрительно фыркнул. Это даже я понимаю — устаревший язык, примитив. Сейчас на более мощных программы пишут. Шварц решил, что тут в самый раз будет «Турбо-паскаль». Нет, я не такая умная, это Серега бормотал, пока по-шустрому переписывал программу.

Потом товарищи ученые, доценты с кандидатами и со Шварцем, начали не то уточнять, не то конкретизировать математическую модель, в общем, совсем в дебри полезли. Мы с Веничком заскучали.

Кот сначала обрадовался новым людям, пришел знакомиться. Но довольно скоро влез на мой стол, оттуда плавно переместился ко мне на колени, включил мурчатор и уснул.

Я копалась в старых бумагах — решила пока отчет составлять. Скучно. Я-то думала, они будут машинки по экрану гонять, как в видеоиграх. Но до машинок, судя по всему, было ещё далеко…

Потом, уже ближе к трем часам, Школьник начал какому-то своему знакомому Эдику названивать, я так поняла, тоже спецу по тормозам, выяснять всякие тонкости «дорожного торможения», и тут у них посыпались слова коэффициент сцепления, блокировка, сопротивление боковому уводу, одновременность срабатывания, состояние дорожного покрытия, погодные условия и даже какая-то полнота рисунка (а что, бывает ещё и худоба рисунка?). С особенно большим смаком они обсуждали «клевок» и перераспределение нагрузки по осям, а также координаты центра масс при одном человеке в машине. Почему-то вдруг их взволновал рост и вес покойного мэра и сколько у него было топлива в баке. Могли бы ещё упомянуть, что Сатурн в созвездии Весов…

Я сперва заподозрила, что это доцент туману напускает, чтобы произвести на нас впечатление и набить цену, потом устыдилась таких низменных предположений, потом перестала слушать. Сложно и мутно… для меня, во всяком случае.

Так что звонок телефона меня почти обрадовал. Во всяком случае, разбудил. Да и позвонил человек немалый — сами Федор Гаврилович! Они же Петр Петрович. Мягенько так здоровьицем уважаемого Вадима Андреича поинтересовались. Ну я и передала трубочку.

Дима был суров и немногословен. Коротко сказал, что сегодня занят работой с экспертами. И встретиться с Федором Гавриловичем сможет только завтра вечером, после восьми. В конце разговора произнес странную фразу: «Где дырка в заборе за мусорником».

Поговорил на полном серьезе, положил трубку, а потом подмигнул мне левым глазом. Выйди, мол. Я вышла на кухню, он за мной.

— Асик, садись на телефон, только не у Сереги, а в приемной, дозвонись до Алексея, скажи, мне надо срочно со Слоном встретиться — согласовать, что докладывать Петру Петровичу.

Я даже обрадовалась, что появилось занятие. Дозвонилась, изложила. Алексей, как всегда лаконичный, сказал: «Ожидайте», исчез минут на пять (в телефоне тем временем играла какая-то электронная музычка), потом бригадир снова взял трубку и сообщил:

— Через восемнадцать минут Паша-Е на «рекорде» будет проезжать по Репинской мимо вашего дома, пусть Вадим Андреич голосует.

Паша-Е и Саша-Е — это близнецы-гориллы из его бригады. В прямом смысле близнецы, братья Евженко. Поскольку у них там несколько штук Александров, Сашу в отличие от остальных зовут Саша-Е — а Паша, хоть и один, стал «Паша-Е» за компанию.

Димка быстренько собрался, извинился перед учеными и оставил меня изображать восхищенную аудиторию.

Шварц вовсю нудился за машиной — пока маленький Школьник и большой Байбак вкупе с незримым Эдиком рисовали свои пентаграммы и бормотали автомобильно-алхимические заклинания, он то вылизывал программу, то запускал её, подставляя наугад случайные числа, и на экране рисовались точками какие-то невразумительные кривые. Потом Серега придумал что-то поинтереснее, заухмылялся, быстро натрещал клавишами и торжественно нажал «Enter». Машина принялась рисовать кривые с умопомрачительной скоростью, вскоре экран покрылся целой паутиной извилин.

Школьник положил трубку, удивленно заморгал глазами:

— Простите, Сергей Леонидович, что это у вас за фигуры Лиссажу?

— Это я в цикл по «фи» вставил второй цикл — по «фи-бэ». Красиво, правда?

— Красиво, — согласился, улыбаясь, симпатичный Михаил Юрьевич.

А Борис Йосич на него буркнул: «Тоже мне ценитель прекрасного выискался!» и поинтересовался, нельзя ли наложить на эту сетку траекторию истинного движения машины при аварии. Когда же выяснилось, что таковой не имеется, тем более в машине, Школьник, кажется, нас запрезирал. Впрочем, у него самого тоже этой самой траектории не оказалось.

Что-то в конце концов ученые наколдовали, написали несколько страниц формул, потом много квадратиков и ромбиков со стрелками, «алгоритм», как я поняла, и начали смущенно умолять Серегу, нельзя ли вот так и вот так дополнить программу, вы уж извините, что морочим голову. Шварц великодушно сказал, что можно, но что это вы тут в алгоритме накрутили. А до какой точности? Вот по этому условию? Нет, так нельзя, она зациклится на вот этом месте, когда поменяет шаг и пойдет в обратном направлении… Нет, если уменьшить требуемую точность, то получится не плавная кривая, а броски то вверх, то вниз… А это что добавляется? Варьирование по «тэ-зэ-один», два, три и четыре? А зачем? Разве у вас на записях конкретных значений нету.

Появились на свет записи — вроде кардиограмм, только лента широкая и на ней сразу четыре трепещущие кривульки, причем две довольно простые, вроде горки, с которой на санках катаются, а две чуть сложнее, немного похожи на пьедестал под Медным всадником. И где-то там обнаружилась ступенька, обозначающая загадочное «тэ-зэ».

Судя по реакции Школьника и его хомяка Миши, Серега влез в их науку глубже, чем они от него ожидали, и тем заслужил уважительные взгляды. Ну, я, допустим, всегда знала, что Шварц умный, но чтоб до такой степени? И решила, что буду ему теперь даже сплетни из метро прощать.

Дима вернулся около восьми, когда доценты с кандидатами начали собираться. Андрюша должен был развезти их по домам (и Шварца тоже), начал выяснять, кому куда, но Школьник, который жил дальше всех, объявил, что доедет потом на метро, а сейчас ему надо, если не трудно, в район улицы Грушевского, к вышеупомянутому Эдику Федотову.

А мы с Колесниковым поползли домой. Ноги меня еле несли — то ли так устала от ничегонеделания, то ли, по авторитетному Димкиному утверждению, надвигается перемена погоды, но у меня не хватило сил даже выяснить, как Дима к Слону съездил. Решила подремать часок, а остальное все потом… Уже сквозь сон слышала — звонил телефон. Вэ-А с кем-то беседовал. Похоже, это были Стивенсы. Не знаю. Я спала.

Часок незаметно растянулся, и проснулась я в девять утра.

Дима не ошибся. Ночью здорово похолодало (он даже, как выяснилось, вставал часа в три, вытащил ещё одно одеяло). Утро выдалось темное, хмурое, по небу ползли черные тучи — неужели снег пойдет? Какой-то очень уж резкий переход от почти лета к почти зиме…

Вторая мысль была более радостная: что холодильник, спасибо Андрюхе, забит и идти с утра никуда не надо. В смысле, торопиться. Потому что в контору-то все равно придется, хоть и воскресенье, но не к девяти, а попозже. Боже, какое счастье!

С утра там господа ученые с Сережей работают — мы не нужны. Пока они все свои модели рассмотрят, пока поймут, что намоделировали. Это нас с Димой только результаты интересуют. А наших консультантов — сам процесс, как в старом анекдоте.

За утренним кофе неторопливо обсудили планы.

— Дим, что, вчера Стивенсы звонили?

— Ага. В гости зовут.

— У них праздник какой-то?

— Нет, мне показалось, просто пообщаться хотят.

— А ты что сказал?

— Что у меня планы на вечер, наверное, не сможем.

— Какие планы? К Слону собрался?

— Вижу, ты, Рыженькая, толком ещё не проснулась — я же у Слона вчера был. А сегодня иду к Петру Петровичу. Порадовать заклятого друга информацией о Дубове.

Судя по Димкиному лицу, не сильно он Пэ-Пэ порадует. Похоже, Дубов придумал очередную подлянку.

— Слон гадость какую-то сочинил?

— Смотря для кого. Для меня — нет, а для дяди Пети…

Но рассказывать мне Вэ-А явно не собирался. Я допила кофе. Смотрю Дима уже в комнате, что-то пишет.

— Дим, кому письмо?

— Ему, дедушке Пете. Пусть лучше прочтет, чем от меня услышит.

— Со временем. Иди, там тебе ванна уже готова. Да и время поджимает. Мы все-таки в одиннадцать быть обещали.

Я никаких таких обещаний не помнила. Но если мужчина говорит…

Мое величество успело и ванну принять, и посуду помыть, и даже кое-что простирнуть, прежде чем Вэ-А сообщил, что пора выходить.

Дошли до офиса — а там… Дым коромыслом, ржание. Четверо мужиков пялятся в монитор и комментируют, не отрывая глаз. Четверо — это потому, что Андрюха приехал.

Мы зашли вместе с котом, который терпеливо нас дожидался под дверью. Учуял сигареты, фыркнул и на кухню подался. Раз травите, так хоть кормите. Пока я его аппетиты удовлетворяла, господа мужчины к делу приступили.

Тут уже и мне интересно стало. Вышла, села у Сереги за спиной. Смотрю. На мониторе туда-сюда машинки передвигаются, а сбоку высвечиваются характеристики дороги, покрытия, погоды. Ого, да это уже четвертый вариант.

Господа ученые сидят довольные — дальше некуда. Еще бы, заработала программа, да ещё картинки рисует, все видно…

Тут Андрей голос подал.

— Борис Йосич, а что это мы только «дорога, тормоза». А водитель так, для мебели? Он ведь тоже что-то делал? Ну, тормозил там, или наоборот, на газ давил, рулил…

— Медики говорили, он незадолго перед смертью глотал нитроглицерин, напомнил Дима.

— А то, что нитроглицерин вызывает резкое расширение сосудов сердца и головного мозга…

— Ну? — подогнал Андрей. Его иногда Димкина манера никуда не торопиться просто из себя выводит.

— Это значит, что голова может закружиться… Или просто туман перед глазами… Или сильное сердцебиение… Головная боль… Да мало ли что еще…

— Так и я о том же!

Шварц с тяжелым вздохом повернулся к нам.

— Ну, господа хорошие, головную боль я запрограммировать не смогу.

— А ты её уже запрограммировал — время реакции у тебя там, между прочим, входит… — Дима повернулся к Школьнику. — Так ведь, Йосич? Прокомментируйте результаты.

Мы все, как было принято писать в старинных романах, обратились в слух.

— Так, ребята. Никаких особенных сенсаций у нас не получилось, чего и следовало ожидать. Ясно следующее. Во-первых, с таким состоянием тормозов и при увеличенном времени реакции водителя занос был практически неотвратим. Тем не менее, авария могла и не произойти, если бы не подвернулся встречный автомобиль. Дальше, кто-то мог умышленно подстроить дефект правого заднего тормоза, но не пенек. А без пенька ничего смертельного не произошло бы. Все просчитанные варианты показывают, что без проклятого пенька вероятность успеха этой диверсии практически нулевая. Ведь тормоз перестал работать только после удара колесом, от которого колодки ушли вперед. Потом, конечно, машина могла такую каку в любой момент выкинуть. Но тогда в аварию скорее попал бы не мэр, а его жена — она чаще ездила на этом «Москвиче». А с третьей стороны, она более опытный водитель, так что и от переднего КрАЗа держалась бы подальше, и отреагировала быстрее, и, думаю, сумела бы парировать занос рулем…

Слова Школьника прервал решительный звонок в дверь. Дима открыл и впустил в комнату довольно высокого человека с собачкой.

— Знакомьтесь, ребята. Это профессор Эдик Федотов. В смысле, Эдуард Васильевич.

Я, конечно, уже любому внешнему виду не удивляюсь. В концеконцов, вон Стивенсы — он профессор, она доцент, но больше на хиппи похожи, а не на солидных ученых. И этот тоже — морда совершенно хулиганская, представьте себе Костю Райкина, растянутого по вертикали. Пышные, почти седые волосы, довольно тощий (еще один…), такой весь немножечко «танец скелетов».

И собачка у него такая же — афганская борзая. Тоже крашена под «соль с перцем». Тоже волнистые волосы. И тоже тощенькая и высокая. Только морда не хулиганская, а благовоспитанная.

Впрочем, профессор Эдик поздоровался с незнакомыми тоже благовоспитанно, зато потом приветствовал знакомых Школьника и Байбака на очень своеобразной смеси полуприличных слов.

Они, судя по реакции, ничего другого не ждали.

Я поняла, что Федотов заглянул к нам из любопытства. Видать, именно с ним вечером советовался Школьник.

Через десять слов профессор внима-ательно так на нас посмотрел. А потом и говорит:

— А что вы все только «дорога», «тормоза»? Может, все намного проще?

— Вот и я говорю, водитель виноват, — влез Андрей, — а может, плохо ему стало…

— Или ещё проще. — Как все мужчины, профессор Эдик разговаривал руками. — КрАЗ, вот этот, передний, сбрасывает газ, скорость падает. Но стоп-сигнал не горит, потому что тормозная педаль не нажата. «Москвич» приближается, водитель видит — опасно. Потом КрАЗ тормозит, «Москвич» уходит влево, объехать — и сталкивается со встречным КрАЗом. Тем более вечер, закрытый поворот…

Теперь уже все мужики в офисе обдумывали предложенный вариант. В воздухе висели не просто сизые слои дыма, а сплошной туман.

Наконец Школьник произнес:

— Непротиворечиво. Так могло бы быть — но на самом деле он тормозил, след совершенно отчетливый.

Смотрю я — а в глазах Димы, как у нас в офисе, тоже сплошной туман. Ничего господин не понимает.

Зато я начинаю — если кто-то хотел убить мэра, то проще оказалось бы подстроить ситуацию на дороге, чем портить машину.

А Школьник продолжал:

— Нет, все-таки преступного умысла не было. Все можно предусмотреть и рассчитать — но не тот пенек.

— Какой пенек? — нахмурился профессор Эдик.

Школьник терпеливо объяснил.

И вот тут профессор Эдик показал, что не зря он профессор:

— А может, колодки наклонились вперед в момент резкого торможения?

У Школьника вспыхнули глаза — и тут же угасли.

— Нет, Эдик. Колодки наклонились задолго до аварии — ты б видел этот тормоз, там все ржавчиной заросло…

Но Эдик Федотов уже несся в атаку полным галопом:

— Но расчет мог быть именно на это! На поршеньках стоят слабые упорные кольца, при служебных торможениях они как-то держат, но потом злоумышленники создают аварийную ситуацию, которая вынуждает водителя прибегнуть к экстренному торможению, замедление и сила инерции намного выше, и вот в этот момент…

Без всякого почтения к профессорскому мнению вмешался Байбак:

— Так колодки ж уже разжатые, как же они наклонятся.

Школьник задрал очки на лоб, потер глаза:

— Миша! Что б ты уже сначала думал, а потом говорил, а? Непозорь меня перед Эдуардом Васильевичем!

Эдуард Васильевич победно ухмылялся, Борис Иосифович жевал губами, дожидаясь, и изо всех сил сдерживался, чтобы не выпалить разгадку.

Но Байбак уже и сам сообразил:

— Ой… тю… Ну да, разное время срабатывания…

Тут же все трое коршунами накинулись на свои драгоценные диаграммы, профессор Эдик бормотал:

— А ну покажи, покажи…

А Борис Иосифович, снизойдя к безграмотной публике, объяснил:

— Впереди дисковые тормоза, у них очень малое время срабатывания видите, вот эта площадка? При скорости протяжки ленты сто миллиметров в секунду… ну, скажем, двенадцать сотых секунды. А сзади тормоза барабанные, да ещё зазоры повышенные — вот смотрите, на левом тормозе почти три десятые. В это время передние колеса уже тормозят, а задние ещё нет, и профессор Федотов выдвигает гипотезу, что именно в этот промежуток времени колодки могли уйти вперед и выключить из работы задний правый тормоз и что именно в этом состоял расчет преступников.

У меня ноги подкосились. Так что, все-таки Слона работа?! Час от часу не легче!

А они, вырывая друг у друга ручку (хотя на столе их три штуки валялось), уже писали очередные дифференциальные уравнения, а хомячок Миша сидел на телефоне, вызванивал какого-то друга Толика (как выяснилось из разговора, милицейского эксперта, который занимался «Москвичом» Коваля) и со ссылками на доцента Школьника и профессора Федотова уговаривал его немедленно лететь на службу, вскрыть тормоз и чувствительным динамометром вымерить усилие, необходимое для смещения колодок, да ещё при разной степени нажатия на педаль, а потом все разобрать, тщательно взвесить и определить центры масс и моменты инерции колодок, потому что, как оказалось, именно от этих цифр зависел приговор ученых: преступный замысел или несчастный случай.

Правда, Школьник немного охладил мой пыл, подчеркнув: «возможный» преступный замысел.

Пока поднятый по тревоге друг Толик где-то в недрах милиции возился с динамометрами и весами, профессура обсела Шварца, и он им с шиком моделировал умышленно организованную аварию без всяких фокусов с тормозами — по гипотезе профессора Эдика. Судя по гуканьям этих седовласых младенцев, убийство получалось хоть куда.

Я вздохнула в сотый раз и отправила Андрюшу в «Горячий хлеб» за булочками с корицей, а сама смолола очередной заряд кофе и засыпала в кофеварку.

Господам ученым наплевать, что нас они совсем запутали. Сидят довольные, разглагольствуют: какую, мол, работу провернули! Школьник своему сотруднику и говорит:

— Ну вот, Мишенька, цени частное предпринимательство! После этих двух дней твоя диссертация сделала гигантский шаг вперед.

А Мишенька, солидный такой, как хомяк сытый, отвечает:

— Я ценю, Борис Йосич, на работе такое вряд ли удалось бы… Особенно с нашим любимым научным руководителем.

И оба усмехнулись. По-моему, не очень весело.

Друг лейтенант все не звонил. Афганская борзая напомнила профессору Эдику, что пора домой, влегла в ошейник, как упряжная лошадь в хомут, и утащила хозяина из нашей конторы. Борис Йосич посадил было Мишеньку за машину писать пояснения, но через минуту не выдержал его дилетантского тюканья по клавишам, согнал со стула и взялся за дело сам. Закончил, отредактировал. Сережка все распечатал в трех экземплярах — для нас, для них и для Слона. Дима тем временем приготовил деньги и ведомость.

— Смотри, Михал Юрьич, тебе сделали кусок диссертации, а теперь ещё и платят!

Тот ответил со вздохом:

— Эх, Борис Йосич, так бы в институте платили, за каждый рабочий день…

Но расписались оба. Денежки взяли. Довольны.

А что же! И мы довольны. Хотя и не сильно. Ситуация для нас ещё больше запуталась. Так убили мэра или сам погиб? А если убили, то как — машину испортили или катастрофу подстроили?

И наконец позвонил Винницкий. Йосич, по пять раз переспрашивая, записал все цифры, сунул Шварцу и вскричал:

— Ну же, Сергей Леонидович!

Сергей Леонидович долго ждать себя не заставил, тем более, этот кусок программы у него уже был набран, отлажен и вычищен; ввел, ответ появился мгновенно — и поверг ученых в раздумье, а нас в уныние. В переводе на общедоступный язык ответ этот означал: а чего там, могло и так быть, хотя сомнительно, чтобы преступники были такие тонкие знатоки тормозов и сумели все рассчитать.

Школьник быстренько набрал пояснение к этому куску, Сережа сбросил на дискеты все наработанное — господам ученым для личного пользования, после чего Андрюша погрузил наших дорогих гостей в «восьмерку» и повез на заслуженный отдых.

А мы сидели, тупо глядя друг на друга, и пытались осмыслить результаты. Самый осмысленный вывод гласил: «А хрен его знает».

Наконец Дима сказал:

— Знаешь что, Алиса, хватит мозги сушить. Сделаем вот как: отдадим Слону все, что тут у них получилось, а он уже пусть решает, торчат отсюда уши Арсланова или нет… Главное, мы всю эту бодягу провели — экспертов опросили, математическую модель, будь она неладна, построили, даже вон картинки движущиеся нарисовали. А Слон пусть сам думает, устраивает его такая информация или нет… Сережа, пожалуйста, сделай ещё одну дискету для клиента. И можешь идти домой. Мы сами закроем.

Серега унесся домой, а мы отправились переодеваться. Последвухдневных трудов так приятно будет отвлечься и отдохнуть — пойдем к Стивенсам и, в порядке перемены обстановки, проведем воскресный вечер в простой компании. Среди ученых.

Глава 40 Мэрская подпись

Для городских властей суббота — день рабочий. Так было во все времена. А в эти дни, пока не расследована таинственная смерть мэра, пока не избран новый — тем более. Мэрия сейчас больше походила на армейский штаб в разгар напряженных боевых действий.

Поэтому никого не удивило появление в приемной довольно юного и очень уверенного человека в милицейской форме. Настолько разные слухи ходили по городу, что тут можно было ожидать появления не только милиции, но и «Интерпола». А также белых и черных магов, прорицателей и ясновидцев. Говорили даже о предстоящем прибытии из Полтавы народного умельца — так называемого психометриста, который якобы способен, вступая в мысленный контакт (рукой) с незнакомым предметом, узнавать его историю и проникать в души людей, владевших этим предметом, — в обратной хронологической последовательности.

Лицо, на то уполномоченное, представилось лейтенантом Новиковым, следователем уголовного розыска. Однако, вопреки обывательским представлениям, интересовали лейтенанта не свидетельские показания или волосок с костюма погибшего, а вполне законные документы. Причем самые разные, и годичной давности, и подписанные в день смерти. А еще, кроме подписи покойного ныне мэра, интересовала его печать или печати, которыми эта самая подпись удостоверялась.

Удивленная про себя, но внешне невозмутимая секретарша, приятная дама неопределенно-ухоженного возраста, охотно предоставила все требуемое (черта с два она бы отдала бумажки, если бы не звонок ответственному секретарю с самого верха). Более того, по привычке предложила чай или кофе. Но юный лейтенант ни чаем, на кофе не заинтересовался, а вместо этого сел писать протокол изъятия соответствующих документов. А также 3 (трех) оттисков с каждой печати. Галине Кузьминичне же и отловленным в коридоре понятым предложил на каждом из этих листков с оттисками расписаться, что все трое и сделали, указав в скобочках свою фамилию, инициалы и должность. Понятыми оказались две девицы, возвращающиеся из, пардон, туалета в родную бухгалтерию, и глаза у них при процедуре изъятия были больше и круглее Большой городской печати.

Лейтенант Новиков, надо сказать, только недавно попал в уголовный розыск, всех процессуальных тонкостей, как и психологии следствия, ещё не освоил, а потому пока больше верил человеческому слову, чем бумажкам. Когда Галина Кузьминична документы подписала и отдала, он прямо спросил у нее, кому принадлежала подпись на вот этом документе — и показал ксерокопию.

Вопрос был настораживающий, потому что следом за подписью было отпечатано на машинке «А. Н. Коваль».

Галина Кузьминична, дожившая на своей должности до сиреневых волос, эту тонкость немедленно уловила и разглядывала подпись внимательно, через две пары очков. Не поверив электрическому освещению, встала, поднесла листок к окну, покрутила туда-сюда. Покачала головой:

— Простите, оригинала пока нет…

Наконец секретарша вынесла приговор:

— Нет, не его это подпись! Печать наша. Вот у неё тут, в слове «Чураев» возле «у» волосочек… А подпись не Александра Николаевича, нет. Похожа, довольно похожа. Но не его. Я уж за полтора года все её варианты на память выучила…

— Тогда объясните, как на ненастоящую подпись настоящая печать попала. Ведь поставить печать можете только вы, я правильно понимаю?

Галина Кузьминична ощутила негодование — как! я ему, этому мальчишке, сразу все определила, разве он сам разобрался бы, а он ещё обвиняет, угрожает… Ну уж нет! И, поскольку любая женщина от рождения знает, что лучшая защита — это нападение, застрекотала сорокой, как торговка на базаре:

— А что вы на меня набрасываетесь? Я вам что, робот? Все контролировать должна? Не знаю, кто эту печать ставил!

Новиков, человек молодой и неженатый, с женскими повадками знакомый мало, просто опешил:

— Да что вы, в самом деле! Вы не волнуйтесь так, я же вас ни в чем не обвиняю! Просто ответьте — кто-нибудь, кроме вас, мог этой печатью воспользоваться?

— Нет, — резко, но на полтона тише, ответила секретарша, — кроме меня, никто. Ну, может, пока я была в отпуске… Но часто ведь как бывает: любой начальник управления или отдела может выйти от мэра с пачкой подписанных бумаг… Я эти бумаги пропечатаю, зарегистрирую… Не буду же я с каждым листочком к Ковалю бегать и спрашивать, это он подписывал или нет! А ещё если в это время телефон звонит… Разговариваешь — и печати ставишь, разговариваешь — и шлепаешь…

Галина Кузьминична обреченно махнула рукой.

— Тогда, конечно, внимание рассеивается. Можно на что угодно печать шлепнуть…

Следователь Новиков забрал бумаги, поблагодарил и ушел. Но про себя подумал, что, пожалуй, напрасно образцы брал, и без них все ясно… Если так, как она сказала, сделать можно… Так что выходит, теперь всех начальников отделов и управлений допрашивать? А толку? Так тебе виновный и признается!

Галина Кузьминична пожаловалась на грубияна лейтенанта закадычной подруге, Раисе Владимировне из планового отдела, и под строжайшим секретом рассказала, что фальшивая подпись покойного Коваля стояла на какой-то бумаге для фирмы «Меценат». Через три часа строжайший секрет свято хранили все работники мэрии и члены их семей.

Еще через два часа новость дошла до Алана Александровича. Он нахмурился, посмотрел на часы — суббота, семь вечера — и набрал домашний номер Джихангирова.

Ответил незнакомый мужской голос. Не просто незнакомый — чужой. Не из своих, сразу слышно. Арсланов нахмурился. Кажется, опоздал… А там наверняка уже ищут номер…

— Простите, я туда попал или нет? Это 12-15-12?

Он аккуратно прижал рычажок, тут же отпустил и вызвал из памяти телефона номер своего дома в Половецке. Надо предупредить жену, пусть не спешит возвращаться к понедельнику. Пару дней не походят дети в школу, ничего не случится…

Глава 41 Все дают, все берут

Директора АО «Меценат» доставили в Управление около десяти вечера. Событие было немаловажное, и Пуляев Сергей Васильевич, начальник уголовного розыска, сам подъехал взглянуть на арестованного. Господин Джихангиров Феликс Рустамович, высокий, красивый, с небольшими усиками, в приличной кожаной куртке на подстежке и в блестящих наручниках, сидел между двумя милиционерами, и лицо у него не было ни встревоженным, ни напуганным, а напротив, веселым и наглым.

Пуляев прошел, не останавливаясь, в кабинет и сказал майору Пантюхо:

— Ты сам с этим типом не связывайся, тертый калач, битый и наглый. Он из тебя душу вымотает и до психушки доведет. Пусть с ним Казьмин поработает.

Казьмин Илья Трофимович, сорокавосьмилетний капитан, был ветераном, и давным-давно носить бы ему полковничьи погоны и возглавлять областной угрозыск, но на пути карьеры встало отсутствие высшего специального образования и несговорчивый характер. Не было в нем политического и тактического чутья, к намекам руководства он относился невдумчиво и не желал понимать, что преступник преступнику рознь. Однако Пуляев, вступив в должность, очень быстро оценил Трофимыча, свозил разок на рыбалку в родной район, показал другу Цимбалюку (с мнением Роланда Федоровича Пуляев очень считался и его нюху на людей доверял безоговорочно), после чего они втроем усидели традиционный бидончик у костра под свежую рыбку. С тех пор Пуляев всякое мало-мальски серьезное дело поручал именно Казьмину, пренебрежительно отодвигая в сторону туповатого Пантюхо.

Казьмин оказался на службе, даром что суббота и вечер. Пуляев ему дал напутствие: допрашивать с ходу, клиент шустрый и хитрый, замариновать его ожиданием в коридоре не получится, только детальнее продумает свое вранье.

Капитан вернулся к себе в кабинет, убрал со стола лишние бумаги и велел ввести арестованного. Тот держался спокойно и даже игриво, паспортные данные сообщил без запинки, после чего с веселым удивлением поинтересовался, отчего бы вдруг такой интерес к скромному человеку, наемному работнику, между прочим, — вплоть до обыска и наручников. Тем более, что при обыске не нашли ни несметных сокровищ, ни оружия (кроме зажигалки в виде пистолета), ни наркотиков, ни клише для печатания фальшивых купюр.

Казьмин дал клиенту выговориться, потом выложил на стол все тот же документ на землеотвод.

Джихангиров бумагу осмотрел, посетовал, что ксерокопия не очень качественная, но согласился: да, вероятно, снята с подлинного документа или, может, с первой копии.

— Когда вы получили этот документ?

— Ну, точно я не помню, но вот же дата стоит, глядите…одиннадцатое сентября! — улыбнулся Феликс Рустамович.

— А почему ваша фирма называется «Меценат»? — вдруг совсем ни к селу ни к городу поинтересовался Казьмин.

Арестант смерил капитана взглядом, отметил изрядно потертый мундир, простоватое лицо с наметившейся к вечеру щетиной, по-крестьянски темные и узловатые руки, и решил, что имеет дело с человеком как минимум малообразованным, а потому, возможно, и недалеким.

— Видите ли, господин капитан, был у древнеримского императора Августа приближенный по имени Меценат, довольно богатый человек, между прочим, так он оказывал покровительство поэтам. И с тех пор его именем называют покровителей искусства. Наша фирма создавалась для спонсирования молодых талантливых художников, музыкантов, литераторов, практически вся наша прибыль уходит в фонд помощи… Мы выплачиваем стипендии, разовые пособия…

— Ага, ну да, ну да… — покивал капитан. Этот трюк ему был прекрасно известен: всеми правдами и неправдами прибыли перекачиваются в фонд (а потому налогами не облагаются), уходят на стипендии — и пойди проверь, сколько чистой наличности возвращается потом в карманы хозяев! — Только мне как-то непонятно, где помощь талантливым студентам, а где базар?

Джихангиров улыбнулся с прежней снисходительностью:

— А как вы полагаете, где мы берем деньги на эту помощь? Естественно, приходится заниматься коммерческой деятельностью! А этот базар, между прочим, даст работу многим нашим ребятам, они и спроектируют оформление, и выполнят своими руками, там же столько будет росписи и скульптуры…

Капитан снова покивал.

— А почему тогда, если вы базар задумали строить для помощи талантам, подпись мэра на документе поддельная?

Это был любимый приемчик Казьмина: задать главный вопрос с самой дурацкой подачей.

Арестованный захлопал глазами:

— Я как-то не понимаю…

— Вот и я не понимаю, — откликнулся в тон Илья Трофимович, — если такое благородное дело задумали, так отчего же мэр не захотел подписывать, зачем понадобилось подделывать подпись?

Джихангиров сбился с ноги и задергался:

— Почему же вы считаете, что кто-то подделывал подпись?

— А это не я, это экспертиза так считает. Вам акт предъявить или на слово поверите?

Феликс Рустамович ухватился за возможность выиграть время и собраться с мыслями, а потому попросил показать акт. Тем временем зазвонил телефон.

— Трофимыч! — зазвучал в трубке голос Пуляева. — Ты с «Меценатом» беседуешь?

— У тебя телефон громко орет?

— Ну так выставь его пока в коридорчик.

Казьмин звонком вызвал конвоира, велел вывести задержанного в коридор.

— Мне сейчас первый звонил. Странная новость в нашем деле. Вчера был задержан шофер по фамилии Иванов, Кирилл Михайлович. По подозрению в причастности к смерти Коваля: есть основания полагать, что это он ехал впереди «Москвича» и резко затормозил.

— А то, что час назад его обнаружили в камере мертвым. Подушкой придушили. Соседи по камере, как водится, ничего не видели, ничего не слышали, все спали как младенцы.

— Ну да, само собой.

— Тебе все понятно?

— И вот что странно: Иванов этот был чистый русак, на Кавказе отродясь не жил и никакой родни там не имеет… не имел.

Пуляев положил трубку, капитан тоже. До последних слов все было ясно приложил руку этот Иванов к смерти мэра, наверняка не по собственному почину, и теперь его убрали, чтобы не раскрыл рот. Но если он к Кавказу никакого отношения не имеет, то как тут выйдешь на Арсланова? Странная история…

Казьмин снова впустил задержанного, дал ему дочитать акт экспертизы и продолжил допрос:

— Так что скажете по поводу поддельной подписи, гражданин Джихангиров?

Феликс Рустамович пожал плечами:

— Что можно сказать против экспертизы? Знаю только, что мэр эту подпись у меня на глазах ставил. Правда… — подчеркнуто задумался он, словно бы восстанавливая в памяти картину, — в тот день он, между прочим, неважно себя чувствовал, сердце, наверное, беспокоило, конечно, такой человек, столько забот… При мне принимал нитроглицерин… Наверное, из-за этого рука дрожала и подпись получилась нечеткая…

— Скажите, гражданин Джихангиров, вы организовали убийство мэра по собственной инициативе или вам кто-то приказал?

Джихангиров вскочил, потрясая перед собой скованными руками:

— Как вы такое можете говорить?! Какое убийство?!

Стоявший сзади конвоир энергично усадил арестованного обратно на стул, а капитан довольно резко ответил:

— Не добившись у мэра разрешения на землеотвод, вы подделали его подпись, а затем организовали убийство, чтобы замести следы. Еще раз спрашиваю, это был исключительно ваш замысел или вы выполняли чей-то приказ?

Вот теперь Джихангиров заволновался:

— Гражданин капитан, здоровьем матери клянусь, никакого убийства не было! Я вам сейчас все расскажу, вы сами поймете… Можно попить?

Казьмин налил стакан воды из графина, придвинул. Феликс Рустамович схватил стакан двумя руками, жадно выпил, поставил обратно на стол. Обтер усы и подбородок.

— Гражданин капитан, вы же знаете, какое сейчас время, только успевай… Когда мы у себя придумали этот рынок строить, кинулись наводить справки, нам говорят: на самом верху упираются, там какие-то свои планы… Ну, это понятно, интересную идею увидели, сразу стали соображать, как перехватить и отдать своим людям. Я понял, надо идти прямо к мэру и просить. Хотел записаться на прием, умные люди отсоветовали, говорят, не надо, чтобы ты был там записан, мы тебе так встречу организуем. Организовали. Встретились. Мэр долго не соглашался. Но, сами понимаете, я не первый раз с людьми разговариваю… Уговорил.

— И как же вы его уговорили?

— По-хорошему! Дал пять тысяч баксов, обещал полпроцента с прибыли постоянно. Вы не думайте, гражданин мэр был честный человек, порядочный, другой бы в десять раз больше содрал!

— А как же иначе? Такая жизнь: все дают, все берут, иначе не проживешь. Мы не проживем, они не проживут, вы не проживете. Что вы хотите, он же мэр, ему надо держать уровень, иметь приличный дом, людей принимать… Ему в столице надо вопросы решать, между прочим, — и все расходы, расходы… Нет, я на гражданина Коваля не в обиде, он очень честно и красиво со мной поступил.

— Гражданин капитан! — впервые за весь допрос в голосе Джихангирова прорезался гортанный акцент. — Я же вам объяснил!

— А сегодня по вашему приказу задушили шофера Иванова, который выполнил это убийство, спровоцировав аварию.

У Джихангирова отвалилась челюсть:

— Ка… какой шофер?! Какой Иванов?! Первый раз в жизни такую фамилию слышу! Ну гражданин капитан, ну подумайте сами, между прочим: если я уже с господином мэром договорился, я его буду беречь, как родного отца! Он же теперь будет мое дело защищать от всех, чтобы не мешали, как бы я иначе стал вкладывать деньги акционеров, если бы не имел надежной защиты. А-ай, как я теперь буду вкладывать деньги?!

Он умолк, опустил голову.

— Я думаю, вам теперь не так скоро придется вкладывать деньги…

Джихангиров горестно закивал. Вздохнул:

— Детей жалко, жену жалко. Отец в тюрьме — кто их накормит? Какая судьба несправедливая, между прочим: никого не убил, не ограбил, не украл, только хотел хорошее дело сделать! И все из-за того, что у мэра сердце болело и рука дрожала! Чувствовал бы он себя хорошо — и я бы здесь у вас не сидел, между прочим. А он ведь и пятого себя плохо чувствовал, тоже нитроглицерин кушал…

— Так вы признаете, что пятого ноября видели мэра?

— А почему я не должен признавать? Он мне сам позвонил, назначил встречу в восемь тридцать вечера возле Пушки. Подъехал вовремя, я к нему сел, поговорили минут десять-пятнадцать, не больше — у него сложности возникли, кому-то он раньше этот участок обещал, надо было дать отступные, три тысячи. Я, конечно, не отказался, предложил сейчас же и заехать, но он торопился домой, пообещал назавтра перезвонить. Теперь уже никогда он никому не позвонит… Так жалко, очень хороший человек был, с таким можно работать…

Феликс Рустамович горестно вздохнул и покачал головой.

Капитан видел, что излагает допрашиваемый очень складно, без запинки, и объективные факты приводит точно. Да, вполне мог покойный Коваль в тот вечер оказаться возле военного мемориала на углу Проспекта и улицы Освобождения именно в это время — и тогда, кстати, объясняется прореха в пятьдесят минут между его отъездом из дома матери и моментом аварии. Суммы, правда, называет несерьезные — то ли чтобы снизить тяжесть преступления, то ли действительно Коваль, до того взяток не бравший, ещё не освоился с ценами…

Казьмин спохватился, что уже готов поверить жулику — а возможно ведь и другое объяснение: излагает гладко, потому что сто раз отрепетировал текст, и факты в этот текст вставлены убедительные, твердо укладывающиеся в известную картину. Вот это больше похоже на правду: конечно, работал он не от себя, а от Арсланова, конечно, куда спокойней ему сесть не за соучастие в убийстве, а за дачу взятки, срок там ерундовый, Арсланов обеспечит благополучие его семье, а ему самому — мирную отсидку с досрочным освобождением и последующей щедрой компенсацией. И Арсланова он в таком случае полностью отмазывает от убийства…

Хотя… Будь оно проклято, это сволочное время! Правильно говорит, паскуда, все берут, все дают. И хоть твердили ребята в один голос, что Коваль чистый, но мало ли… Ведь и в самом деле никто не знает, во что ему влетали поездки в Столицу, зато все знают, что там хапуга на хапуге, со всей державы отобранные и собранные…

Он чувствовал, что в данную минуту у него нет на руках козыря, который можно выложить перед скользким «Меценатом», такого, чтоб шарахнул между рог и опрокинул все его гладкие речи. Ну что ж, пускай посидит, а козыри придется тем временем искать. Жулик он первой гильдии, но под следствием пока не был, а потому не понимает: любое, самое складное вранье — первый шаг за решетку. Как только показал что-то конкретное, у следствия появляется шанс — раскопать, опровергнуть и прижать.

Вот теперь ясно, что нужно искать: установить, где был мэр на самом деле, установить, был ли таинственный конкурент, от которого мэру нужно было откупаться, установить, кто, как и зачем убил шофера Иванова…

Капитан дал Джихангирову подписать протокол, поинтересовался между прочим, понимает ли тот, что уже посадил себя в тюрьму, и посоветовал хорошо подумать, благо больше в камере делать нечего.

Кучумов подошел к окну и закрыл форточку. В Управлении уже топили, и свежий воздух не помешал бы, но снаружи тянуло противной смесью выхлопных газов и сырых гниющих листьев. Глянул вниз — ночь на дворе, а упакованные все раскатывают на своих иномарках, красные стоп-сигналы отражаются в мокром асфальте…

Протокол допроса директора «Мецената» лежал на столе. Все в точку. Все неясные места прояснились. Неприятно, конечно, что покойный Коваль оказался не лучше других, но понять его можно. И Джихангиров этот предлагает вполне логичные объяснения. А что Слон возражает, мол, не требовалось Ковалю брать у кого-то, когда Слон ему в любой момент устроил бы сколько надо, — так есть ведь простая человеческая психология: ты мне друг, я тебе друг, а как только легли между нами деньги — все, дружба врозь…

Но как же с убийством мэра? А никак, не было никакого убийства, с самого начала понятно, что простое ДТП, несчастный случай.

Но зачем тогда убили шофера? Кому он мешал?

А если представить на минутку, что «Меценат» ни слова не соврал, — вот тогда становится ясно, кому мешал шофер Иванов! И почему он Иванов и никогда не был связан с Кавказом… Плюспочему мэру делали тормоза на СТО, принадлежавшей Слону… Хотя, с другой стороны, экспертиза изъятых со станции деталей ничего не показала — нормальные кондиционные запчасти… И Слоновьи документы на АО «Кленовая роща» — это уж точно не липа, проверено…

Но тогда напрашивается ещё объяснение: все-таки мэра устранил Арсланов (репетиция-то была, и слежка была, это не версия, это факты!), «Мецената» своего Арсланов сдал для отвода глаз, а несчастного Иванова удушил, чтобы бросить подозрение на Слона. Может, Иванов этот к смерти мэра никак не причастен, просто не вовремя оказался в камере…

И важно разобраться с этим делом, показать, что милиция работает, и важно остаться чистым перед сволочью Слоном, но и со сволочью Арслановым тоже надо считаться…

Ох, деточки… Будь ты проклят, Манохин!

Глава 42 И в тюрьме есть порядочные люди

Андрей высадил доцента Школьника у подъезда. По дороге они со вкусом обсудили некоторые особенности работы барабанных и дисковых тормозов при повышенном нагреве накладок и расстались во взаимно уважительном настроении.

Бориса Йосича встретила в дверях квартиры жена и немедленно сообщила:

— Борик! А у нас — Колечка с Людой!

Школьник просиял и, на ходу влезая в тапочки, ринулся в гостиную. Люда, такая же тоненькая, как и четыре года назад, хоть теперь уже не новобрачная, а солидная мать семейства (в составе Колечки-старшего и Колечки-младшего), заулыбалась и оторвалась от Ритиной толстой тетради с кулинарными рецептами. Коля Шинкаренко, сегодня без формы, поправил очки скопированным когда-то у Школьника движением и вскочил Йосичу навстречу.

— Дети, вы давно ждете? А я тут был на одной интересной консультации… Ха, Ритуля! Мы теперь богатые, нам с Мишей заплатили! Нет, ты себе представляешь? Не успел закончить работу, а уже заплатили!

Рита Семеновна уперла кулак в бедро и наклонила голову набок:

— Оказывается, кому-то в этой стране ещё нужна наука! А они не догадались тебя покормить за день?

— Покормить? — удивился Школьник. — Я не помню… Нет, то есть, что я говорю! Там была такая милая девочка, не то Ася, не то Аня, вылитая наша Танька… Чем-то она нас кормила, кофе я точно помню… Ха, и бутерброды с какой-то смазкой… не знаю, вроде паштета…

— Так ты будешь кушать или нет, доцент несчастный?

— Дети, а вы будете со мной кушать?

Коля немного смешался, потом сказал:

— Борис Йосич, а пришел с вами посоветоваться… Я читаю Зенона Галушку и никак не разберу несколько мест. Мы давно уже пришли, так что если вы мне сможете уделить минут пятнадцать, мы уже пойдем…

Когда-то Школьник приохотил Колечку читать по-польски, было это в давние времена, ещё до современного книжного бума, и по-польски можно было прочитать много такого, чего по-русски не издавали. Но «Десять дней на карусели» Зенона Галушки Колечка тогда же и прочитал, собственно, именно по этой книжке он и выучился… Школьник с удивлением поморгал глазами, но тут сообразил, что Колечка, видно, не просто так пришел, а Галушка — только предлог.

— Ха, тогда мы не будем кушать! Сытое брюхо к учению глухо. Так, девочки, вы тут найдете о чем побеседовать пятнадцать минут? А мы пока поговорим на наши мужские темы. Бери, Колечка, своего Галушку, идем в ту комнату, словари у меня там!

Он тщательно прикрыл за собой двери, раскрыл на тумбочке большой польско-русский словарь, положил сверху раскрытого Галушку вверх корешком и только потом усадил Колю в креслице. Сам устроился на диване.

— Ну вот, Колечка, конспирация соблюдена. Что у тебя стряслось?

— Не у меня. У нас на работе. Даже не совсем у нас — в следственном изоляторе.

— Подожди, а ты где работаешь?

— Я работаю в тюрьме, там где отбывают срок осужденные. А в следственном изоляторе содержатся подследственные, которых ещё не судили.

Борис Йосич наклонил голову влево, потом вправо, что должно было обозначать интенсивную работу мысли.

— Ладно, я понял. Ну и.

Коля оглянулся на дверь, наклонился вперед:

— Я не хотел при Люде об этом говорить, она и так переживает из-за моей работы…

— Ха! — заявил Школьник и поднял глаза к потолку. — Можно понять! Чего тебя вообще туда понесло? Я уже три года пытаюсь от тебя добиться вразумительного ответа!

— Ну, Йосич… тогда я просто дядю Гришу послушал, вы же помните, на кафедре мне не светило, а тут сразу предложили звание, приличный оклад, квартиру через год…

— И где твоя квартира? — иронически поинтересовался Школьник.

— Ладно, не в этом дело… Понимаете, я там поработал… Я ведь не в той зоне, где рецидивисты, у нас, хоть и считается зона строгого режима, но это люди, попавшие случайно, — убийство из ревности или в драке, водители, совершившие катастрофу… ну, в общем… они просто несчастные люди, понимаете? На их месте практически любой может оказаться!

Школьник сочувственно шевельнул бровью.

— Конечно, не любой, но я тебя понимаю — тебе их жалко, да?

Коля ссутулился, зажал сложенные ладони между коленями.

— Жалко — но не в этом дело. Они совершили преступление, теперь отбывают наказание… Йосич, ну вы же понимаете — нельзя, чтобы там работали одни подонки! Человек приходит в зону с сознанием, что оступился, а когда насмотрится, начинает считать, что виноват не он, а общество, потому что все вокруг сволочи… И если он вдруг видит, что не все вокруг сволочи, если кто-то с ним по-человечески… Знали бы вы, как они тонко улавливают…

Йосич откашлялся, вспоминая, как заключенные разгружали генератор.

— Да, Колечка, я немножко видел. И мне твоя мысль понятна — в тюрьме тоже должны работать порядочные люди, это ты хотел сказать?

Коля кивнул, не меняя позы.

— Но, я догадываюсь, ты пришел поговорить не о нравственной стороне работы тюремного воспитателя?

Коля вздохнул, поправил очки.

— Борис Йосич… Вчера в СИЗО убили человека. Задушили в камере подушкой.

Теперь вздохнул Школьник:

— Вот видишь, Коля… А ты говоришь — несчастные люди…

— Но это же не заключенные! Его убил надзиратель Потапов.

Школьник ехидно скривился:

— «Задушен подушкой при попытке к бегству».

Коля шутки не принял:

— Нет. После отбоя. Выждал час, пока заснут, зашел в камеру…

— И никто ничего не услышал?

Коля грустно взглянул на доцента.

— Все, конечно, слышали.

— И лежали, молчали?

— А кому охота оказаться следующим?

Школьник вскочил, заметался по крохотной спальне.

— Колечка, но что же делать?!

— Подожди — а как же ты узнал?

— А они как узнали?

— У нас всегда все узнают.

— А почему они сказали тебе, а не кому положено?

— Знают, что бесполезно. Даже опасно.

— Мне хотя бы не опасно.

— Но ты пошел, доложил?

Школьник расстроенно уставился на него:

— А я-то что могу тут сделать?

— Это был человек, задержанный по делу Коваля. А вы ведь этим делом занимаетесь, правда? И у вас есть знакомые в милиции, на высоком уровне.

Школьник подумал о Белецком, с сомнением покачал головой. Он, конечно, далек от преступников, но политик… Непонятно, захочет ли ввязываться…

— А кто был этот человек? Которого…

Борис Йосич вдруг обнаружил, что не в силах повторить это страшное слово «убили».

— Шофер. Фамилия — Иванов. Он говорил соседям по камере, его обвиняли в убийстве мэра: что он будто бы подставил ему свой самосвал, потом выбрал момент, тормознул, мэр попытался его объехать и столкнулся со встречным.

Борис Йосич поскреб затылок:

— Честно говоря, мы такой вариант разбирали. Вполне могло быть.

— Ребята считают, что он не виноват.

— Очень интересно! А по каким соображениям?

— Без соображений. Они умеют отличить. Редко когда ошибаются.

Коля так и сидел, зажав руки между коленями, говорил ровным голосом, без выражения.

— Но почему же ты не доложил кому положено?

— Потапов с майором вась-вась. Вы ведь помните майора Прибытко?

— Откуда мне его помнить? — удивился доцент.

— Вы ему несколько лет назад подписывали диплом к защите.

— Подожди… Был такой… Все пытался мне подарить финку тюремной работы. Но я ему сказал: «А потом сами же придете меня арестовывать за незаконное хранение холодного оружия!»

— К вам он, конечно, не пришел бы, но в тюрьме первый мастер по провокациям. Подлый…

Школьник поднял глаза к потолку:

— Ну почему они все к нам в институт лезут?

Коля удивленно глянул на него:

— А вы что, не понимаете? У нас же вуз купленный! Есть и похлеще вузы, но и у нас все заочники знают, где, что и за сколько можно взять — задания, курсовые, дипломный проект… Сколько надо дать за зачет, сколько — за экзамен.

Доцент возмущенно засопел:

— А разве вы что-то принимаете у заочников?

— Нет, я заочникам не читаю.

— Ну естественно, кто же вам такой жирный кусок отдаст! И сами брать не будете, и с другими не поделитесь. На экзаменах будете гнать, люди станут вылетать из вуза, значит, и общий доход меньше…

Школьник буркнул про себя какую-то мать.

— Ладно, Коля. Мы отклонились…

— Да, действительно, не в этом дело… В общем, я не знаю, что делать. Но нельзя же, чтобы людей просто так убивали?!

— И что же я могу с этим сделать?

— Найдите кого-нибудь честного, кому можно сказать!

— А ты никого не нашел — там, у вас?

Коля поднял измученные глаза:

— Борис Йосич! Я уже не знаю, кому верить, кому нет! Я даже дяде Грише боюсь говорить — он ведь всю жизнь в этой системе…

Школьник снова заходил по комнате.

— Николай… Но ведь раньше или позже придется встать открыто…

— А что я могу сказать открыто? Что среди заключенных ходят такие слухи? И какой суд сочтет это доказательством?

— А что ты скажешь своим заключенным?

Коля снова опустил голову.

— Ну… Вообще-то, они от меня чудес не ждут. Просто поделились. Гаврилов даже предупреждал, чтобы я не вздумал куда-то с этим бежать, только их подведу. Они эту систему лучше меня понимают.

— И все же в глубине души на что-то они надеются, иначе нерассказали бы, а? Оказывается, Колечка, быть порядочным — это не так легко… Оказывается, просто не убивать людей и не брать взяток — это ещё не все… Оказывается, нужно рано или поздно решиться на следующий шаг…

Коля все ниже опускал голову, Школьник наконец посмотрел на него — и ухватил за плечо:

— Успокойся сейчас же! Это я не тебе говорю, это я себе, старому страусу! Живу себе чистеньким, сунул голову в песок, никакой грязи вокруг себя не вижу и видеть не хочу…

Он вскочил и снова забегал по спальне.

Коля медленно поднял голову:

— Наверное, чувствовать себя молодым, но уже страусом, в сто раз противнее.

Школьник остановился, рявкнул шепотом:

— Не выпендривайся! Расшибешь себе лоб о каменную стену, твоему Гаврилову и поделиться не с кем будет, и твоему Матюку…

— Вот именно! И, между прочим, твоему Колечке-младшему!

Доцент вдруг застыл:

— Ша, Колечка! Пускай три минуты в этом доме будет тихо…

Конечно, на три минуты его не хватило, но все же секунд тридцать Йосич размышлял, шевеля пальцами, как дворовой шахматист, прикидывающий: «Я так он так, я так — он так…»

— Слушай, Колечка, я ничего не обещаю. Ты меня знаешь, я никогда не обещаю, если не уверен, что смогу сделать. Но, кажется, я вспомнил человека, с которым можно об этом поговорить. Если что-то получится, ты узнаешь. А сейчас вставай, смотай сопли в узелок и спрячь за пазуху. Бери своего Зенона — кстати, ты ещё читаешь по-польски? Я тебе подсуну такую Джозефин Тэй, которая в польском переводе лучше, чем в английском оригинале! Это редкость, но это бывает! Пошли попьем чайку, у Риты Семеновны где-то ещё заначена баночка прошлогоднего сливового повидла!

— А почему прошлогоднего? Вы что, в этом году не варили? Так я вам принесу!

— Что значит не варили? Конечно варили, но у Ритули железное правило: до белых мух — ни-ни!

Глава 43 Вновь я посетил…

Наш Чураев, как все старые города, имеет очень нестандартную планировку. Площадь, например, ныне Независимости, которая с Садом граничит, формой похожа на башмак. А та развилка семи дорог, на которой жили Стивенсы, — на кляксу Роршаха, какие-то во все стороны ответвления, углы… Топологи на ней могли бы свихнуться похлеще, чем на кенигсбергских мостах…

Раньше была такая игра — с длинной ниткой, которую на пальцах двух рук по-разному растянуть можно, у американцев называется «колыбель для кошки», а мы в неё играли просто так, без названия — «в ниточки». Вот оттуда форма…

Зато район старый, престижный, потолки четыре метра, лифты. Хотя внутри планировка та еще. Например, пятиугольная кухня. Или ванная комната размером с футбольное поле. А рядом туалет — с носовой платок. Да ещё черный ход из кухни прямо во двор по отдельной лестнице — для прислуги… Старый дом, одним словом.

Встретил нас сам Стивенс — ужасно шумный, как и в первый раз, и ужасно довольный, что мы смогли выбраться. Димка отдал ему тортик и бутылку. А я за это получила тапочки.

Пока переобувалась, из недр квартиры послышался грохот, долетел порыв воздуха, пропахшего французской парфюмерией, и Кузин голос:

Но прежде неё появился кот — очень плотный, темно-серый, серьезный. Он проинспектировал мои туфли, сумку и пару раз дернул хвостом.

Стивенс немедленно посерьезнел, предупредил:

— Ася, ты сумку все-таки повыше пристрой. Наш Лапс — настоящая таможня.

— Да там ничего съедобного нет.

— А он пометить может.

Тут и я посерьезнела. Котиная метка — это вам не меловой крестик на чемодане. От такого запаха не отмоешь уже никогда, лучше сразу выбросить и не возиться.

Я встала на цыпочки и повесила сумку на вешалку. Зашла в комнату. К нашему приходу готовились. Стол накрыт — легкий ужин. Свет притушен. Вполголоса поет телевизор. На кабинетном рояле (надо же!) развалился зверь, который по совместительству таможня, — поспел, пока я возилась.

Хлопнула дверь, появилась Кузя. Пальцы — в разные стороны: лак сохнет. Расцеловалась со мной, как будто мы сто лет дружим. Начались разговоры, что да как.

Следом зашли мужчины, но Дима был по-прежнему одет.

— Ребята, вы тут Аську без меня часок потерпите?

— Без тебя даже больше потерпим! — сострил профессор и радостно загоготал.

Кто-то мне когда-то объяснял, что настоящие ученые — народ раскованный, иначе от них в науке толку мало. Насчет толку не знаю, но ведут они себя, как мой братик Алька в одиннадцать лет. Пятый класс, вторая четверть.

— А то мне надо заскочить к одному тут, по соседству. Через час уже точно буду… — пообещал Дима. Персонально мне сообщил: — Петр Петрович рядышком живет.

А я-то думала, что мы просто в гости идем! Колесников естьКолесников. Как всегда, сначала дело.

Но мне здесь было хорошо и уютно. Так что на этот раз я улыбнулась и сказала:

— Привет ему передай. И не задерживайся.

После паники со слежкой за Асей я решил осторожничать. Стефановский, удивленно поглядывая на авоську с кефиром и свертками у меня в руке, открыл дверь на черную лестницу, я поплутал по проходным дворам и наконец оказался на Добролюбовской. Пришлось обойти квартал с трех сторон, чтобы на всякий случай не мелькать перед подъездом Стивенсов. Однако я почти не опоздал и в одну минуту девятого позвонил в дверь знакомой квартиры.

Как будто ничего не изменилось — точно так же, как и во времена Ивана Иваныча, после двух коротких звонков дверь мне открыли, не спрашивая, кто там. Точно так же никого не было в квартире, кроме Петра Петровича. Я разулся, влез в знакомые шлепанцы и прошел в знакомую комнату, все к тому же круглому столу с той же красной плюшевой скатертью. Интересно, кто из неё пыль вытряхивает…

Вручил господину Власову рапорт и принялся излагать на словах комментарии. На словах — по двум причинам: во-первых, мне хотелось видеть реакцию, во-вторых, на бумаге я их излагать не стал. Во избежание.

Смысл моего рассказа сводился к следующему: я попал в дурацкое, но выгодное положение. Наш объект, господин Д. (даже здесь, в своей долговременной укрепленной точке, они предпочитали не называть вслух имен, адресов, дат и т. п.), сам пришел в АСДИК с заказом расследовать смерть мэра, каковую считает не случайностью, а умышленным убийством, совершенным по приказу господина А. Втемяшилось ему — колом не выбьешь. Отказать было невозможно и неосторожно, пришлось согласиться.

Через некоторое время люди господина Д. обнаружили слежку за моим партнером (я сделал паузу, добрый дедушка Петя покивал, мол, понял, о ком идет речь). Ну, со слежкой прояснилось — господин М., тот же что и летом, из той же фирмы Т. Неймется человеку, судьба покойного Мюллера (Пэ-Пэ поморщился) ничему не научила. Но важно здесь другое — не что М. за нами следил, а что Д. эту слежку обнаружил: значит, сам с нас глаз не спускает. Это вносит свои сложности (Пэ-Пэ покивал), серьезной оперативной работой заниматься невозможно. Но само по себе тесное сотрудничество со С-с… с господином Д. дает немало информации. У меня на него прямой выход — вот телефоны, вот мой пароль, вот номера машин, которые нас возили.

Далее, господин Д. очень любит поговорить, но, впрочем, о делах старых, ныне уже неактуальных. Сводка этих разговоров — на отдельном листочке. Пока все.

Сводку эту мне Слон сам составил. Я только переписал своей рукой.

Петр Петрович взял листок с привычной улыбчивой небрежностью, начал просматривать, но чем дальше скользил по строчкам взгляд, тем глубже залегали складки на лбу. Под конец он даже начал сопеть носом. Между нами говоря, было от чего засопеть.

После Чернобыля Слон очень плотно законтачил с армией, стал даже вхож в предназначенные для высшего командования сауны со столовыми залами и особым обслуживающим персоналом. Затем грянуло разоружение. По договору наивная заграница заплатила деньги за уничтожение ракет, в частности, дислоцированных в районе села Пасхальное. Наша независимая держава мудро объявила себя зоной, свободной от ядерного оружия, и ракеты, которые остались от «космического зонтика СССР», были ей на фиг не нужны.

Деньги получили, боеголовки демонтировали, шахты взорвали. Сами же ракеты решено было уничтожить методом запуска и подрыва уже там, в космосе. Не знаю уж, почему нельзя было их запустить прямо из шахт — то ли были такие хитрые условия договора, то ли поторопились рвануть шахты, короче, потребовался космодром. Значит, либо в Казахстан обращаться, либо к северному соседу. После долгих переговоров выбрали космодром Олений. И вот в процессе транспортировки из ракет каким-то чудом исчезли хитрые узлы, за изготовление которых Министерство Обороны в свое время заплатило большие деньги. Впрочем, ракеты взорвали и без драгоценных узлов.

А подготовка к транспортировке шла через одну из фирм Слона. Здесь и испарилось лакомое оборудование, весьма ценимое на рынке.

Понятно, в операции были задействованы очень высокие уровни: и ответственное лицо в независимом генштабе, и один из нынешних вице-премьеров, и пара-тройка чиновников поменьше. Не считая некоторых ба-альших фигур из Федерации, без коих тоже такой трюк замять не удалось бы. Что поделаешь, всем кушать хочется.

Опять же понятно, напрямую все эти фигуры на том листке поименованы не были, ни Слон не хотел своей рукой их вписывать, ни я, но в устной форме я Петру Петровичу объяснил, кто скрывается под выдуманными фамилиями Забийворота, Розбийворота, Нетудыхата и Несюдыхата, а также Иванов, Петров и Сидоров.

Петр Петрович сперва хотел было записать, но перо дрогнуло и не решилось осквернить бумагу. С каждым новым именем он все больше мрачнел. Наконец положил ручку на стол, поднялся и прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.

— Вот, значит, как обстоят дела, господин Маугли… — бормотал он на ходу. — Крайне любопытно… Очень интересно было бы разрабатывать эту жилу дальше, как вы полагаете.

Я ответил многозначительной улыбкой.

— Но за последние дни переменились обстоятельства… Я вас, собственно, затем и вызывал… У нас, видите ли, возникли сложности с финансированием и, боюсь, договор придется расторгнуть.

Ах ты, болтун старый, за последние дни у тебя переменились обстоятельства. Сказал бы уж честно — за последние минуты.

— Конечно, ваша фирма получит все, что предусмотрено договором на такой случай, — компенсацию затрат плюс тридцать процентов… Вы завтра часикам к двенадцати сумеете подготовить счет-фактуру. Вот и ладненько. Ну, отчет, естественно, больше времени займет… Плюс, пожалуй, оплатим мы вам договорную цену собранных материалов… — Он черкнул на листке четырехзначное число, показал мне, листок тут же скомкал и сжег в пепельнице. — Не возражаете, надеюсь?

Я подумал — и показал два пальца. Пусть прочувствует серьезность ситуации.

Он несколько раз укоризненно покачал головой, потом вытянул рожу, поднял брови и пожал плечами — никуда, мол, не денешься. Вот именно, жулик старый. Вижу, достало тебя — не промахнулся хитрый Слон.

— М-да… и, пожалуй, я не стану задерживать эту выплату…

Вышел в соседнюю комнату, вернулся с небольшой пачечкой зеленых.

— Расписочку, будьте любезны.

Расписочку тебе, дедуля? Был ты КГБ, КГБ и остался. Это как академик, пожизненно. Хочешь меня на всякий случай иметь на крючочке? А вот сейчас проверим, чего тебе больше всего хочется…

— Расписочку, конечно, можно. Но в этом случае мне придется хранить в отчетности копии переданных вам сведений, как основание для получения указанной договорной цены… Собственно, сейчас у меня такие копии, естественно, имеются…

И в нужный момент могут попасть на глаза кому надо, например, вышеупомянутым дружкам Слона — а тогда не спасут тебя и твою фирму никакие КГБ, ГСБ и как бы вы там ни назывались, несчастный случай не разбирает…

Петр Петрович умел читать и между строк и под строчками, и даже вместо строк, не один год учили.

— Действительно, стоит ли засорять нашу и вашу отчетностьформальными бумажками… — широко улыбнулся Петр Петрович. — А отчет…

— А отчет я вам представлю… скажем, послезавтра к исходу дня, вы выскажете редакционные замечания, мы откорректируем, и в отчетности будет лежать экземпляр, утвержденный вашей подписью и печатью, без них это не отчет, а филькина грамота, вы прекрасно понимаете, и налоговая у нас его не примет как основание для получения оплаты…

Я швырнул черный пластиковый мешок в мусорный контейнер и пошел обратно к Стивенсам, теперь уже напрямик — пусть смотрят, кому интересно…

По дороге я думал, что, оказывается, даже у всемогущего КГБ свои страхи есть. Не исключено, что Петр Петрович догадался, откуда у меня такие сведения, — собственно, почему догадался, я ему открытым текстом указал на источник! — но так даже лучше, поостережется без крайней нужды прибегать к решительным мерам. Главное, выводы он сделал правильные: не суйся, кусок тебе не по зубам.

И тут меня вдруг пробрал холодок. А мы с Аськой? Сегодня, допустим, мы честно ишачим на Слона, но на уме-то у нас совсем другое. Сегодня мы копаем Арсланова — а сами мечтаем завтра раскопать и закопать Слона. И тут надо сто раз подумать. Если даже КГБ — ну, пусть не КГБ, но уж Петр Петрович точно — боится Слоновьих дружков… Ну да, это ведь уже не один отдельно взятый пройдоха и жулик, это система. А с системой бороться — что отливать против ветра…

Я стоял на углу, дожидаясь зеленого света, и ежился. И вообще, что мне плохого сделал Слон? Жизнь спас и дал кучу денег. Ну завалим мы его — но свято место пусто не бывает, придет кто-то другой, между прочим, ничем нам не обязанный. И, может быть, не такой рафинированный и сравнительно деликатный в выборе средств. Так что, возможно, Дубов — не самый худший вариант.

Стоит ли? Стоит ли переть на рожон и пытаться искоренить мировое зло нашими с Аськой четырьмя хилыми руками? Елки-палки, до чего тошно…

Загорелся зеленый, я пошел через улицу мимо нетерпеливо порыкивающих машин. Ладно. Что толку сушить мозги сейчас? Будет день, будет пища. Пока что мы копаем не Слона, а Арсланова… который, кстати, тоже не сделал нам ничего плохого…

Я ступил на тротуар, выматерился и постарался переключиться на Стивенсов. Они там сейчас развлекают Аську и ждут меня. Впереди — два или три часа беззаботной жизни. Вот и радуйся, Колесников. Как бы там ни обернулось завтра, а сегодня ты одну заботу с плеч скинул — отвязался от СИАМИ… Я силком напялил на лицо радостную улыбку и, не расслабляя мышц, чтобы не потерялась, потопал по лестнице.

Пока Стивенс провожал Диму, пока пришел обратно, Кузя приволокла откуда-то шесть или семь пухлых конвертов с фотографиями.

— Стивенс, накапай нам по чуть-чуть. Мы пока гагринские фото посмотрим, повспоминаем.

Под бокал шампанского выяснилось, что наши новые друзья раньше каждое лето ездили на Кавказ, в Гагру. Вернее, каждый сентябрь. А я — туда же, только все больше в июле. Но общие воспоминания о любимых местах расшевелили меня. Одни названия чего стоят! А надписи на абхазском: «аресторан», «акультура алуша» (в переводе означает «отдел культуры»). Помню, Алька тогда сказал, что научиться говорить по-абхазски просто, надо только перед словом прибавлять букву «а».

Но Стивенс — вот что значит большой ученый! — это изящное построение разбил в пух и прах. Оказывается, существовали минимум два слова, начинающиеся не на «а»: «ркомитет» и «ркатер». Из уважения к предмету, наверное.

Мы рассматривали фотографии, которые вызывали и у меня, и у них одинаковые эмоции: тоску по прошлому и страшное желание туда попасть. Тосковали потому, что там было легко и беспроблемно. А ещё потому, что были моложе… В общем, тосковали, и все тут.

Вспоминали глаженное огромным утюгом море, теплое, как компот в столовой. Близко подходящие к берегу горы, курчавые от леса, невысокие. Красоту и лень тех мест.

Потом Стивенсы пустились рассказывать, как отдыхали там в первую абхазо-грузинскую войну.

— Представляешь, Ася, никого! Все побоялись! Даже в Адлере, прямо в аэропорту, путевки продавали. Куда хочешь — хоть в «ХVII партсъезд»…

Ну, мне этого объяснять не надо: по социалистическим временам самый элитный санаторий был. Цэковский. Даже с горячей водой. На этаже.

Кузя, мечтательно потягиваясь, вспоминала:

— За три недели — ни одного дождя. Погода — мечта. И на каждом углу, в каждой лавочке замороженное «Псоу» продается.

А мы, дураки, в тот год не поехали! Позвонила мамина закадычная подруга и закричала в телефон:

— Рэна, ты с ума сошла! Куда вы собрались! Там же бабы по пляжу с автоматами ходят!

Рэна потому, что мама у меня Ирина Михайловна. Так её все подруги зовут.

Вот так, из-за панического звонка, мы никуда и не поехали. Еще тогда мои друзья говорили, что зря. А вот теперь Стивенсы добили.

Под гагринские воспоминания пролетел не час, а целых полтора. Почти незаметно. Потом откуда-то материализовался Дима. Его, оказывается, Стивенс впустил, пока мы с Кузей в прошлое углубились.

Смотрю, а Вэ-А сияет улыбкой. Интересно бы узнать, чем он так доволен. Но это потом. Пока достаточно, что улыбается. Значит, можно и расслабиться.

Мы и расслабились. Расписали пулю. Но сегодня господа физики обыграли нас в пух и прах. На целый тортик…

С тем и разошлись. Правда, уже во втором часу.

Зато отдохнули и хоть чуточку о деле забыли. Я — так точно.

Для работников банка «Эдем» понедельник, 17 ноября, ничем из прочих дней не выделялся. Приходили и уходили люди, принимали и отправляли платежи… Как всегда.

Легким ветерком неприятностей повеяло к перерыву. За утро ушло очень много платежей. И все — от небольшой фирмы СИАМИ. В этот день контора постаралась отправить платежи и в бюджет, и организациям-партнерам, и зарплату с квартальной премией наличными из кассы выписала. На счету остались буквально копейки. Не такой уж серьезный клиент, не такие уж катастрофические суммы, но необычно. А для банка любая необычность — сигнал тревоги.

Неформальный хозяин банка — Алан Александрович Арсланов — узнал о странном поведении клиента в первые минуты перерыва. Но для него СИАМИ была не просто какой-то мелкой фирмой, одной из многих, а потому известие заставило его оставить все дела и глубоко задуматься.

«Что же это значит? Почему он мне ничего не сказал? Случайное совпадение? Ну уж нет, у старого стервятника всегда все размерено и распланировано. Прикрывает фирму или отделывается от меня? Почуял что-то? Узнал? Но промолчал… Узнал, но что? — Арсланов почувствовал, что фундамент его существования ещё раз покачнулся. — Если уж „он“ торопится меня покинуть… Крысы… Всегда первыми с корабля бегут крысы. Вот поспешила и эта — старая мудрая крыса… Свою шкуру спасает. От чего?»

Последнее время Арсланова и бывшего кагэбэшника связывало только одно дело — поиск компромата на Слона через фирму АСДИК. И тут Алан Александрович вспомнил нелепую записку о рыжей хозяйке фирмы АСДИК.

«Неужели анонимный стукач прав и она действительно разнюхала что-то обо мне? Вряд ли… Но чего так испугался Власов. Хорошо. Примем меры предосторожности».

И Алан Александрович потянулся к телефонной трубке.

Глава 44 Комплекс Кассандры

И не так мы много выпили у Стивенсов, и не так поздно легли, минут в пять третьего, но когда утром в понедельник телефон звонит в четверть восьмого, трубку снимаешь без чувства глубокого удовлетворения.

— Алло, — проскрипел я после восьмого звонка.

— Алле, это вы, Димочка. Извините, мне нужен Вадим Андреич…

Школьник? В такую рань? Что ему надо? Надумал за ночь ещё какой-то расчет?

— Я слушаю, Борис Йосич.

— Слушайте, с вами ничего не случилось? Такой голос…

— Ничего не случилось, просто я ещё сплю…

— А если ничего не случилось, так где вас носит?! Я звонил весь вечер, до одиннадцати часов!

— Нас не было дома, Борис Йосич. Что у вас такое срочное?

— Мне необходимо поговорить с вами. Как можно скорее.

— Нет, разговор долгий и не телефонный, тем более, если я через две минуты не выйду из дому, то опоздаю на первую пару.

Что-то его голос звучал очень уж серьезно, словно он подготавливал меня к известию о безвременной кончине любимой прабабушки.

— Вы что, нашли какую-то ошибку в модели?

— Дима, не морочьте голову, я опаздываю. Да, это по тому делу, но с моделированием не связано.

— Хорошо! Говорите, где и когда.

Тут я вспомнил, что должен везти к десяти Слону отчет о моделировании, а заодно и доклад о вчерашней встрече с Петром Петровичем — и торопливо добавил:

— Только лучше после двенадцати, раньше я занят.

— После третьей пары, в половине второго, возле главного входа.

— Да-да, у клумбы, все, я побежал!

Славный мужик, потешный немного… Что там у него могло стрястись? Разбудил, толком ничего не сказал, это ж ещё добрых сорок пять минут спать можно было…

— Что там, Димочка? — спросила Аська, не открывая глаз. — Опять Слоняра?

— А-а, тогда я ещё посплю…

Черт его знает, старею, что ли? Раньше я тут же завалился бы снова… Когда раньше? До Чернобыля. Вот тебе и все «что ли», и не надо искать других причин…

Ладно, все равно уже не сплю… Я полез в холодильник, ломящийся от запасов, — Андрюша позаботился, спасибо ему. Там было все, что душе угодно, как говорится, но сегодня моей душе вдруг стало угодно молочненького, а вот такого Андрюша не предусмотрел. Ничего, базарчик рядом. Я влез в спортивный костюм и куртку с капюшоном, натянул кроссовки, поплелся к двери — и только тут спохватился: деньги забыл! Схватил кошелек, но что-то он мне показался совсем легким. Елки, всего троячка… Выходит, и буржуазия после праздников может оказаться на мели! Сегодня восемнадцатое, два дня надо продержаться до зарплаты…

— Ась, у тебя деньги есть?

Она, не просыпаясь, ответила:

— В сумочке… Или поменяй…

Нет, я все никак не отвыкну от психологии нищего! В конце концов, в банке на счету энная сумма, да и дома на всякий пожарный сотен шесть зеленых лежит, а я все считаю, сколько осталось до зарплаты, тоже мне, хозяин фирмы! Всю жизнь был ты, Колесников, трудящимся и эксплуатируемым, таким и помрешь… Погоди, брат, о чем ты шепчешь, какие шесть сотен? Вчера ведь выдавил из Петра Петровича две тыщи долларов! Как говорится, не облагаемых налогом… Э-э, а где они?

Деньги нашлись в нагрудном кармане рубашки, которую Аська вчера кинула в грязное, но замочить не успела, слава Богу… Был у меня казус когда-то: лето, жара, пропотел насквозь, содрал с себя рубашку и кинул в стиральную машину. И только когда начал полоскать, обнаружил, что забыл вынуть из кармана паспорт, в котором, между прочим, лежал последний рубль — это ещё в те времена было, когда рубль кое-что стоил. С паспортом ничего страшного не случилось, тушь все испытания выдержала стойко, и фотография не отклеилась, только края страничек залохматились. Ничего, до сих пор живу с выстиранным паспортом. А вот рубль мой стал очень чистым и несколько посветлел. Интересно, как на стирку в «Лотосе» отреагировали бы доллары? Может, Бенджамин Франклин приобрел бы бледный вид? Можно бы провести эксперимент, но не с сотней, конечно…

Ладно, деньги есть, но все равно, хозяин, на базарчик за молочком с сотней долларов не пойдешь… Я влез в Асину сумку, обнаружил там две пятерки и с легким сердцем вышел на лестницу.

Только на обратном пути, когда я, продолжая внутренний монолог, в очередной раз обратился к себе «хозяин», мне стукнуло в голову, что я ведь теперь действительно хозяин и что у меня есть не просто сотрудники, свои в доску ребята, но наемные работники, которые все-таки живут на зарплату, а я им её выплачу только двадцатого числа. И я твердо решил выдать обоим по сотне премии. В связи с переработкой. Прямо сегодня. Без оформления, без ведомости, без подоходного. Гулять так гулять, в конце концов, не каждый день удается ограбить КГБ.

В 9.45 я голоснул напротив своего дома, белый «рекорд» остановился, и не то Саша-Е, не то Паша-Е доставил меня к Слону.

Борис Олегович, похоже, вчера позволил себе расслабиться, как и мы, или даже основательнее, чем мы: вид у него был неособенно цветущий, уголки рта опущены и трубка в руке не дымилась. Он повертел дискету, отложил в сторону, полистал распечатку комментариев, наконец поднял глаза:

— И что все это значит?

— Во-первых, что ваш источник в милиции не соврал: результат экспертизы неопределенный, хотя скорее всего просто несчастный случай. Во-вторых, что вашу СТО они трясли с отчаяния, просто больше им схватиться не за что. В-третьих, что аварию можно было организовать и вообще без возни с тормозами, только за счет ловкого использования дорожной ситуации. В-четвертых, при сочетании этих двух способов надежность, скажем так, искомого результата повышается. В-пятых, предполагаемая порча тормозов на самом деле хитрее, чем представляется, и очень грамотный специалист мог её задумать и осуществить во время обслуживания.

Мое «в-пятых» означало: вы, Борис Олегович, вполне можете быть истинным виновником смерти мэра.

Но Слон оказался выше мелочных обид. Даже не спросил, во сколько ему влетит его самого обвиняющий машинный эксперимент. И вообще как-то без интереса он меня сегодня слушал. Лишь пробормотал что-то по-латыни, как мне показалось, «И ты, Брут», хоть я не понял, к чему это сейчас.

— А теперь мои новости, Вадим Андреич… — заговорил он наконец деревянным голосом. — Позавчера арестовали директора акционерного общества «Меценат», некоего… — он заглянул в бумажку… — Джихангирова. Он показал, что получил подпись мэра на землеотводе за взятку и долю в прибылях от будущего рынка. Пятого же вечером вновь встречался с мэром, и тот потребовал дополнительную взятку, на что Джихангиров с удовольствием согласился… Именно эта встреча и заняла недостающие пятьдесят минут. Экспертиза подвергает сомнению подлинность подписи мэра, но арестованный объясняет, что тот плохо себя чувствовал и у него дрожала рука. Вчера его допрашивали повторно, но он своих показаний не изменил ни на йоту.

Я обмяк в кресле. М-да, от таких новостей у любого вид будет как с похмелья. Значит, все повернулось на сто восемьдесят градусов, и это не Дубову, а Арсланову мэр нужен был живой, а Дубов с его акционерным обществом «Кленовая роща» мало что не у дел, так ещё и становится подозреваемым номер один: как же, к чисто финансовому мотиву добавляется эмоциональный — месть предавшему другу! А мои новости только подливают масла в огонь: мотив есть — а вот средство и возможность…

Мне его даже жалко стало. Я уже твердо поверил, что он чистый, особенно, когда увидел документы АО «Кленовая роща», очень уж изящный трюк: конкурент обойден, доходы обеспечены абсолютно легальные и абсолютно защищенные от всякого посягательства властей. Плюс рассказанная им история с репетицией — кавказские ребята явно отрабатывали столкновение с «Москвичом». После этой истории я даже перестал в его сторону плеваться за желание на чужой смерти угробить Арсланова: неясно, действительно ли тот прикончил мэра, но собирался определенно. И вдруг такой поворот оверкиль, с ног на голову… Или с головы на ноги?

А Слон тем временем все же раскурил трубку.

— Вадим Андреич, не спешите ставить на мне крест. Я дольше вас варюсь в этом котле и, смею заверить, липу носом чую. Это очередной ход мерзавца Арсланова, жертва пешки за позицию. Ничего, сколько веревочка ни вьется, а конец найдется. Попомните мои слова, эта фальшивка лопнет, как мыльный пузырь. Спокойно продолжайте работать. Как говаривал Вождь и Учитель, будет и на нашей улице праздник.

Он встал, прошелся по своему роскошному холлу.

— Играть интересно с сильным противником. Думаю, потом мне будет его не хватать…

Конечно, он бодрился, делал хорошую мину при плохой игре. Но одно я понял твердо: Арсланов, даже если выиграет битву за рынок, живым не уйдет.

Школьник появился на две минуты раньше назначенного времени, но я уже ждал. Вообще не люблю опаздывать, да и полезно, говорят, прийти на место встречи чуть раньше и осмотреться, нет ли чужих глаз. Конечно, возле вуза это несерьезно, вечно тут толкутся студенты, особенно в перерыве между парами. Правда, при некотором навыке топтуна от студента отличить можно — и по возрасту, и по прическе-одежде, а главное — по глазам. Но сегодня я никого такого не заметил.

Борис Йосич был молчалив, встревожен и взъерошен.

— Проводите меня до метро.

Заговорил он, когда уже перешли Репинскую:

— Дима… Я не знаю, почему обратился к вам, но больше мнепо этому делу обратиться не к кому. Я напуган… Стыдно признаваться, но я не герой. Я могу фрондировать перед своим институтским начальством, но когда убивают людей, моей смелости не хватает. Допустим, у меня есть знакомые в милиции, но я уже не знаю, кому можно верить, кому нет…

Такое вступление меня не вдохновило, да и не понимал я пока, что к чему.

— Простите, Борис Йосич, но почему именно я?

— Но вы же расследуете смерть мэра, или я что-то не так понял?

— Не буду вам говорить, как мне стало известно, но в субботу в тюрьме был убит человек. Водитель Иванов, задержанный по делу Коваля. Возможно, это именно он ехал перед мэром в тот вечер. Есть основания считать, что его убил надзиратель по фамилии Потапов.

Школьник одернул свою курточку со словом «Montana», оттянул пониже резинку — ветер был холодный и резкий.

— Там работает один из моих бывших студентов, очень хороший мальчик…

— Хороший мальчик работает в тюрьме?

Он иронически хмыкнул:

— А по-вашему, там должны работать только сволочи и садисты?

Я задумался на миг — и смущенно кашлянул. Полез в карман, вытащил сигарету.

— Сейчас, Йосич, минутку… Мне надо подумать.

Было о чем подумать. Убили шофера, возможно участвовавшего в ДТП. Зачем убили? Совершенно очевидно, чтобы не мог рассказать, кто его на это дело послал. А-а, Колесников! Хватаешься за первую, самую явную версию? А какие версии менее явные? Сведение счетов, ревность и кровная месть — это все, как выражается Аська, рояль в кустах. Пока он не заинтересовал милицию, никто не рвался сводить с ним счеты. Выходит, всего одна версия? Так эта версия сразу придет в голову и милиции… Значит, убийц это не беспокоило? А почему? Либо они считали, что милиции и так все ясно, либо…

Либо «хотели», чтобы милиции стало все ясно! Ну да, вполне возможный вариант. И тогда, как во всем этом деле, две равновероятные возможности: или шофер причастен к смерти мэра (и его убили, чтобы не выдал сообщников), или же непричастен, и его убили, чтобы не доказал свою непричастность! В последнем случае кто-то очень старается убедить следствие, что мэра действительно убили! А кто? В свете утренних новостей, это нужно Арсланову: у меня, дескать, прямой денежный интерес, чтобы мэр был жив, сами видите, — значит, убил мэра не я! Тем более, что шофер Иванов… Ну, допустим, это ни о чем не говорит: в репетиции участвовал шофер Костылин… А с другой стороны, кто с самого начала и громче всех кричал «убийство, убийство»? Отнюдь не Арсланов, а Слон…

Нет, глупости! Стоит задуматься на секунду — и сразу поймешь: кто-то, не будем показывать пальцем, подставляет Слона, старательно и тонко…

Доцент деликатно дернул меня за рукав, я очнулся и заметил, что мы стоим посреди тротуара за несколько шагов от входа в метро, а толпа обтекает нас справа и слева.

— Так, Борис Йосич, — заговорил я. — Наверное, вы пришли с этой новостью по правильному адресу. Все. Можете успокоиться, теперь я буду сушить мозги.

— Правда? Вы этого просто так не оставите?

— Да уж, не та новость, которую можно просто так оставить. Не беспокойтесь.

Он улыбнулся на прощание и несолидно, вприпрыжку, заторопился вниз по ступенькам. Я смотрел вслед ещё несколько секунд, а потом двинулся на работу.

Аська все-таки встала не с той ноги. Я это сразу понял, едва вошел в офис, уже на пороге почуял грозовую напряженность в воздухе. Шварц во второй комнате щелкал клавишами, но не пел. Андрюша отсиживался на кухне с детективчиком в руках и даже кот Инвентарь устроился здесь же, на высоком кухонном шкафчике-пенале.

Да, точно, непогода надвигается. Наверняка снег пойдет, может даже сегодня вечером. Тогда Асю отпустит. А пока кому-то надо ложиться грудью на амбразуру.

Я снял куртку и бодро прошел в приемную. Я чмокнул её под ухом и погладил по спине. Я передал привет от Школьника.

Она все снесла терпеливо, но глаза остались пасмурными.

— Так, дорогой партнер, — начал я, устраиваясь за свой стол, — Бог дает день, а черт — новости…

И дальше изложил все в порядке поступления — разговор со Слоном, его сообщение и комментарии, свои мысли по этому поводу, потом по той же схеме описал встречу с Йосичем.

Она мой рассказ выслушала молча, только хмурилась все сильнее.

— Ну, и что ты собираешься делать?

Я пожал плечами:

— А что тут сделаешь? Ситуация обостряется. Пошли убийства, надо срочно докладывать Слону.

И тут её прорвало:

— Слону! Ты уже совсем примирился с этой сволочью! Как что, так сразу к Слону! Он мерзавец, я ему вот на столько не верю! Ты ещё увидишь сам, только поздно будет! Мы ещё вот такими слезами плакать будем, что с ним связались!

Я попытался её урезонить:

— Асик, да если б мы с ним не связались, нас бы сейчас на свете не было!

Но её уже несло:

— Да лучше бы нас на свете не было, чем помогать этому убийце!

— Ну что ты такое говоришь, пока что он убил бандитов, чтобы нас с тобой спасти!

— А скольких он ещё убил, мы разве знаем? Может, и мэра он убил, и этого Иванова несчастного! Сам же говоришь!

Я старался сохранять мирный тон:

— Асенька, я ничего не говорю — я просто перебираю все возможности, вплоть до самых маловероятных…

Но комплекс Кассандры уже овладел ею полностью:

— Дима, ты все рассуждаешь и взвешиваешь, а я и так, без рассуждений, знаю: придумай самую невероятную подлость — и в конце концов окажется, что это его рук дело! Ты ещё вспомнишь мои слова!

Я видел, что её прикручивает погода, а она этого не понимает, у неё сейчас все кругом негодяи и мерзавцы, ей в эту минуту что ни скажи, все не в струю, будет спорить до истерики — ладно, может, дело терпит, плевать, в конце концов, на всех Слонов на свете, если из-за них Аська вот-вот реветь начнет…

— Маленькая, успокойся. Я ведь с тобой не спорю — я советуюсь. Ты же видишь, я в одиночку ничего не стал предпринимать, прибежал с тобой обсудить. Знаю, что сам могу только логикой оперировать, ну так я же мужик, нам иначе не дано. Вспомни, я хоть раз когда-нибудь слово плохое сказал о женской интуиции? Я с твоим чутьем очень считаюсь… В общем, говори свое мнение, как скажешь, так и сделаем!

Положим, если б она совсем глупость спорола, я бы как-то спустил на тормозах, но до сих пор совсем глупостей я от неё не слышал. Даже в тот дурацкий вечер, когда она меня выгнала и черт знает что наговорила. Если не брать в расчет обычные крики в сердцах, остальное-то было не без смысла…

Не знаю, то ли мне удалось её убедить, что я не враг, то ли она себя сама взяла в руки, но ответила она довольно спокойно.

— Дима, твой Слон — гад и преступник, я ему не верю. Ему нельзя ни слова говорить. Допустим на минутку, что это он во всем виноват — мы же тогда подставим хорошего парня!

Она сделала драматическую паузу, я кивнул — если принимать во внимание невероятные вероятности, в таком рассуждении своя логика есть.

А мою Асю Георгиевну тем временем посетила новая мысль:

— И вообще, раз пошли убийства, надо быть вдвойне осторожными. Давай с этим надзирателем сами разберемся сперва!

У меня просто челюсть отвисла:

— И вот это ты называешь осторожностью?!

Но она уже загорелась своей идеей:

— А мы издали посмотрим! Андрюха третий день стул просиживает, пусть последит за этим Потаповым!

Я не знал, что и сказать. Господи, где же логика? Чужого парня ей жалко, а Андрюху не жалко? А нас самих? У Слона целая бригада, он им за риск платит, и побольше, наверное, чем мы Андрюхе… Я уже собирался ей все это выпалить — и вдруг прикусил язык.

Не понимаю, как мне это сразу в голову не пришло… Я ведь уже усек, что Слон регулярно получает из милиции свежую и полную информацию. И нетрудно догадаться, кто ему сведения поставляет, не случайно он нам двадцать пять тысяч заплатил за фамилию «Кучумов»… Сегодня Слон рассказал мне об аресте и допросе Джихангирова, даже о двух допросах, субботнем и вчерашнем — так почему же он ни словом не упомянул о смерти шофера?

Я хлопнул рукой по столу и встал:

— Все, Кассандра Георгиевна, уговорила! Как сказала, так и сделаем. Андрюша! Иди прогрей движок, нам с тобой надо смотаться на Каганово, к Школьнику!

В шестом уже часу зазвонил телефон. Ася сняла трубку, послушала, передала мне. Молодой голос прокричал с каким-то диковинным акцентом:

— Хелло, это мистер Колесников? Я вам привозить привет из Монтана, фром доктор Боб Скулер.

Не знаю, что за Скулера он приплел, но слово «Монтана» мы с Йосичем согласовали.

— Май адрес в Чураев есть Бестужев-Рюмин Стрит, намбер восемь! Вы меня узнать — май рост есть метр семьдесят восемь, размер пятьдесят четыре, олд сорок лет, волосы браун, глаза браун!

Я прокричал в ответ: «О’кей!» и улыбнулся. Ну конспиратор! Молодец пацан, все что надо доложил. Ну что ж, пошлем Андрюшу погулять на Бестужев-Рюмин Стрит. Что-то все наши дела вертятся вокруг Черной горы…

Ася вопросительно смотрела на меня. Я ей пересказал сообщение, потом спросил:

— Слушай, дорогая моя, ду ю спик инглиш?

— Дую, но слабо, — автоматически отозвалась она.

— С чего это вдруг он мне передал привет от какого-то Боба Скулера?

— Боба Скулера. — Она задумалась на миг. — А-а, это он перевел на английский Бориса Школьника!

И улыбнулась — в первый раз за этот день.

Глава 45 Я видела мэра!

Восемнадцатого с утра позвонила моя мамочка. В контору. Домой к Диме она что-то ни разу не звонила. Не знаю, то ли стеснялась, то ли демонстрировала так свое неодобрение. Грех мне на родителей жаловаться, но все же они люди другого поколения и к штампу в паспорте относятся серьезно. Допустим, я к нему тоже отношусь серьезно, потому и не тороплюсь, но для них брачное свидетельство — вроде пропуска в постель… Ладно, пусть это у нас с ними будет самое большое разногласие.

Мамин голос звучал на грани истерики:

— Асенька, ты должна повлиять на брата!

Я перевела дух — хорошо, значит, дома все в порядке, если у мамы истерика только по поводу Олега.

— Здравствуй, мамочка! Я сейчас повлияю. Только сначала скажи, как ваше здоровье.

И пока мама набирала воздуха, я добавила:

— Если можно, начни с себя. И папы.

В общем и целом дома было все в порядке. Мама очень переживала по случаю поломки антенны на крыше. Ее любимый сериал «Династия» целых два дня (подумать только!) был для неё недоступен. Я, правда, подумала, что нить сюжета мама все равно не потеряла… Папа работает. Как всегда. Зато Алька…

Если опустить подробности и эмоции, оказалось, что братец мой завел себе новую девушку. Беды в том особой вроде нет. Но вот сама эта… девушка! Тут мамочка долго и со вкусом рассказывала, как Алька с ней познакомился.

По соседству с нашим домом стоит двухэтажный магазин «Орбита». На втором этаже не знаю что сегодня, там раз в неделю меняются хозяева, а на первом — исключительно приличный гастроном. Вот во время каких-то предпраздничных закупок братец мой и познакомился с этой, извините за выражение, Анжелой. (Далее последовали мамочкины комментарии по поводу имени, впрочем, ей хватило совести не попрекать саму девушку, зато по родителям она прошлось вволю.) Все бы ничего, но Анжела работает продавцом в винном отделе. По словам мамочки, после «Муму» ни одной книжки не прочитала.

А вчера Алька привел её знакомиться (тут я про себя сказала: «Ого!»). Так эта красотка целый вечер ни о чем другом не говорила, кроме как о смерти мэра. И о том, что буквально за полчаса до аварии видела его живым и здоровым. Самое большое событие за всю прожитую жизнь.

Да, бедная моя мама! Она всех Алькиных подружек априори на дух не переносит. А тех, кто все-таки отваживается переступить порог нашего дома, проверяет на музыкальную культуру. А заодно на эрудицию вообще. Я уже и не помню, кто этот экзамен достойно выдерживал…

Но в данной ситуации воспоминания и иронические комментарии отступили на задний план — меня страшно заинтриговали слова «за полчаса до аварии» и очень захотелось лично пообщаться с этой самой Анжелой. Уж я-то знаю, что такое «полчаса», когда говорит женщина. Это может значить тридцать минут, два часа и тридцать минут, а то и пару суток…

Конечно, своих мыслей я маме пересказывать не стала. Я громогласно посочувствовала, я за компанию поохала, повозмущалась и только потом велела сей минут подать мне такого-сякого Олега к телефону. Однако вместо того, чтобы читать ему нотацию, как того хотела наша родительница, я с живейшим интересом расспросила братца о его новой пассии и между делом получила словесный портрет и особые приметы. Вот и чудненько, теперь смогу сама узнать, ни к кому не обращаясь.

— Алька, от тебя привет передать можно?

— Конечно. И скажи, что билеты на концерт я взял.

На том и распрощались, оба очень довольные. Я — тем, чтополучила пароль, братец — что обошлось без занудного полоскания мозгов.

Димка со вчерашнего дня ходил как в воду опущенный. Мне так хотелось его порадовать — но я боялась сглазить, а потому сухо и без всяких комментариев проинформировала:

— Дима, я уезжаю на час-полтора по семейным делам. Вернусь — расскажу.

Вэ-А кивнул. Вчерашние новости его просто оглушили, не могу даже понять, почему. Я-то всегда знала, что из себя представляет Слон. Когда все его вранье вылезло наружу, я, конечно, не радовалась — нам это разоблачение жизнь никак не облегчит. Но и разочарования не испытывала. Ничего хорошего я от Дубова не ожидала. А вот на Димку злилась. Поверил, как дурак, этому мерзавцу! Теперь сидит, посыпает голову пеплом. Переживает крушение своих дедуктивных построений! Ладно, может, научится немного разбираться в людях. Пора уже, большой мальчик…

Докипала я в тридцать седьмом автобусе, который по коммерческим ценам, но без пересадок и лишних остановок вез меня прямо к «Орбите». И только когда вышла на нашей остановке, сообразила, что можно было ведь на метро доехать до новой станции…

Да, гастроном стал ещё лучше. И богаче. А наверху-то и вовсе «Rowenta» и прочий «Philips». Где бы только денег взять, чтобы все это купить? И тут же вспомнила Димкин рассказ вчера за завтраком. Действительно, психология нищего…

Анжелу по Алькиному описанию я узнала сразу. Действительно брюнетка, действительно натуральная. Высокая, с маленькой родинкой над левым глазом.

Я подошла деловым шагом. Ослепительно-профессионально улыбнулась.

— Здравствуйте, Анжела! Я старшая сестра Олега. Вам от него привет.

— Ой, вы, наверное, Асенька?! Здрасьте! Ой, извините, Ася Георгиевна…

«Асенька»? Оказывается, братец ко мне прилично относится. Или это читательница «Муму» от себя, из вежливости, такую формулировку придумала? И тут же смущение разыграла?

Да нет, вряд ли, у неё же все на лице написано. Димке бы понравилось, он любит, когда лицо живое, современных девчонок ни в грош не ставит, все свою любимую цитату твердит: «как эта глупая луна на этом глупом небосклоне»… Нет, правда, внешне девочка приятная. И что только мама в ней некультурного нашла? Молоденькая, миленькая. Глазки улыбаются… А «Муму»… Ничего, молодая, успеет ещё и «Трех мушкетеров» прочитать.

Я решила, что буду к ней хорошо относиться. Что бы мама ни говорила. На неё ни одна девчонка не угодит, как же, охотницы за сыночком, бесценным сокровищем…

— Анжела, а что у вас вкусненького найти можно?

На лице рядом с хорошим отношением возникла профессиональная гордость.

— Десертные вина у нас прекрасные! Не какие-нибудь виноматериалы, настоящие. Может, чуточку дорогие… Зато качество! Вот «Черный доктор», вот «Мадера».

— Я такой и не видела раньше!

— Пятилетней выдержки. Очень мягкая.

У этой «мягкой» медалей было побольше, чем у нашего некогда любимого генерального секретаря. Да и цена показалась мне менее кусачей, чем остальные.

Тут Анжела перешла на полушепот.

— А у Насти во фруктовом отделе есть отличные персики… Без пуха. «Нектарины» называются. Очень вкусные. И к вину хорошо подходят.

Я повернулась — но вместо фруктового отдела увидела аптечный киоск.

— Настю вижу — но, по-моему, это не совсем фруктовый отдел…

— Ой, так вы ж не туда смотрите! — засмеялась Анжела. — Фрукты левее! А это не Настя, это Света. Она новенькая. Раньше другая девочка работала, Рита. Но та после гибели мэра уволилась…

Анжела всплеснула руками:

— Так это же она ему нитроглицерин продала! Ну, а как убился он, решила, что подсунула ему что-то не то…

— Так и мы все ей говорили. А она — «я его убила»… И прямо шестого заявление подала! Ну, сейчас желающих много, девятого уже Света вышла. Между прочим, с высшим образованием, фарминститут закончила!

— А почему она так решила — та, прежняя, Рита? Он что, принял и ему сразу плохо стало?

— Нет, конечно. Наоборот, по-моему. Зашел к нам пятого, за несколько минут до того, как «Время» началось… Вы не думайте, когда люди есть, мы в ящик не смотрим, но около восьми уже пусто…

— Ох и долгий же у вас рабочий день!

— И не говорите, Ася Георгиевна! Домой просто мертвая прихожу… Зато хоть платят прилично. Не то что в других местах. И потом, мы ведь по неделям работаем, неделю я — неделю Люба. Правда, когда у неё сессия, я её выручаю… Она умная, учится на журналистском факультете…

Самое время было пощупать её саму насчет умности, но тогда разговор совсем не туда уплыл бы. Надо быстренько возвращаться к теме.

— Так мы отвлеклись, что же Рита?

— А она уже закрывать собиралась. Но не каждый же день сам мэр приходит в магазин! Мы-то думали, им там все из спецраспределителя, а они сами и дороги в магазин не знают… Ну вот. Пришел он — и сразу к лотку. Нитроглицерин купил. А потом у Насти бутылочку минеральной львовской. Расплатился и сразу вышел.

— Так почему же Рита так беспокоится?

— А-а, так вы слушайте дальше! Он вышел, а мы сразу же к окнам выскочили… Сел Коваль в «Москвич» задрипанный…

— Нет! Еще почти полчаса, а может, и сорок минут простоял. Только потом поехал.

— Значит, отсиделся. Легче ему стало…

— И мы ей точно так же говорили. Но Ритка наоборот… Что от минералки ему могло потом хуже стать, голова заболит или закружится, а она не предупредила…

— Ну, я не знаю. Кажется, что лучше не минеральной, а чем-нибудь другим запивать… В общем, уволилась Ритка. А жалко. Хорошая девка была. И в лекарствах разбиралась. И нам советовала, что когда… Жалко…

Я стояла и думала. Наверное, лучше бы помолчать, но девочка должна почувствовать, что сыграла в жизни какую-то важную роль.

— Анжела! То, что ты рассказала, невероятно важно. Это может невинных людей спасти от тюрьмы, а виновных — посадить…

Я прикусила язык. «А тебя саму — отправить на тот свет». Вздохнула, продолжила:

— Скажи, Анжела, а ты сможешь все это, если понадобится, повторить в милиции и в суде?

— Ух ты, вот это да! Конечно смогу! Ася Георгиевна, а в суд что надевают?

— Анжелочка, в суд одеваются красиво, но строго, а макияж — самый легкий.

— Ага… — Взгляд уплыл в стену, уже перебирает свой гардероб.

— Только вот что: пока что не звони направо и налево, как видела мэра. И девчонкам скажи. Есть люди, которым это может не понравиться.

Взгляд вернулся ко мне не сразу, постепенно стал серьезным, потом растерянным:

— А я уже всем рассказала, кому могла. И девчонки…

Я улыбнулась. А чего ещё от них можно было ожидать? Странно даже, что эта история не дошла до меня и до милиции неделю назад. Да, теперь уже поздновато осторожничать. Ну что ж, надо хоть перебить настроение, чтобы не оставлять её в страхе.

— Рассказала — и рассказала, теперь уж что. Но если все знакомые знают, тогда не так страшно… Ладно, спасибо тебе, Анжела, за вино… Да, чуть не забыла, Алька просил передать, что билеты на концерт он взял.

— Ой, классно как! Спасибо. Заходите, Ася Георгиевна. Я вам ещё что-нибудь хорошее оставлю. А персики возьмите. Они дешевле винограда базарного! А вку-усные…

Я распрощалась с новой Алькиной подругой, персики, как она советовала, все же купила. И вернулась в офис. Все-таки не на метро, а на том же тридцать седьмом. Медленнее, зато к автобусу и от автобуса немножко меньше пешком идти.

Я ехала и испытывала смешанные чувства. Как любит повторять Надежда Пална, смешанные чувства — это когда твоя свекровь в твоем «жигуле» падает с обрыва. Я радовалась, что сниму у Колесникова камень с души и он сможет снова поверить в свои дедуктивные способности. Я злилась, что Слону, сволочи, снова удастся вывернуться. Но Арсланов, выходит, ещё больший подлец, своего собственного человека не пожалел подставить под суд за взятку, лишь бы у Слона вырвать кусок, этот несчастный рынок. И мэра убил, гад!

Но ничего, никуда он не денется! Пока есть на свете женщины, которые все видят и все знают, этим сволочам жизни не будет!

После моего рассказа Дима подхватился как ужаленный. Чуть не заплясал. Меня на руки схватил, завертел по офису.

— Аська, золото мое рыжее! Да ты понимаешь, что ты сделала?!

Еще бы я не понимала! Он что, совсем меня за дуру держит?

Я высвободилась, подбоченилась:

— Не вижу знаков признательности!

— Сейчас бегу за бутылкой!

— Ха! — сказала я доцентским словечком. — Бутылку я и сама привезла!

— Ладно. Будет тебе другой знак признательности. А сейчас вот что: сгони Шварца…

— Я уже сам согнался, — донеслось от двери, — вы так базлаете, что сейчас весь подъезд сбежится. Что тут у вас за радость, умер дедушка-миллионер в Америке?

Димка шевельнул бровью и сделал командирское лицо.

— Ася, ты садись за компьютер и срочно молоти отчет. Серега, ты стой у Золотой Леди за спиной, затаив дыхание, и смотри на экран, все узнаешь, а заодно укажешь на опечатки. А я звоню Слону.

Он вернулся через два часа. Гордый, слегка улыбающийся. Положил на стол конвертик.

— Это — знак признательности от Слона.

Я брезгливо отодвинула конвертик ногтем:

— Засунь его… в сейф.

— А вот это — от меня.

Я ойкнула и села. Он меня вообще-то баловал время от времени сюрпризами, но попроще…

— Димочка, так ты что, и в этом разбираешься?

— Откуда?! Зашел в магазин, говорю: «Шанель номер пять»! Запомнил по «Гиперболоиду инженера Гарина»… Ну, мне блондинка объяснила, что сегодня любимой женщине покупают номер двадцать один.

— Дим, но ведь дорого…

— А что делать? Заслужила! Ну посидим месяц на вермишели.

Борис Олегович прохаживался по холлу. Ковер приятно пружинил под ногами, и ноги ступали особенно упруго, и табак сегодня был особенно ароматен. Он поймал себя на том, что напевает неаполитанским голосом: «Весел я, меня пьянит свобода…»

Усмехнулся. Проговорил негромко:

— Анатолий, попросите ко мне Алексея.

Бригадир появился через полминуты. Молча застыл в двух шагах от двери.

— Алексей, будьте любезны, свяжитесь с Медведем. Передайте ему мою просьбу. Пусть он сделает вот что…

Глава 46 Все дороги ведут в гастроном

Да, насчет размера анонимный информатор промахнулся. Видать, сам был не шибко могучего сложения, а потому пятьдесят четвертый представлялся ему пределом возможностей. На самом деле этот Потапов едва вмещался в свой пятьдесят восьмой.

Впрочем, внес поправку в свои оценки Андрей, может, это он в телогрейке такой квадратный. Хотя и ниже телогрейки тоже… Это ж не дай Бог с таким врукопашную сойтись! Можно понять несчастных зэков, которые там в камере ничего не видели, не слышали. Да и морда тоже — только щенят толочь…

С самого утра надзиратель Потапов полез на крышу. Частный сектор, ничего не попишешь. Видать, не та все же фигура рядовой вертухай, чтобы ему наряд зэков присылали крышу чинить…

Последнюю неделю шли дожди, вчера слегка посыпал снежок, ночью выл ветер, грохотал железом, дребезжал стеклами — фронт проходил. А сегодня тихо с утра, солнышко, но холод почти зимний. Антициклон. Не соврала тетя Погода. Вот это фигура, не женщина — третий рейх! От Голландии до Волги заслоняет Европу телосложением…

Андрей покачал головой и добродушно выматерился.

Видно, вчерашним ветром Потапову расшевелило железо на крыше. То-то подался наверх с утра пораньше. А ничего кровельным молотком орудует, гнида. Мать твою, есть же ремесло в руках, на хрена тебе, суке, людей подушками душить?!

Сам Андрей, допустим, не первый год в этом мире крутится, наслушался всякого, да и насмотрелся такого, что по три дня кусок в глотку не лез. Но привычка не приходила и чувствительность не притуплялась. Покойный Иван Иваныч посмеивался: «Субтильная у тебя натура, Андрюша, как у барышни. А ты ведь мальчик, резвый и кудрявый… Не пора ли мужчиною быть?»

Кому он теперь оперы цитирует? Что не ангелам Господним, так это уж точно. Интересно, в пекле душа его тоже с дыркой во лбу ходит?

Андрея передернуло. До сих пор жутко, хоть уже четыре с половиной месяца прошло с того вечера. Тогда не столько от собственной раны сомлел, сколько от картины… Ладно, Иван Иваныч, пусть тебе земля пухом будет… Только навряд ли. Это под старость был ты мяконький да ласковый, а сколько до того из людей крови попил, небось, и Бог на небе не знает — и Богу нет хода в архивы КГБ, да и не все на бумагу попадало.

А сам? Да нет, сам пока ничего. Сперва просто баранку крутил — вообще разговора нет, дело честное и чистое. После стали к наружному наблюдению приспосабливать — тут погрязнее, но вовремя Колесников появился, с ним действительно по преступникам работали, чужие спальни через телевик снимать не приходилось…

Ты гляди, вдохновенно вертухай трудится, не видит ничего вокруг. Даже на собственную бабу ноль внимания — вон, вынырнула откуда-то сзади. Выходит, у него там вторая дверь — может, и дырка в заборе с проходом через соседский двор на параллельную улицу? Может и так, только вряд ли он ею часто пользуется, это если и есть, то на крайний случай, в частном секторе народ жлобоватый, вряд ли им понравится, чтоб чужой через двор шмыгал, хоть и сосед…

А баба — между нами, и смотреть не на что. Тощая, жилистая, черная… Давай-ка щелкнем пару раз, анфас и профиль, а вдруг он её куда-нибудь с поручением пошлет… Черт её знает, может, в молодости ещё была на что-то похожа, пока стервозность наружу не просочилась…

Минутку, куда это он рожу поворачивает? А-а, сосед окликнул, тоже на крыше сидит. У того дела похуже, кровля — шиферная плитка, в двух местах выдрало клочьями.

Ладно, сюда они не смотрят. А хоть бы и поглядели: сразу за углом какая-то фирма, на входе молодой облом в черном комбинезоне с нашивкой на плече, под деревом «БМВ», ещё три тачки на край тротуара колесами влезли. А я там не поместился, я в переулочке припарковался, шефа жду. Спинку откинул, валяюсь, дремлю — допустим, вчера всю ночь катались, сегодня добираю… Так, лежа, мне Потапова на крыше лучше видно.

Но вообще скуш-шное это занятие. Пойти, что ли, свечи почистить?

Вылез, поднял капот, повозился в движке для виду, взял старую свечу специально на такой случай лежит в тряпочке — присел на порожек открытой дверцы, начал драить контакты старым, советским ещё гривенником. Жалко машину выстуживать, но пускай видят, человек делом занят — если кому интересно. Чтоб не начали любопытством исходить: «Отчего ж это ты, касатик, тут прохлаждаешься?»

Поднялся, влез под капот, вроде, значит, ставлю свечу на место — а он все молотит по железу, фальцует… Закончил полосу, сел, раскинув ноги, закурил. Все-таки наверху ветерок есть, вон как дым уносит…

Так, внимание! Что-то он дернулся. Сел, пасть раскрыл. Ого, вот это глотка! Сюда слышно:

Да ну, не могут сейчас сорокалетнюю бабу Горпыной звать! Наверное, кликуха домашняя, нежное прозваньице придумал любящий супружник… Вышла из дому, задрала голову, что-то неслышное сказала. Потапов, судя по роже, матюгнулся, однако полез с крыши вниз. Так, засечем время — 9.52. И на всякий случай ремонт закруглим.

Андрей вернулся за баранку, завел двигатель, послушал — тикает как часики, движок у нас всегда в порядке, это снаружи окраска может быть не самая шикарная и там крыло неряшливо отрихтованное, зато движок, ходовая, тормоза — в идеале, и бензин только с заправки Саши Раппопорта, с гарантией, он марку держит, клиентура постоянная к нему через весь город ездит… Пусть минут десять ещё поработает на холостых, прогреется — вдруг придется резко стартовать. Звонок, видно, не пустяковый был, если мордатый с крыши вниз полез, Горпыне своей не доверил поговорить и передать. Может, сейчас побежит куда-то…

Нет, снова на крышу взобрался. Ладно, ещё книжечку почитаем. Колесников дал, «День триффидов» называется. С мыслью книжка. У нас бы так — развалить все к чертовой матери и начинать понемногу строить, только теперь с умом. Ну а почему «бы», так и происходит, и ослепляющей зеленой кометы не понадобилось, мы и без неё полжизни безглазыми прожили. Все как всегда у нас, половина задачи выполнена без задержек — развалили страну на хрен, это что, это мы запросто. А вот насчет построить с умом…

Поменять стоянку, что ли? Пожалуй, можно минут на десять отлучиться, хоть малую нужду справить. А если кто-то придет тем временем? А, авось не придет. Некоторые наблюдатели из самых старательных на такой случай с собой резиновую грелку возят, но это уж слишком. Противно. Да и по объекту видно, ничего чрезвычайного в ближайшее время у него не намечено, вон, теперь взялся подкрашивать кровлю. Правильно, погода подходящая…

Обернулся за двенадцать минут — ничего, все так же возится вертухай на крыше. Ну и ладушки, станем на прежнее место. Движению не мешаю, крышу видно, вход во двор видно и переднюю дверь — через палисадничек.

Без двадцати одиннадцать объекту, похоже, крыша надоела. Побросал инструменты на землю, с ведром в руке слез по лестнице, исчез в доме. А ещё через десять минут вышел из калитки и двинулся на уголочек, к Полтавской, и прямо к подземному переходу, он же — спуск в метро.

Я задергался. Бросать тачку, бежать за ним? Но тут же успокоился: вертухай вышел в полудомашнем виде. Не в телогрейке, правда, но куртка затерханная, и не брюки, а спортивные штаны. Вряд ли он в таком наряде далеко двинет. Я выдержал характер и через полминуты увидел его на другой стороне улицы — от перехода повернул направо, перебежал переулочек под носом у автобуса, а там уже зашел в гастроном.

Можно бы, конечно, и тут подождать, никуда не денется, скупится и пойдет обратно, но в нашем деле удачу приносит только дотошность. Я вырулил на Полтавскую, проскочил до ближайшего разворота, подъехал к гастроному и приткнулся за какой-то «пятеркой», такой же перекрашенной и видавшей виды, как мое «зубило».

Гастроном — это так, по привычке со старых времен, сейчас в этом магазине можно что хочешь купить: от немецкой спаржи и калифорнийского красного вина (не знаю, где его делали, на Саблинке или в Лознюках, но на обложке написано «калифорнийское» не нашими буквами) до угловой ванны и душевой будки с прозрачными стенками. «Джакуцци» называется. В ихних фильмах любят показывать, как в такой хреновине девушка моется.

Но Потапов сегодня пришел не за «Джакуцци», да и калифорнийским красным, по-видимому, не увлекался (здешнее население предпочитает домашнее сизое). Купил по-простому сосисок, кефира и теперь, похоже, выбирал печенье. Выбор, видно, был немалый, потому что стоял он перед кондитерским прилавком довольно долго. Интересно, Горпына ему велела или сам сластена?

Мне потаповская широкая спина в темно-зеленой куртке была хорошо видна. Надежная такая, неторопливая спина. Иногда другие покупатели на минутку заслоняли, но в это время по магазину крутились больше женщины, и такую спину они полностью заслонить не могли.

Пока Потапов решал кондитерские проблемы, возле него остановился ещё один покупатель. Мужчина. С такой же широкой спиной, такой же бычьей шеей, но более рослый. И молодой, судя по походке.

Чуть повернул голову, как вроде что-то сказал. Вертухай на него оглянулся, ответил. Поговорили, время от времени тыча пальцем в стеклянную витрину, — советовались друг с другом насчет печенья, что ли. Значит, все-таки жена велела печенья купить: был бы сам любитель, не нуждался бы в советах. Хотя, может, тот, рослый, совета спрашивал.

Наконец поручкались на прощание и разошлись в разные стороны, так ничего и не купив. Вот это уже поинтереснее…

Оба они мне были отлично видны — стекла в магазине большие, наклоненные вперед, солнечные лучи отражались очень удачно, вниз, и в объектив не лезли. На фотографиях наверняка получится не только кондитерский прилавок, но и цены можно будет прочитать…

Я успел сделать уже несколько снимков двух широченных спин, а потом тот, что помоложе, повернулся и пошел к выходу. Я машинально щелкнул затвором — и чуть не выронил «Зенит».

В глазах ещё стояло увеличенное телеобъективом лицо в видоискателе спокойное, серьезное лицо бригадира Алексея!

Ничего себе, сказал я себе…

Е-мое, это же я прямо за его «пятеркой» стою!

Руки тряслись, пришлось на себя гавкнуть. Включил зажигание, оглянулся, сдал назад, переключился на первую и спокойненько, не торопясь, дотянул до переулка — а там резво дальше, снова направо, ещё раз, перескочил Полтавскую и тормознул у телефона-автомата.

Ответил Колесников, и я доложил, что так мол и так, с другом нашим виделся, но пришлось подождать, пока он поговорит с одним человеком, вообще-то знакомым, просто неловко было в чужой разговор встревать, да вы его тоже знаете, здоровенный такой, на вишневой «пятерке» ездит.

Вадим Андреич с ходу просек:

— Погоди-погоди, это ты кого имеешь в виду? Бригадира могильщиков, что ли?

Я подтвердил, он отозвался: «Ага… ага…», а после велел мне дальше все покупать по списку. То есть продолжать наблюдение за надзирателем Потаповым, а на Алексея не отвлекаться.

Я повесил трубку, закурил, поглядел в спину вертухаю — он со своим кефиром и сосисками как раз протопал мимо телефонной будки — и пошел обратно в машину.

Временами удивляет меня Колесников. Не то он вообще такой невозмутимый, не то просто по телефону не хотел бурно реагировать… Не то моя сенсационная новость оказалась для него меньшим сюрпризом, чем для меня.

Бригадир Алексей появился у нас днем. По-моему, около двенадцати. Конечно, после Андрюшиного сообщения я смотрела на него во все глаза. Не могу сказать, что лицо у него было смущенное или виноватое — и с чего бы? Но все равно мне оно показалось совершенно «не таким.»

— Анна Георгиевна! Вадим Андреич передал Борису Олеговичу результаты компьютерного моделирования. Борис Олегович поручил мне разобраться и доложить. В общем и целом я понял. Но по некоторым пунктам нужны разъяснения. Тем более, в компьютерных делах я не силен.

— Увы, Алексей, на этом уровне я тоже не сильна. Если не возражаете, передам вас нашему специалисту. Зовут его Сергей Леонидович.

Я свято блюла принятое у Слона подчеркнуто вежливое обращение. Хотя, думаю, Сережу такое «выканье» собьет с толку. Ничего, потерпит. Пусть привыкает к разнообразию стилей и учится видеть содержание за формой.

— Какие же возражения! Наоборот — только от специалиста и можно чему-то научиться.

С некоторых пор Алексей со мной уважительно любезен и даже, по его меркам, многословен.

Я отвела его к Сереже в комнату, Шварц вызвал из памяти ту программу, а бригадир вытащил список вопросов — и началось.

Вот кто работает педантично! Списочек не в один десяток пунктов, похоже. Спросит Алексей, выслушает ответ, разберется, переспросит, что не понял, после все старательно записывает. Почерк мелкий-мелкий, строчки ровные, аккуратные. Издали — как будто азбука Морзе. Точки — тире точки…

Я их оставила и вернулась к своим баранам, пардон, законам.

Через открытую дверь мне было слышно Серегу — бубнит басом, как в бочку. Объясняет добросовестно и терпеливо, напрактиковался на частных заказчиках. Иногда, правда, он сам путался и бежал к Вэ-А. Тот трудился за своим столом, не поднимая головы. Только периодически вперял взгляд в окно. Там на редком теперь солнышке ссорились две собаки. Их диалог временами был таким громким, что вырывал моего господина из глубины раздумий.

Я его творческие родовые муки могла наблюдать, потому что время от времени на цыпочках покидала приемную, заглядывала то в «компьютерную залу», то в «кабинет» пана директора — держала нос на пульсе. А что касается собачьей дискуссии, то она и до меня иногда долетала: у нас уже топили (!), так что днем форточки можно было держать открытыми.

Около половины второго вдруг позвонили в дверь — чужим звонком. Я удивилась, насторожилась, на всякий случай дала Шварцу сигнал (стукнула кулаком в стенку), чтобы убрал с экрана лишнее, — мало ли кто там заявился?

Но это оказались сантехники. Первый раз я их увидела за все месяцы, что тут квартируем. А на черта они нам нужны, когда Димка на все руки мастер. Я им говорю, не вызывали, мол, а они объясняют, что пришли проверить батареи, нет ли где воздушной пробки, все ли секции прогреваются.

На разговор вышел Димыч, послушал, кивнул, говорит: «Конечно, ребята, смотрите». Провел их по комнатам, они все прощупали, все их как будто устроило. Только в Сережкиной «зале» задержались подольше — им показалось на ощупь, что крайние секции радиатора холоднее. Господа сантехники принялись лупить по батарее молотком, Колесников заорал: «Эй ребята, полегче!» Они поворчали, после решили, что все же пробки нет и посоветовали как следует заклеить окно, даже предложили свои услуги за скромное вознаграждение.

Когда Колесников их выпроводил, бригадир Алексей небрежным таким тоном поинтересовался, знаем ли мы этих ребят. Мы переглянулись, я двинулась к Ильинишне за агентурными данными — и увидела сантехников перед её дверью.

Минут через сорок они протопали вниз по лестнице (мне в приемной отлично слышно через стенку), и я снова поднялась на второй этаж.

Ильинишна в допотопном тренировочном костюмчике с кустарно накрашенным на груди трилистником и надписью «ADIDAS» (она мне когда-то объяснила с улыбкой, что это Резник развлекался) вытирала в коридоре пол после гостей. У неё они тоже все проверяли и, татары чертовы, в двух местах отбили краску на батарее.

— Почему татары? — удивилась я.

— А ты что, не заметила? Они между собой на каком-то незнакомом языке орали.

— А вы их вообще знаете? — насторожилась я.

— По-моему, новые, Данилыча я знала… Но и этих уже видела во дворе несколько раз. А что тебя так волнует?

— Да мало ли… Все-таки фирма, документы, а иногда и деньги бывают, когда зарплату выдаем…

— О-ой, сколько там той зарплаты на четверых! Станет кто-то из-за такой мелочи суетиться…

Весь этот разговор я господам мужикам и воспроизвела, они покивали и снова взялись за работу.

Дело близилось к трем, когда Алексей получил ответы на все вопросы и оставил Шварца в покое. Мы с Димой тоже заканчивали работу.

Выпить кофе с нами Алексей отказался. Извинился, что торопится, и ушел.

Тогда Дима встал, сделал таинственное лицо и набрал номер.

— Привет, старик! Это я. Голос не забыл еще?

Судя по звукам, которые доносились из трубки, абонент не только не забыл голос моего господина, но и горел желанием пообщаться.

— Хорошо. Когда тебя можно застать. Годится. Адрес старый, догадываюсь, раз я тебя по этому номеру застал? Ну лады, до встречи.

Я сделала вопросительные глаза. Но грубиян Димка все с тем же непроницаемым видом ответил:

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Глава 47 Жертва пешки за слона

Борис Олегович местом сегодняшнего разговора с Кучумовым выбрал снова «Ваську Буслая». «В прошлый раз господин полковник пытался заставить меня здесь, извините, сопли утирать под семгу и „бифитер“. Ничего, сегодня сам утрется. Под ту же рыбку и тот же джин».

Предупреждать Кучумова о месте встречи Дубов не стал, тот сел в машину чуть ли не в спортивном костюме и, увидев, где Антон остановил «вольво», изрядно надулся.

Борис Олегович, проходя мимо мэтра, бросил:

Заняли тот же столик, так же пристроились по соседству охранники. Через минуту засуетился официант — хозяин для поддержания имиджа звал их на немецкий лад «кельнерами». Слон с разговором не спешил, растягивал удовольствие.

Кучумов томился — видел по сотне мелких признаков, что собеседника распирает какое-то подленькое мелкое злорадство. Наконец, где-то уже за котлетками «де-воляй» — что он в них такого нашел? — Дубов небрежно заметил:

— Слабовато все-таки ваш угрозыск работает. Девятнадцатое сегодня, две недели уже, а до сих пор не сумели найти свидетелей…

— Свидетелей чего? — нейтральным тоном поинтересовался полковник.

— Свидетелей последнего часа жизни Александра НиколаевичаКоваля, — со своей дешевой театральностью ответил Дубов.

— Ну почему же, — возразил Кучумов с обезоруживающей мягкостью, задержанный нами господин Джихангиров Феликс Рустамович, директор акционерного общества «Меценат», внес в этот вопрос полную ясность.

— Позволю себе освежить вашу память, — отвечал Борис Олегович сладчайшим голосом, — господин Джихангиров Феликс Рустамович задержан «вами» на основании данных, полученных «нами.» Господин директор акционерного общества «Меценат» вам нагло врет, а вы без всякой проверки принимаете его слова за чистую монету — только потому, что такие показания работают на угодную вам, милейший Дмитрий Николаевич, версию… с позволения сказать. Я с первого дня твержу вам: Арсланов, Арсланов — а вы хватаетесь за любую соломинку, лишь бы не согласиться со мной! Ваши ручные эксперты проводят экспертизу — вы с триумфальными криками объявляете «несчастный случай» и тут же кидаетесь обыскивать мою станцию обслуживания…

Дубов умолк на секунду, приподнял рюмку со словом «прозит», выбранным, видимо, под влиянием тевтонско-псковской атмосферы заведения, отпил глоток.

— Стыдно и неосторожно, Дмитрий Николаевич, считать противника дураком. А я ведь вам, избави Бог, не противник, напротив, надежнейший союзник…

Кучумов тоже отпил глоток, крякнул, но совпало это с последними словами Дубова, а потому прозвучало двусмысленно. Борис Олегович ухмыльнулся про себя, но продолжил как ни в чем не бывало:

— Неужели вы полагали, что я, задумав такую операцию, оставил бы вещественные следы? Несолидно… Ваши же службы вам приносят свидетельства: кавказские люди отслеживают перемещения мэра, кавказские люди экспериментируют, отрабатывая технологию уничтожения «Москвича» и его пассажира, — а вы ничего не видите и не слышите! Но вот к вам в руки попадает болтун Джихангиров — и вы в восторге! Скажите, многоуважаемый Дмитрий Николаевич, чем вас так пленил господин Арсланов? — Таким патетическим вопросом завершил свой монолог Борис Олегович.

Полковника мало тронула патетика Слона, он парировал спокойно и рассудительно:

— Кавказцы следили за перемещениями мэра, но теперь, когда мы знаем, как важно для них было его здоровье и благополучное пребывание на посту, этому можно не удивляться. Кавказцы разбили серый «Москвич» — но картина ДТП настолько отличается от катастрофы, что я готов скорее поверить в идиотское объяснение, данное шофером Костылиным. Оно полностью соответствует тамошней ментальности: есть у тебя деньги — значит, все дозволено. Как-то я отдыхал в Батуми, и один местный автомобилист мне между прочим сообщил, что если у водителя отобрали права за управление в нетрезвом виде, то выкупить их стоит шестьсот рублей. Когда же я начал возмущаться жадностью местных автоинспекторов, он пожал плечами и ответствовал: «Так у кого нету шестьсот рублей выкупить свои права, тот не ездит пьяный за рулем!»

Борис Олегович дернул щекой:

А полковник, придав голосу серьезность и увесистость, говорил теперь, словно забивал гвозди:

— Показания директора «Мецената» расставили все по своим местам. Ответили на все вопросы. Ваша версия о виновности Арсланова в смерти мэра полностью опровергнута. Сейчас мы, так сказать, подчищаем мелкие детали следствия. Думаю, — заключил он снисходительным тоном, — в конце концов подтвердится предположение о несчастном случае… — Он отпил ещё глоток джина и добавил самым незаинтересованным тоном: — Если, конечно, какие-то вновь вскрывшиеся обстоятельства не прольют на аварию неожиданный свет…

Дубов задумчиво выбрал ломтик картофеля фри, наколол на вилку, прожевал.

— Действительно, показания господина «Мецената» рассеивают все ваши сомнения — кроме совершенно необъяснимого психического вывиха, который якобы заставил покойного Сашу Коваля отказаться от крайне прибыльного для города проекта ради несчастных пяти тысяч долларов.

— Восьми, — поправил полковник, — плюс регулярные полпроцента от доходов нового рынка…

Ну что ж, господин Кучумов отстоял свою позицию, отмел все возражения, господин Кучумов празднует победу, он так высоко поднялся в своем триумфальном полете — пора. Чем выше взлетишь, тем больней падать.

— Ладно, Дмитрий Николаич, — проговорил Дубов, — не нам с вами решать психологические этюды, пусть этим занимаются адвокаты. Вы лучше взгляните-ка на «документы».

Он аккуратно, двумя руками, положил на стол папочку, где находилась копия отчета Анны Георгиевны, дополненная заверенными у нотариуса собственноручными показаниями Анжелы, Насти и Риты. Прекрасно поработали сегодня Лера и Александр! Да, опыт в сотый раз подтверждает: прав был Рокфеллер, надо держать умных, инициативных и добросовестных работников, и любые затраты на заработную плату окупятся стократ. Собственно, то же самое говорил Вождь и Учитель: «Кадры решают все». Правда, он чрезмерно ценил преданность и расплачивался за неё крохами собственной власти. Вот в этом была его ошибка, расплачиваться можно деньгами, привилегиями — но не властью…

— Это… — начал Кучумов внезапно охрипшим голосом.

— Это — абсолютно достоверные документы, которые не оставляют камня на камне от всех ваших психологических построений. — Теперь уже Дубов забивал гвозди в крышку гроба. — Александр Николаич ушел от матушки, чувствуя себя неважно. По дороге ему стало ещё хуже, он не решился ехать домой, свернул на Проспект, к известному ему магазину с аптечными товарами. Он купил нитроглицерин, принял его и ждал в машине, пока подействует лекарство. А после этого тронулся в дальнейший путь, столь трагически прервавшийся…

Голос Дубова дрогнул, но драматическая пауза не затянулась сверх необходимого.

— Обратите внимание на показания продавщиц: они видели его в машине одного, они заметили время, когда он пришел в магазин, запомнили, как долго стоял на месте. У него просто не было времени встретиться с вашим коронным свидетелем Джихангировым! Ваш коронный свидетель нагло врет: не было встречи, не было взятки, а подпись Александра Николаича подделана, как и говорит ваша собственная экспертиза! Ergo: у господина Арсланова на самом деле был серьезнейший мотив для ликвидации мэра, он действительно следил за перемещениями мэра, он действительно отрабатывал операцию по уничтожению мэра — и в конце концов её осуществил!

Борис Олегович налил себе «боржоми», жадно выпил.

— А показания директора «Мецената» — это домашняя заготовка, тщательно продуманный хитрый ход — жертва пешки за слона!

Дубов успел отшлифовать и уточнить фразу, которую ненароком обронил в давешнем разговоре с Колесниковым, и окончательной формулировкой был доволен.

— Да-да, этот щенок Джихангиров добровольно признается во взятке, получает какой-то пустяковый срок, за который наверняка будет вознагражден сторицей, зато господин Арсланов добывает желанный и лакомый кусок, он очищен от всех подозрений, напротив, набрасывает подозрения на своего конкурента… А точнее говоря — на единственную силу, которая не дает ему превратить город в свое монопольное владение!

Борис Олегович сцепил зубы, покатал желваки, побарабанил пальцами по столу. Конечно, в его горячности была известная доля наигрыша, но под конец он распалился на самом деле, а это недопустимо. Такие беседы надо вести с холодной головой. Он взял себя в руки и переключил разговор в нужное русло.

— Не стану лишний раз напоминать, что этих свидетелей должны были найти вы, а не я — и вы бы их нашли, если бы не были так ослеплены предубеждением против меня… Да, я не ангел — но я не стал бы резать собственными руками гусыню, которая несет золотые яйца!

Кучумов тоже налил себе воды, молча выпил.

А Дубов продолжал, теперь уже более миролюбивым тоном:

— Любезный Дмитрий Николаич, я прекрасно понимаю ваше… э-э… не самое теплое отношение ко мне. Вы испытываете чувства молодого человека, который обрюхатил девицу и вынужден был на ней жениться, дабы не пойти под суд за изнасилование. Прямо скажем, поводов для любви такая ситуация не дает. Но, может быть, молодому человеку стоит присмотреться? Может быть, судьба послала ему не такую уж плохую супругу, и с ней удастся прожить долгую и счастливую жизнь? Подумайте, Дмитрий Николаевич, стоит ли нам конфликтовать? Ваши детишки, при всей их опрометчивости, находятся на воле и благоденствуют. Вы сами никак не пострадали, и я не требую от вас ничего чрезмерного, кроме… э-э… обмена мыслями на интересующие нас обоих темы… Не надо. Не надо сию минуту ничего говорить. Сейчас мы с вами выпьем кофе, вы возьмете эту папочку, передадите её следователю — и господин Джихангиров расколется, смею вас заверить.

На обратном пути Дубов вел самые отвлеченные разговоры — почему-то вдруг принялся рассуждать о сравнительных достоинствах вина из винограда «изабелла», выращенного в Крыму и здесь, в Чураеве. Великодушно отдавая предпочтение винограду крымскому, он, тем не менее, находил определенные интересные особенности в букете местной «изабеллы», некую пикантную терпкость, и все обещал Дмитрию Николаевичу дать продегустировать напиток собственного изготовления из собственноручно выращенного на личном приусадебном участке винограда. И только уже высадив полковника в разумной близости от дома (хоть и не внаглую напротив подъезда), Борис Олегович заметил вместо прощания:

— Кстати, вы этого «Мецената» убрали бы из СИЗО от греха подальше, пока не придушили его там, как шофера Иванова… Есть же у вас, наверное, какие-то камеры прямо в Управлении, а?

«Вольво» исчез вдали, Дмитрий Николаич, угревшийся в теплой машине, шагал к дому, ежась от первого в эту осень морозца, и думал: «Как же он узнал? Я же ему, подонку, ни словечком не упомянул… Неужели и здесь сработала Валькина подруга подколодная, Иващенко? Ох, не зря дергался Манохин… До чего же тварь опасная!»

И вся кипевшая в нем бессильная ненависть против Слона вдруг прорвалась, найдя себе новое русло.

Глава 48 Подписка о невыезде

Уже под утро, в пятом часу, по коридорам СИЗО разнесся душераздирающий вопль. За первым воплем последовал второй, третий, крики разбудили арестантов, они тоже начали орать и стучать кружками в двери. Надзиратели бросились наводить порядок.

Первым добрался до источника шума надзиратель Потапов. Истошные вопли неслись из одиночной камеры, которую занимал подследственный Джихангиров (кто-то на воле нажал на нужные рычажки, смазал нужные шестеренки, и директор «Мецената» оказался в покое и относительном уюте, без подозрительных соседей). Потапов открыл глазок, посветил внутрь мощным фонариком.

Арестант сидел на койке, подтянув под себя ноги и кутаясь в серое байковое одеяло. Когда луч ударил в глаза, он зажмурился, умолк, но рот не закрыл.

— Чего орешь? — рявкнул Потапов.

— На меня напали! — ответил заключенный дрожащим голосом.

Потапов подергал ручку — дверь была заперта, как положено; обвел камеру лучом, сколько достал, — пусто.

— Сиди, не ори… Щас…

Потапов дал сигнал — два коротких свистка, через минуту подоспел Косолапов, старший по этажу.

— Подследственный Джихангиров заявляет, что на него напали. Приснилось, наверно. Дверь заперта, в камере вроде пусто.

Потапов, погремев ключами, открыл дверь, осмотрел тесную клетушку, посветил под койку.

— Не иначе приблазнилось ему, — бросил через плечо.

Теперь внутрь вошел и Косолапов. Глянул на заключенного, тот как будто постепенно приходил в себя.

— Я спал… Потом меня разбудил шум, как будто замок щелкнул… Я не сразу проснулся, но тут кто-то потащил из-под головы подушку — и я закричал… Он исчез и дверь стукнула… и замок снова…

— А кто «он» — ты видел?

Заключенный помотал головой.

— Не знаю… со сна… Большой… Темный…

Надзиратели переглянулись, покивали. Обычная паника спросонья, тем более, после истории с шофером.

— Спи дальше, то тебе приснилось, — сказал Косолапов и двинулся на выход.

— Не-ет! — завопил подследственный. — Не оставляйте меня тут! Заберите с собой! Куда угодно! Я один не останусь!

— Ты гляди, нежный какой, — проворчал Потапов, запирая дверь. — То ему изолированную квартиру, то один не хочет!

— Заберите меня отсюда! — неслось из камеры. — На допрос! Хочу на допрос!

— Ладно, будет тебе допрос… Подождешь, в пять утра следователя будить не станем…

Тем не менее Косолапов доложил по команде, дежурный по СИЗО перезвонил дежурному по Управлению, и в восемь часов невыспавшийся, небритый и все ещё напуганный директор уже сидел в коридоре у двери Казьмина.

Однако ему пришлось дожидаться. Капитана прямо на входе перехватил помдежурного и велел немедленно прибыть к первому заму. Илья Трофимович поднялся на второй этаж, зашел в приемную, Лидия Макаровна, секретарша, увидев его, нажала кнопку, сказала:

— Дмитрий Николаевич, к вам капитан Казьмин.

Из динамика донеслось:

Капитан вошел, козырнул, доложился, полковник нетерпеливо показал ему на стул для посетителей и вручил несколько сколотых листков.

— Просмотри внимательно, капитан.

Илья Трофимович прочитал первый отчет, показания свидетелей бегло просмотрел, поднял на Кучумова глаза:

— Выходит, брешет директор?

— Врет, сволочь, как сивый мерин. Он там тебя уже должен дожидаться, сам на допрос запросился с ночи… Прижми его, прощелыгу, все вытряси.

— А откуда бумаги?

Кучумов понимал, что опытный Казьмин сразу обратит внимание на нестандартные документы, но объяснять не стал. Буркнул только:

— Работают люди… Как видишь, лучше нас с тобой работают. Ладно, иди.

Казьмин прошел к себе в кабинет, на ходу мазнул взглядом по физиономии подследственного — ты гляди, сегодня уже не такой красавчик! — плотно закрыл за собой дверь, позвонил дежурному.

— Казьмин говорит. Слушай, как тут у меня оказался подследственный Джихангиров?

Дежурный порылся в записях, сказал:

— Из СИЗО позвонили, дескать, просится на допрос.

Капитан ещё раз прочитал бумаги, подумал, глядя в стенку, наконец открыл дверь, сказал:

Прошел на свое место, достал бланк допроса, заполнил первые строчки, наконец поднял глаза:

— Вы, гражданин Джихангиров, просились на допрос. Я вас слушаю.

— На меня напали ночью в камере! — Дергаясь и подскакивая на стуле, Феликс Рустамович подробно описал пережитые ужасы.

Казьмин выслушал, ничего не записывая, разочарованно вздохнул:

— Так с этим не ко мне, я в СИЗО не командую. Отправляйтесь обратно в камеру, потребуйте бумагу и письменные принадлежности, напишите жалобу на имя прокурора. Рассмотрят, примут меры.

— Да?! А меня пока придушат, как шофера!

Капитан сделал удивленное лицо, спросил, про какого шофера речь. Джихангиров снова раскричался, мол, нечего ему лапшу на уши вешать, вся тюрьма знает, весь город знает о задушенном шофере…

— А-а, вот вы о чем… Так чего вы опасаетесь? Вы что, не все ещё рассказали, что-то настолько важное знаете, что вас захотят ликвидировать, лишь бы не проболтались?

— Все рассказал! — возмущенно запротестовал Феликс Рустамович. — Я вам сразу всю правду рассказал, мне скрывать нечего, но почему же меня хотели убить, и не на улице, в темном переулке, а у вас в тюрьме?

— Это, конечно, вопрос серьезный, но пока мы его оставим в стороне. Больше показать ничего не желаете. Тогда у меня к вам есть вопросы.

Капитан вытащил из сейфа дело, полистал, нашел нужный протокол.

— Вы показали, что пятого ноября в восемь тридцать вечера встретились с гражданином Ковалем возле Пушки и в течение десяти или пятнадцати минут беседовали о даче дополнительной взятки в размере трех тысяч долларов… То есть, пребывали вместе с ним в районе памятника на углу Проспекта Независимости и улицы Освобождения от 20.30 до 20.40 или 20.45. Это правда?

— Конечно, здоровьем матери клянусь!

— Вы, гражданин Джихангиров, шестнадцатого на допросе тоже здоровьем матери клялись — а соврали. Не видели вы мэра пятого ноября в это время! Вот у меня показания трех незаинтересованных свидетелей, которые в один голос утверждают, что в тот вечер гражданин Коваль с 19.55 и минимум до 20.40 находился в другом месте, сидел в своем автомобиле один и ни с кем не разговаривал.

Казьмин театрально развел руками:

— А им-то зачем врать? Им не надо оправдываться за поддельную подпись мэра. Это вам надо. И, я так думаю, не вам одному, раз вас даже в следственном изоляторе достали и пытались отправить на тот свет. Что-то, значит, вы опасное знаете… Не представляете, о чем может идти речь?

— Ничего не знаю, все уже рассказал!

Капитан разочарованно вздохнул:

— Да-а… Жалко, что не можете сейчас вспомнить ничего важного… Ну ладно, отправляйтесь обратно в камеру, подумайте хорошо, может, вспомните все-таки…

Джихангиров вскочил, конвоир привычным движением вернул его на стул.

— Гражданин капитан! Там меня точно убьют! Спросите ещечто-нибудь, может вспомню, только не отправляйте обратно.

Капитан сделал скучающее лицо, полистал дело, поскреб в затылке.

— Ну так что, видели вы мэра пятого ноября или не видели?

Джихангиров ссутулился, выдавил из себя:

— Ну вот, давно бы так… Тогда у меня вот какая картина складывается: гражданин Коваль вам позвонил насчет дополнительных трех тысяч, вы обещали принести, но сами решили не платить. Вместо этого проследили за ним, дождались, пока он тронется от магазина, перекрыли дорогу КрАЗом, все время держались впереди, а на закрытом повороте, заметив встречный самосвал, резко тормознули и тем вынудили Коваля, который держался слишком близко, пойти на обгон… В результате произошло столкновение и мэр погиб.

— Гражданин капитан, здоровьем… Честное слово, ничего такого не было! Какой КрАЗ, о чем вы говорите, я не умею ездить на КрАЗе! Меня вообще в тот вечер на Проспекте не было, спросите у жены, у детей!

— Так и запишем: вечером 5 ноября на Проспект Независимости не приезжал… А что же вы — вам мэр свидание назначает, а вы даже не являетесь? Или знали, что нет смысла являться, все равно его убьют, а? Может, из-за того вас и доставали в камере, что вы знали о готовящемся убийстве?

Джихангиров понемногу терял соображение. Раз за разом повторяющиеся обвинения то в убийстве, то в сообщничестве сводили его с ума.

— Я не пойму, о чем вы спрашиваете…

— Я спрашиваю, почему не поехали на свидание с мэром?

— Не было никакого свидания, не звонил мне мэр!

— Вот как? — удивился капитан. — А что ж вы вводите следствие в заблуждение? Может, вы вообще все врете? Может, вы и одиннадцатого сентября с мэром не встречались?

— Какого одиннадцатого сентября? Я вообще никогда с мэром не встречался!

Капитан качнул головой, вздохнул:

— Так и запишем, одиннадцатого сентября вы с мэром не встречались и вообще никогда не встречались… Ладно, следующий вопрос: знаком ли вам Сослан Кантемирович Дигоев?

Джихангиров захлопал глазами:

— Какой Дигоев? Не помню…

— А я вам напомню: студент-художник из Владикавказа, получает стипендию от фонда АО «Меценат»…

— А-а… Так я их не знаю, этим директор фонда занимается, Овсепян Сусанна Назаровна.

— Значит, это она по вашему указанию поручила Дигоеву следить за перемещениями мэра с целью подготовки его убийства?

Джихангиров снова дернулся:

— Ну какое убийство, ну что вы такое говорите?!

— Значит, не по вашему указанию? А по чьему?

— У неё самой спросите, я не знаю вообще, о чем вы спрашиваете!

— Может, вы и Костылина Валерия Семеновича из Гагры не знаете? И не привлекали его для репетиции убийства?

Джихангиров ошарашенно пялился на капитана:

— Какой Костылин, какая репетиция.

— И Ричарда вы не знаете?

Феликс Рустамович чуть оживился:

— Ричарда знаю, Амбарцумов фамилия, в оперном театре на флейте играет. Другого Ричарда знаю, Погосяна, на лесоскладе работает, мы через него всегда лесоматериалы достаем… Ричард Львиное Сердце знаю, король…

«Так-так, — отметил про себя капитан, — ты уже резвишься? А мы тебе ещё вопросик…»

— Сейчас, я ваши ответы запишу… Погосян… на флейте…

— Извиняюсь, гражданин капитан, Амбарцумов на флейте…

— Как? А-а, это я перепутал… Ну хорошо, а вот тут выше мы записали, что одиннадцатого сентября вы с мэром не встречались — правильно?

Джихангиров насторожился, но как будто это действительно были его слова… Осторожно кивнул:

— Наверное, правильно, раз вы записали…

Капитан сделал дурацкое растерянное лицо:

— А как же вы тогда получили одиннадцатого сентября подпись мэра на решении о землеотводе? Которую он у вас на глазах написал дрожащей рукой, потому что глотал валидол?

Джихангиров молчал. Даже на валидол вместо нитроглицерина не отреагировал.

— Я так понимаю, не получали вы эту подпись?

Подследственный кивнул, не поднимая головы.

— В таком случае, гражданин Джихангиров, где вы взяли вот этот документ с поддельной подписью мэра Коваля?

Джихангиров долго молчал, наконец выдавил:

— Мне этот документ дал Руслан…

— Кто такой Руслан?

— Руслан? — недоуменно переспросил Джихангиров. — Кто же Руслана не знает?

— Я не знаю. Кто такой Руслан?

— Арсланов! Арсланов Алан Александрович, такого знаете?!

— Вроде слышал где-то, — невнятно бормотал капитан, торопливо записывая показания. — А сказочку про взятки сами придумали или тоже Руслан подсказал?

Джихангиров молча кивнул.

— Вслух говорите! — рявкнул капитан.

— Да, гражданин Арсланов мне подсказал, что надо говорить, если будут допрашивать.

— На праздник, седьмого ноября.

— У него дома, в Ерофеевке… я заехал поздравить…

Капитан трудолюбиво писал. Просмотрел протокол, велел допрашиваемому внимательно прочитать, расписаться на каждой странице, а в конце протокола написать: «С моих слов записано верно», потом расписаться и после подписи написать разборчиво фамилию, имя, отчество и сегодняшнее число.

Джихангиров сидел в коридоре рядом с конвоиром, неловко перекладывал с места на место скованные руки и мучился мыслями. Капитан куда-то убежал с какими-то бумагами, велел ждать. Наверное, сейчас решают, когда отдавать под суд. Ничего, Руслан же обещал помочь — адвоката лучшего, семье деньги, заботу… А как в лагере будет. Он говорил, везде есть свои люди, самое большее — полтора года… Это… это пятьсот сорок восемь дней… и ночей… и каждую ночь лежать и ждать, как сегодня. Но Руслан же обещал…

В конце коридора появился капитан, приблизился торопливой походкой, сказал конвоиру:

Пробежал на место, сел, начал раскладывать бумаги, потом, словно вдруг вспомнил, поднял голову:

— Наручники можно снять, сержант. И свободны, возвращайтесь на место службы…

Джихангиров ничего не понимал.

— Ну так, гражданин Джихангиров Феликс Рустамович… Доложил я руководству, что теперь ваши показания не противоречат материалам следствия. Подозрение в причастности к убийству с вас снято, дача взятки места не имела… Конечно, остается ответственность за дачу ложных показаний, но по этой статье предварительное содержание под стражей не требуется, в связи с чем вам изменена мера пресечения. Вы освобождаетесь с обязательством явиться по первому требованию следствия, прокуратуры или суда. Покидать город вам не разрешено. Распишитесь на подписке о невыезде… Так, вот ваши документы, часы, деньги… В СИЗО какие-нибудь вещи остались?

— А-а, — отмахнулся Феликс Рустамович, — не такие вещи, чтобы за ними туда ездить… — Его передернуло.

— Ну как хотите. Вот вам пропуск на выход, можете идти домой…

— А позвонить можно, гражданин капитан? Жене, чтоб не волновалась и чтобы кого-нибудь с машиной прислала, сами понимаете, неловко в таком виде по городу ходить, меня же люди знают…

— А чего ж, позвоните. Через девятку.

В пятнадцать часов Джихангиров — вымытый, выбритый, в свежем костюме остановил свой «ниссан» возле дома Руслана в Ерофеевке.

Хозяин сам встретил его на пороге, обнял, провел в дом.

Усадил на диван у себя в кабинете, откупорил бутылку коньяка «Ани», налил в две рюмки, присел рядом.

— Ну что, дорогой? Рассказывай.

— Плохо, Руслан. Они все знают!

Сбиваясь, перескакивая с пятое на десятое, он изложил свою трагическую повесть. Даже сейчас жутко было вспоминать, как прошлой ночью лежал в одиночной камере, в темноте, дожидаясь неведомых убийц…

Руслан кивал, расспрашивал о подробностях, цокал языком, доливал ещё в рюмку. Особенно заинтересовали его показания продавщиц из «Орбиты».

— Не заметил, кто подписал отчет?

— Какая-то фамилия там стояла, не помню… Обыкновенная, здешняя. Название фирмы незнакомое… Не то САДИК, не то СИДАК…

— Вот как… Жалко, что ты фамилию не запомнил…

— А-а, на том стуле посидишь, свою фамилию забудешь!

— Понимаю, Феликс, понимаю…

Руслан встал, походил по кабинету, подумал.

— Серьезно дело обернулось, Феликс. Нельзя тебе здесь оставаться. Поедешь в Архангельск.

— Почему в Архангельск? — удивился Джихангиров.

— Там есть мои люди, помогут. Не насовсем, первое время там побудешь, потом придумаем место потеплее. — Он улыбнулся. — Твоя уважаемая жена имеет доверенность на машину и твой счет?

— Нехорошо. Ничего, сейчас сделаем.

Он вышел из кабинета, через пару минут вернулся.

— Хорошо, когда дома есть свой нотариус, да?

Вошла красивая женщина в длинном прямом платье, принесла с собой какие-то бланки, штампы, печати, толстую книгу.

— Кима, уважаемая, помоги нашему другу сделать доверенность на жену, чтобы могла распоряжаться его личным банковским счетом… Августом месяцем, пожалуйста… И другую, относительно счета фирмы, — пусть бухгалтер пока поработает за двоих. Что надо, он тебе все расскажет.

— Так, Феликс, у тебя другой паспорт есть?

— Зачем другой? — удивился Джихангиров. — Мне мой отдали…

— Да? — Теперь удивился Руслан. — Ну тогда хорошо. Скажешь Киме номер, она тебе на завтра на утро сделает билет из Половецка на Архангельск через Москву… Ладно, вы работайте, я пока распоряжусь насчет обеда.

Полковник Кучумов читал рапорт:

«…в 14.57 остановился у дома 14 по ул. Ленинской в поселке Ерофеевка, принадлежащего Арсланову А. А. В 17.10 вышел из дома в сопровождении предположительно хозяина, сел тот же автомобиль и направился обратно к Чураеву. По дороге не останавливался. В 17.32, не доезжая 800 метров от пересечения Половецкой трассы с Окружной дорогой, наблюдением была отмечена огненная вспышка вблизи левого переднего колеса, после которой „ниссан“ потерял управление, пересек шоссе по диагонали в юго-восточном направлении, сбил ограждение и покатился под откос, перевернувшись три раза. Через несколько секунд после прекращения падения произошло возгорание топливного бака. Силами группы наблюдения и водителей остановившихся машин пытались сбить пламя, что не удалось до полного выгорания топлива и других горючих материалов в автомобиле».

— Излагают, грамотеи… — буркнул Кучумов.

Подошел к окну, привычно уставился на бассейн в садике. Воду оттуда уже спустили, дно было усеяно узкими темно-бурыми листьями.

«Арсланов начинает своих убивать. Следы заметает. Похоже, Слон его в конце концов укатает… А может, оно и к лучшему. Как говорится, свое дерьмо не воняет».

Глава 49 Не ходите в гости

По случаю первого дня рождения Александра Сергеевича его папу, Сергея Леонидовича, Шварца нашего ненаглядного, мы отправили домой пораньше. Имениннику, может быть, все равно, но маме Маше приятно будет. По этому же поводу счастливый папочка получил для именинника подарок — мягкого черно-белого медведя-панду размером с меня. А чтобы папу с этим подарком доставить до места целым и невредимым, был выделен Андрюша.

Вот так мы и остались в офисе вдвоем. Работы было не так чтобы очень много, но достаточно. Мы её и делали: я заканчивала отчет, а Вэ-А тут же рядышком, в гостевом кресле, размышлял — рисовал квадратики. Когда никого нет, он любит думать возле меня. Пускай думает Чапай. Главное, чтобы придумал. Он, как все для себя прояснит, за час может такую гору работы своротить, что мне и за неделю не справиться.

По улице «Искры» от Добролюбова к Репинской неспешно катился «Ауди-100» с затемненными стеклами. Остановился на красный свет. Два пассажира — один на переднем сиденье, второй на заднем — разглядывали окна первого этажа жилого дома по правой стороне.

— А-ай, сколько раз тебе объяснять! Второе от угла, где сейчас темно! Угловое никак нельзя! Перепутаешь — убью!

— На окнах решетки, помешать могут…

— Слушай, ну говорили уже про эти решетки! Если с первого раза попадешь в решетку, бей сразу ещё раз, в дырку!

Светофор переключился, водитель тронул с места, на Т-образном перекрестке свернул налево, огибая занимающее полквартала пожарное училище. Дальше сместился в левый ряд, включил левый поворот, остановился перед следующим светофором. В рации затрещало, послышался голос:

— Ваня, Ваня, это Петя! Длинный белый с водителем отчалили на «восьмерке» пятнадцать минут назад, хозяева не выходили.

— Понял тебя, Петя, понял хорошо. Значит, застанем дома, не впустую приехали, — ответил пассажир на переднем сиденье.

Пассажир на заднем сиденье тем временем ещё раз проверил свои два автомата АК-74 с подствольными гранатометами.

Водитель выбрал момент между идущими по Архитектурной вниз машинами, плавно вывернул влево, на Добролюбовскую (здесь она сходится с Репинской острым углом), и поехал обратно к улице «Искры». Пассажир на заднем сиденье завертел ручку, опуская стекло с правой стороны.

В офисе было совсем тихо: топить хоть и начали, но после долгого перерыва так стеснительно с отвычки, что форточки приходится к вечеру закрывать. Даже уличный шум не доносится — темнеет, машин меньше, только по Репинской проскакивают изредка — а у нас окна выходят на «Искру». Я обнаружила, что забыла внести в исполнительную смету транспортные расходы, включила калькулятор…

И вдруг за окном как бабахнет! Мелькнула мысль, что курсанты из пожарки опять ракетами забавляются, но тут же я услышала, как посыпалось стекло в соседней комнате, у Шварца в компьютерной. Они что, совсем перепились, эти детишки в погонах? Не дай Бог, зацепило «пентиум»… Я вскочила, Димка уже успел сделать два шага к двери…

Но не дошел — через секунду из соседней комнаты донесся настоящий взрыв.

Я вылетел в коридор, отпихнулся от вешалки и бросился в Сережкину комнату — там уже полыхал огонь. А улица за окном вдруг осветилась на миг, в комнате снова грохнуло, мне в лицо ударила тугая горячая волна и отшвырнула на кухню.

«Ауди» цвета мокрого асфальта плавно тронулся на зеленый свет, повернул налево и прибавил газу. Пассажир на заднем сиденье начал поднимать стекло, пассажир, сидевший рядом с водителем, его остановил:

— Пускай проветрится, полно дыма…

Повернулся к водителю:

— Быстро назад и через ворота на Добролюбовской въезжаешь во двор.

— Не дергайся, Арчил дорогой, я помню…

Боже, да что там стряслось?! Я вскочила — и вдруг заметила, что кофеварка включена в сеть — ой, загореться ведь может! Руки тряслись, я никак не могла выдернуть вилку из розетки, а тут за стенкой грохнуло в третий раз и на меня посыпалась штукатурка. Господи, там же Димка. И вечно, когда надо бежать, оказывается, что я на высоких каблуках… Ничего не видно в коридоре, лампочка, наверное, лопнула, ну где же он, что он возится, там же горит! Надо звонить ноль-один… Нет, сначала вытащить Димку, он же там, пожар тушит… Ох, страшно как заходить…

Вдруг меня дернуло сзади, я чуть не упала, но он меня подхватил:

— Куда лезешь, дура! Назад, там стреляют!

Я попятилась, огонь в компьютерной гудел все сильнее, а у меня в мозгах засела не выключенная из сети кофеварка, я вывернулась из Димкиных рук, бросилась в приемную, он заорал:

Только тут до меня начало что-то доходить. Настольная лампа не погасла, на моем отчете и калькуляторе валялся здоровенный пласт штукатурки с потолка, из-под него торчал ремешок сумки. Я её выдернула, прижала к себе, вдруг ощутила облегчение. «Женщина без сумочки — все равно что голая»… Мама всегда так говорит, из какого-то старого фильма…

Аська, как идиотка, торчала на свету перед окном. Она ещё ничего не поняла, запаздывающее зажигание… Черт побери, крепко я приложился затылком… Да что же она!

Пришлось схватить и волочь силой:

— Ну, что стоишь, как столб?! Давай быстрее отсюда!

Дотащил до двери, но тут опомнился. Взрывов больше не было, только все сильнее трещало и гудело пламя…

Я кинулся к выходу, приоткрыл дверь, осторожно выглянул. В подъезде было пусто, спокойно светила дохлая сорокаваттная лампочка, слева уходила лестница наверх, справа — короткий, в несколько шагов проход и шесть деревянных ступенек вниз, к выходу во двор. Там темно, дверь притянута пружиной. Выход на улицу, как всегда, закрыт — дверь снаружи заложена доской и забита гвоздями-сотками…

Оглянулся. Аська, путаясь в рукавах, натягивала плащ. Я тоже схватил куртку, надел, задержал дыхание — и все же смог застегнуть молнию. Несколько секунд не спасут, но помогут привести мозги в норму…

— Бригадир! Говорит три-три-три…

— Слышу тебя, три-три-три!

— У объектов в конторе вспышки и взрывы, перед подъездом неизвестная машина, номера частные… вижу троих людей… у одного ручное оружие…

— Понял, выезжаем! Не вмешивайся, следи! Если будут увозить осторожно преследуй, все время докладывай!

— Понял, следить. Внимание, оружие у всех! Вы с базы?

— Нет, из офиса! Пять минут…

Дима выскользнул в дверь, я — за ним, вцепилась в рукав. Он как будто озверел:

— …отстань на несколько шагов. Я спущусь, выгляну во двор. Скажу тогда и ты иди.

Господи, я совсем идиотка. Ладно, пока он разведывает, я же могу запереть офис… Рука полезла в сумочку за ключами… Боже, тут совсем чокнешься, что его теперь запирать, там же пожар, а я так и не позвонила ноль-один, ладно, сначала надо самим выбраться… А может, побежать к Ильинишне, предупредить? Сейчас ведь и они загорятся. Да где же ключи? Все лезет под руку «Вальтер» этот дурацкий… Ой, опять я про ключи, каша в голове…

Димка осторожненько, по стеночке продвигается к спуску во двор. Опять хромает! Ведь подлечили уже, совсем не хромал… Я отпустила его на три шага — а больше не могла стоять, страшно, двинулась следом.

Алан Александрович посмотрел на часы. Без десяти шесть. Феликс, бедняга, уже приехал. Жалко, старый друг, но совсем глупый оказался. Неопытный. Взяли его на испуг там, в СИЗО, сперва страху нагнали с убитым шофером — кому он нужен, какой-то там шофер, чтобы его убивать. Потом замком погремели — и у него полные штаны… Напрасно, Феликс, не надо было тебе рот раскрывать, зачем болтал лишнее? Так ведь все складно придумано было, так хорошо все выучил — зачем стал показания менять? Себя подвел, меня подвел…

Но все-таки что-то заметил у ментов в бумагах, хоть немножко перепутал… САДИК! Ты смотри, предупреждал же меня какой-то умный человек, а я сам оказался глупый, не поверил. Ладно, лучше поздно, чем никогда. Привезет Арчил рыжую хозяйку, поговорим, расспросим, послушаем, что она ещё интересного знает…

Мяукнул телефон. Алан Александрович протянул руку, нажал кнопку.

— Руслан! Такое несчастье — твой гость разбился и сгорел!

— Ай-яй-яй, ну ты подумай, какое горе!

— Прямо на глазах у тихарей — за ним шла машина от самой Ерофеевки.

— Точно, не сомневайся, я сначала думал — просто тоже едет в город, но держалась, как приклеенная, а после аварии они выскочили, побежали, хотели тушить, все на дороге остановились, тоже побежали, и я побежал, конечно… Заметил у них оружие, да они сами потом отгоняли лишних, кричали, что милиция…

— Понял тебя, Тенгиз. Быстро уезжай оттуда — и домой.

Дима спустился уже на три ступеньки — деревянные, скрипят, в подъезде тихо, слышно… Сейчас я пойду следом, каблуки будут стучать, надо осторожнее… А почему осторожнее? Почему он вообще крадется, надо удирать поскорее…

И тут дверь со двора распахнулась, в подъезд ударил яркий свет от фонаря, чей-то голос заорал:

— Стой! Руки вверх!

Он остановился на самом пороге, свет меня ослепил, я не мог разглядеть, кто это и сколько их — а ведь ждал, догадывался, ведь били не в освещенное окно, а в дальнюю комнату, выкуривали нас, как лису из норы… Три ступеньки ещё донизу, плюс полтора шага от последней ступеньки до порога — нормально, лишь бы нога не подвела… Я напрягся — и нырнул ему в колени, как в бассейн с тумбочки…

Свет фонаря дернулся немного, как будто тот сделал шаг в подъезд, и тут Димка ему в ноги как бросится! Луч метнулся кверху, потом гупнуло, наверное, это бедный Димка об пол грохнулся, нет, и тот тоже, фонарик упал со стуком и погас, а Димка и тот, кажется, оба отлетели в дверь, потому что она осталась открытая, а снаружи, во дворе, было светло, там лампочка над дверью, и я увидела, как оттуда лезут здоровые, черные, в черном… Дима и тот, первый, возились внизу, на полу, черные лезли прямо по ним ногами, а я стояла, окаменев, только рука все шарила в сумочке, искала ключи (Господи, какая я идиотка!) и все натыкалась на «Вальтер»…

«Вальтер»! У меня вдруг словно щелкнуло в голове, и я начала соображать. Гады, вы нам пожар устроили, вы на нас напали?! А вот вам сейчас…

Я была невероятно спокойная, я очень хорошо соображала, я очень аккуратно вынула из сумочки пистолет, а он вверх ногами лежал, и я его спокойно перевернула, и когда рукоятка легла в ладонь, сразу включилась механическая память, рука пошла кверху, большой палец поднял флажок предохранителя, я увидела совсем близко, может, в трех шагах, силуэт, лица не различить, но это неважно, указательный палец нажал на спуск…

Тут, в подъезде, в узком коридорчике, выстрел прозвучал намного громче, чем в лесу, а потом сразу крик, громкий, рычащий какой-то, и силуэт начал валиться влево — я попала! Но за ним уже лез следующий, я торопливо выстрелила снова, и, наверное, промазала, потому что все время задирала ствол, боялась попасть в Диму, ведь я стояла на шесть ступенек выше и стреляла сверху вниз, а он как раз и был внизу, где-то на полу, и я в этой полутьме никак не могла его рассмотреть, нападавшие были в черном, а у Димы куртка тоже черная, кожаная, не отличить…

Я снова выстрелила, и вдруг навстречу мне снизу полыхнула вспышка! И сразу противный такой «вжи-ик». Что, это пуля, да? Это называется «рикошет»? Ой, это же они в меня стреляют!

А вот вам, получайте! Палец сам собой нажимал на спусковой крючок. Вы, гады, в нас с Димкой стреляете?! Так вот вам!

Он упал на меня и придавил, жутко болело плечо — неужели сломал ключицу? Но ему я, похоже, вышиб колено — он дергался и стонал, вдруг охнул и стал тяжелее… Я пытался вывернуться, наконец выпростал голову — и увидел чью-то ногу, чуть мне на морду не наступила, а после прямо на того, что на мне сверху лежал, — и вдруг раздался выстрел, за ним крик, и тот, что по нас ногами лез, повалился вниз!

Неужели Аська стреляет?! Я же спрятал этот её чертов ППК, как нашла. Снова выстрел сверху, сразу ответный, снаружи, пуля ударила в потолок стреляют не на поражение, хотят взять живыми?

Наконец выстрелы смолкли, стали слышны голоса, сдавленный мат, топот ног по деревянным ступенькам — и злой Аськин крик!

Снаружи, кажется, только и ждали, пока у меня кончатся патроны. В узком коридорчике вдруг стало совсем черно от людей. Мне показалось, что прямо из стены выросли руки с железными пальцами. Больно схватили за кисти, плечи. Поволокли вниз. Я заорала и вцепилась зубами в руку у себя на левом плече, кто-то двинул меня локтем в ухо, прошипел: «У-у, зараза!» и ещё что-то не по-русски…

Только сейчас я поняла, что значит выражение «сыпаться вниз». Меня тащили, и я вот так «сыпалась», задевая каблуками за ступеньки… Но все равно вниз, вниз… Как будто не шесть ступенек до выхода из подъезда, а шестьсот…

Димка, наверное, уже снаружи… А может, сообразил вниз, в подвал сбежать? Хотя здесь входа в подвал нет, он с лестничной клетки, у меня за спиной. Елки-палки, что делать?

Передо мной распахнулась наружу дверь. Тот, кто волок меня, споткнулся. Но мою левую руку не выпустил. Я чуть вместе с ним не грохнулась.

Рот мне никто не зажимал. Но я уже больше не кричала и напомощь не звала. Кто нам тут поможет? Не попрут мирные обыватели против вооруженных бандитов…

Лампочка над подъездом горела по-прежнему, падал свет из окон квартир — сидят люди, ужинают, смотрят телевизор и в упор не слышат ни выстрелов, ни криков. Пусть убивают, лишь бы не меня…

Возле подъезда стояли две машины, вокруг них суетилисьнесколько черных фигур. Одна из этих машин уже была закрыта, на заднем сиденье между двумя обломами зажат мой несчастный Колесников. А вторая, выходит, для меня предназначена.

Но погрузить меня не успели. Только вытащили во двор, как дальше, за теми машинами, вылетели откуда-то ещё фары, мигалки и даже вроде прожектора. Ревели моторы, завывали сирены, лучи света прыгали вверх и вниз, приближались и становились все ярче. Завизжали тормоза, сирены смолкли, стало слышно, как хлопают дверцы, из темноты донесся очень громкий голос:

— Стоять! Милиция! Бросай оружие!

Наш крошечный закуток двора, аппендикс, вдруг до отказа заполнился машинами и людьми.

Теперь роли поменялись. Те, кто на нас напали, стали жертвами. Их хватают, руки за спиной скручивают. Раздался щелчок металла по металлу, наверное, наручники…

В этой круговерти я стою столбом, только головой верчу. А в правой руке по-прежнему «Вальтер» зажат. Смотри, не выпустила! И ноги целы, и руки, вроде, тоже. Даже каблуки…

Вдруг рядом оказался бригадир Алексей.

— Анна Георгиевна, вы как?

Я помотала головой и пробормотала:

Он похлопал меня по плечу, попытался забрать пистолет. А пальцы не разжимаются! Ну не могу я его отдать, и все тут. Как сковало меня всю, двинуться не могу, только стою и трясусь все сильнее. Алексей потихоньку, по одному, разогнул мне пальцы, мягко отобрал «Вальтер».

Слышу топот. Знакомый такой. А потом родимый инфракрасный голос:

— Рыженькая, как ты?

Димка, родной! Жив, здоров! И на руки ему так тихо-тихо оползать начинаю. Все, кончились мои силы.

Над головой голос Алексея:

— Вадим Андреич, вон там «пятерка». Садитесь с Анной Георгиевной. Мы сейчас этих… повяжем по-быстрому.

Дима повел меня к машине, придерживая за плечи. Следит, чтобы дышала.

А я по сторонам смотрю. Вокруг тех двух машин — ещё три. И здоровые такие. Одна, по-моему, даже «джип», и туда пакуют двоих каких-то, с руками за спиной. А двор хорошо освещен — все видно. И по этому двору кто-то ходит, что-то с земли собирает.

— Дим, что он ищет? Следы, да?

— Дима, Алексей у меня пистолет забрал.

— И слава Богу! Ты когда палить начала, я чуть не помер со страху. Все, думаю, сейчас в меня влепит!

— Но ведь не влепила!

— Ну, положим, влепила. Но не в меня. Честно говоря, по-моему, ты им своей пальбой крепко планы нарушила. Пока ты маму Сталлоне изображала, подоспел Алексей с ребятами.

— Они что, милицию вызвали?

— Так кричали же: «Стой! Милиция!» И потом сирены, мигалки…

— Это у них на крышах мигалки…

Дошли до «пятерки», сели внутрь. Я к Диме прижимаюсь, но в окно все равно смотрю. А там уже пусто — только машины стоят. Вот по одной заводиться начали, из двора выезжают. А мы, в смысле, наша машина, в самом дальнем углу стоим, возле сарайчиков. Тут Алексей влез, впереди сел, а за руль — другой парень, тоже здоровый, но помоложе. Начал разворачиваться. Алексей повозился с какими-то железками (слышно было, как клацает), поднимает руку с пустым магазином от моего «Вальтера», говорит:

— Вы, Анна Георгиевна, стреляли, вижу?

— Палила, как дура, куда попадя, все пули зазря выпустила, тут они нас и схватили…

— Ну-ну, так уж и зазря. Вы бросьте своего учителя позорить перед посторонними. Двоих вывели из строя… Или это ваша работа, Вадим Андреич?

— Мне, кроме голых рук, работать нечем было. «Макаров» я Петру Петровичу сдал, когда рассчитывался…

— Вот это вы напрасно. Надо при себе что-то иметь на случай неприятных встреч. Я доложу. Думаю, поможем.

Ага, вот, значит, что называется «неприятная встреча» на профессиональном языке… Действительно, что неприятная, то неприятная!

Шофер уже повернул к воротам, и вдруг машина впереди насзатормозила зажглись яркие красные фонари, большие такие, просто ослепили. Возле нашей машины появился кто-то, постучал Алексею в окошко. Алексей открыл дверцу.

— Бригадир, беги послушай, там рация включилась!

Димка полез из машины следом за Алексеем, я, конечно — за ним. Добежали по передней машины. Там была открыта дверца, и я услышала, как хриплый голос говорит по радио:

— Повторяю… Дети, папа говорит! В гости не ходите, именины отменяются! Отвечайте, почему не отвечаете. Повторяю…

Глава 50 Пожарище

Алан Александрович мерил шагами кабинет. Нехорошо… Нехорошо! Если правда следили, то видели, что Феликс у меня был, видели, как уезжал… Конечно следили! Специально выпустили под подписку, чтобы проследить, куда кинется, он, глупый, примчался… А-а, сам глупый, надо было по телефону сказать, чтоб не ехал! Следили… Могли видеть, как шашка взорвалась… На машине, даже если обгорела, могли остатки взрывателя найти, они все могут, если знают, что надо хорошо искать… Ай, как нехорошо!

Последнее время все нормально шло. С мэром прекрасно устроилось, ничего не пришлось делать, судьба помогла… или какой-то добрый человек постарался… Удачно сложилось, Валера мог и заартачиться, он, конечно, долг понимает, но после репетиции и допроса прямо Ричарду сказал: все, за мной долга нет. Пришлось бы другого искать — а так все само собой получилось, очень удачно, я чистый, ребята чистые.

Даже с Феликсом не так страшно — он в милиции сказал одно, я скажу другое, сам, мол, кого-то в мэрии подкупил, кого — не знаю, как теперь проверишь? А что тот человек обманул — так это он мошенник, я подпись не подделывал…

Но если докажут, что был взрыв, трудно будет отговориться… Это уже не поддельная подпись, это убийство…

И вдруг Арсланов замер.

Но если они следили за Феликсом, если выпустили его, как приманку, то и документы на допросе ему могли показать, как приманку, тогда они и за рыжей тоже следят, накроют там всех, Арчил, конечно, ни слова не скажет, но есть у него молодые ребята, совсем неопытные…

Алан Александрович кинулся к рации, включил на передачу, схватил трубку:

— Дети, папа говорит! В гости не ходите, именины отменяются!

Наконец покончили с разговорами, снова расселись по машинам. Только выехали из двора на тротуар, Дима вдруг резко повернулся направо.

— Алексей, будьте добры, притормозите!

Машина остановилась. Дима раскрыл дверцу. Я его за руку схватила:

Он охнул, руку потихоньку высвободил, буркнул:

— Полегче, я малость плечо ушиб…

Другой рукой направо показывает.

А там — мама моя родная!

Из окон нашего офиса дым, огонь. А вокруг толпа! Курсантики из пожарки валом валят. Кто с ломом, кто с ведром, кто так бежит. И все к нашим окнам!

— Надо присмотреть за ними, а то на радостях весь дом разнесут! Асенька, не волнуйся, я позже прийду.

— Отвезите её домой, пожалуйста.

А потом опять ко мне:

— Рыжик, ты только не беспокойся. Уже все хорошо. Ты молодец. Тут кончится — сразу прибегу.

Я только кивнула.

Ох и вечерок мне предстоит!

До наших окон было всего шагов пятьдесят, но под конец я уже бежал. Больно лихо там орудовали курсанты-пожарники. Здоровые ребята, шуруют ломами, выдирают решетки из стены. Одно окно осталось без стекол — и черные языки сажи уже закрасили стену над ним…

— Стой! Не ломай решетку! Отдерите доску, пройдем через подъезд, в квартиру дверь открыта.

Послушались! С дверью в подъезд действительно быстрей получилось. Влетели в офис, а тем временем подкатила машина, протянули рукава, появился парень в брезенте и каске, с брандспойтом.

Из Серегиной комнаты вынырнул какой-то курсант, чумазый как черт, говорит:

— Ерундовое горение, плюнешь два раза…

Брезентовый поддернул рукав поближе, отозвался:

— Сейчас зачерним вам перекрытие, все зальем в лучшем виде, хозяин. Вы ж хозяин, а?

У меня упало сердце:

— Да там же компьютер, дискеты…

— Так что, пускай весь дом сгорит?

Из брандспойта ударила струя и первым делом попала в шкаф с Серегиным барахлом.

Я вздохнул и попятился к выходу.

На лестничной площадке услышал разговор в толпе:

— Окна что, камнем выбили?

— Каким камнем? Стреляли!

— Я тебе говорю! Валек сам видел. А потом, говорит, тачка, откуда стреляли, завернула налево, по Репинской!

— Опять разборки какие-то!

— Ага, как прошлой зимой, за мостом. Когда церковь жгли…

Я ещё раз вздохнул, вышел во двор, закурил — и не почувствовал вкуса. В глотке и без того першило от сажи. Во дворе тоже появились люди, стояли группками, кто-то высовывался из окон. Сверху окликнул Резник:

— Дима, что там у вас стряслось?

— Уже ничего, заливают.

Да, это счастье, что училище через дорогу, а то бы всему дому досталось.

Хлопнула дверь за спиной:

— Где хозяин, милиция спрашивает!

Милицию олицетворял капитан Сидоров — райотдел тут рядом, один квартал.

Я ему представился, объяснил, что арендую квартиру под офис (елки-палки, раньше как-то и не вспомнил про хозяйку, даму с собачками, она все бубнила, чтобы мы ей не прокуривали квартиру… да, теперь всю зиму сможем спокойно курить в помещении). А по существу дела могу показать следующее: сидели и работали в приемной с коллегой, больше никого в конторе не было, как вдруг в соседнем помещении раздались взрывы, по силе — как от небольших гранат (да, разбираюсь, раньше был офицером, комиссован по здоровью после Чернобыля), начался пожар, мы покинули помещение, но возле выхода во двор, на лестнице, на нас напали неизвестные, нет, лиц не видел, опознать не смогу, там темно, нет, сотрудница тоже не сможет, говорю же, темно было, только силуэты видел, началась драка, кто-то стрелял из пистолетов, нет, не знаю, в меня не попали, в жену тоже… ну да, она и жена, и коллега, работаем вместе… рикошеты слышал, нет, не знаю, может, в темноте и задело кого-то, кричали много… Да нет, не я стрелял, у меня и оружия нет, я же не в Афгане служил, а в Чернобыле, после училища химзащиты… Ну вот, скрутили, сунули в машину, по-моему, там несколько машин было, я вообще ничего не мог понять… Вдруг сирены, фары, крики «Стой, милиция!» Похватали бандитов и повезли, и жену мою взяли, обещали домой подбросить — а я остался, пожар все-таки… Нет, я ведь уже сказал, опознать никого не смогу… Машина? Не знаю, иномарка какая-то, они сейчас все похожи, задние фонари запомнил, большие, прямоугольные, загнутые — на борта заходят, знаете. Да сказал же вам, не видел лиц! Волосы? В темноте разве поймешь? Темные вроде… Голоса слышал. Незнакомые, не узнал. Говорили — не все, но один или два точно — с акцентом, может, кавказским, может, среднеазиатским… может и турецким, я не разбираюсь, турок знакомых нет…

Капитан меня дослушал, покивал, помялся, наконец говорит:

— Вы меня извините… Не волнуйтесь только… Но милиции здесь не было…

Вот тут наступил самый трудный момент: к лицедейству у меня способностей никогда не наблюдалось, максимум — могу деревянную рожу изобразить, ничего не выражающую. Но пришлось попотеть: переспросил, как это не было, покричал, что не может быть, и кинулся в офис, к телефону. Темно, лап-лап на ощупь. Телефон, само собой, не работает, я выскочил на площадку, капитан смотрит на меня с сочувствием, как будто пришел на похороны с официальными соболезнованиями от политотдела, я — бегом на второй этаж, к Резникам, Ильинишна впустила и меня, и капитана, дозвонился — на месте Ася (а где ей быть?), дал капитану поговорить: видишь, дома, довезли, значит, все же был кто-то! И гляжу на него сверху вниз, как на идиота, мол, как вам с преступниками разбираться, если вы со своими разобраться не можете.

Алан Александрович нервничал: Арчил так и не ответил на вызов. Допустим, могла поломаться рация, но вызывал их с шести, сейчас уже восемь. За два часа можно было не только из центра города до Ерофеевки доехать, а даже за границу добраться, в тот же Половецк… Машина сломалась? Могла но не обе сразу. Даже если так, есть телефоны-автоматы…

Опять что-то случилось! Прокол с Валерой, прокол с Феликсом, прокол с АСДИКом, поспешное исчезновение Петра Петровича… Словно чья-то злая рука все время вмешивается.

Алан Александрович нахмурился. Кажется, он начинал догадываться, чья это может быть рука… Ладно. С этим — потом. Пока надо выяснять, куда девался Арчил.

Снял трубку, вызвал из памяти номер.

— Сурен, это я. Запиши адрес: Репинская, шестьдесят два. Напротив училища. Да, пожарного. Там Арчил с Ричардом и ребятами должен был побывать. На двух машинах. Проверь. Перезвони. Немедленно. Жду.

Сурик — хороший мальчик. Молодой. Голова хорошо работает. Знает, когда надо вопросы задавать, а когда не надо. Он посмотрит издали. Тем более, что Ричард поехал. А они дружат. Значит, откладывать не станет…

Снова пришлось ждать. Даже ковер под ногами, голубовато-зеленый, как персидская бирюза, начал действовать на нервы.

Наконец гуднул телефон.

— Папа, Сурен говорит. Был там. Близко подъехать не смог — все оцеплено. Возятся пожарные. Менты работают. Пытался заехать во двор — то же самое.

— Наши машины видел?

— Нет. Пешком во двор зашел — там только ментовозки. Все освещено, как днем. Не спрятать.

— Хорошо, спасибо. Отдыхай.

Так… Во дворе нет — уже хорошо, значит, на месте не захватили и не постреляли. Но где же они тогда? Две машины — не иголка, Сурен не пропустил бы. Если говорит нет — значит, все вокруг обошел, все проверил. Иначе мальчик не работает.

Может, успели уехать? А если моего приказа не услышали, рыжую захватили, за ними погоня, водят по городу? Так почему не сообщают? Где-то спрятались и соблюдают радиомолчание, чтобы не засекли? А-а, милиция — не контрразведка, что у них, пеленгаторы есть?

Нет, если захватили, значит, последнего приказа не слышали, значит не работает рация. И теперь может случиться что угодно.

На всякий случай надо готовиться к плохому. А-ай, дед из СИАМИ старая хитрая крыса, раз уж сбежал, значит правда опасно, любых гадостей можно ждать… Надо готовиться.

На экране две машины одна за другой пронеслись через кучи пустых картонных ящиков под беспрерывный гром выстрелов, что-то взорвалось, взвились к небу клубы дыма… Дмитрий Николаевич никак не мог включиться в действие, не отпускала реальность, пусть совсем не такая лихая и живописная. Что за идиотская акция? Нападение на тихую и неденежную фирмочку, гранаты, поджог, стрельба — и ни трупов, ни пострадавших, ни похищенных, а нападающие захвачены и увезены никому не известным отрядом милиции…

Мрачные мысли прервал телефонный звонок.

— Дмитрий Николаич, простите за поздний звонок, Дубов беспокоит. Сюрпризец у меня для вас, презентец, извините за словотворчество. Ивку у библиотеки помните? Вот там и ждет подарочек, пошлите людей забрать… Э нет, не скажу! Что ж это за сюрприз будет!

Слон хихикнул и отключился.

Кучумов выругался шепотом и вызвал дежурного по управлению…

Дежурный — Пантюхо из угрозыска — перезвонил через десять минут:

— Товарищ полковник! На указанном месте обнаружен автомобиль «ауди», запертый, внутри какие-то люди в наручниках, под дворником записка издевательского содержания… Я велел не трогать, выставил охрану, мало ли что, вдруг заминировано? Какие будут приказания? Может, саперов вызвать?

— Вышлите за мной машину. Найти и привезти в управление капитана Казьмина. Свяжитесь с Гармашом, пусть пришлет кого-то, кто сможет открыть «ауди». Приказ ясен? Повторите, товарищ майор!

В эту ночь охранники элитного квартала поселка Ерофеевка даже не присели. С одиннадцати вечера и до самого утра одна за другой въезжали и выезжали машины. Все они принадлежали очень уважаемым в городе людям, номера охрана знала наизусть.

В доме 14 по улице Ленинской всю ночь горел свет. Люди приезжали именно туда.

И если бы какому-то наблюдателю со стороны вдруг удалосьзаглянуть в окно, он бы увидел Алана Александровича Арсланова, который беседовал в кабинете то с одним, то с другим посетителем.

Когда поток машин иссяк, Арсланов ушел из кабинета в спальню, но даже не прилег — начал сосредоточенно и очень аккуратно складывать в один желтый кожаный чемодан одежду, а в другой — какие-то бланки и документы. Потом оба чемодана запер, ключики повесил на брелок к остальным разнокалиберным ключам, а всю связку сунул в карман.

Майор Пантюхо оказался ещё большим болваном, чем считал Кучумов: кольцо с ключами от «ауди» было надето на ту же щетку, которая прижимала к стеклу записку «издевательского содержания». Записка гласила:

«УВАЖАЕМОЙ МИЛИЦИИ ОТ ДОБРОВОЛЬНОЙ НАРОДНОЙ ДРУЖИНЫ в честь Дня милиции, хоть и с опозданием.

Эти нехорошие люди разгромили контору на Репинской, 62 и пытались похитить хозяев.

P.S. Магазины и боеприпасы в багажнике».

Нехороших людей оказалось пятеро. Все они были скованы наручниками по рукам и ногам, даже двое раненых — один со сквозным пулевым ранением в мякоти плеча (перевязанным!), второй — с выбитым коленом. На полу валялось изрядное количество оружия: два «калашниковых» калибра 5,45 миллиметра с подствольными гранатометами ГП-25, четыре «макаровых», два ТТ, один «Вальтер ППК» и один настоящий «маузер» длиной с руку до локтя, правда, без деревянного приклада. Все оружие было без магазинов и с пустыми патронниками, зато в багажнике действительно обнаружились в избытке автоматные и пистолетные магазины, две запасные обоймы для «маузера» («Точь-в-точь как для трехлинейки», — отметил про себя Кучумов) и множество разнокалиберных патронов россыпью.

«Ауди» вместе с пассажирами загнали во двор Управления, пассажирам освободили ноги и отвели на третий этаж. Рассадили вдоль коридора (возле каждого — по конвоиру), стали по одному водить на допрос. Однако Казьмин бился с ними зря: видно, ещё в машине сговорились молчать. Раскрыл рот только раненный в плечо.

— В меня баба стреляла! — заявил он. — И Павлика она убила!

— Какого Павлика? В машине все живые были…

— Не знаю, куда дели Павлика. И Арчил тоже пропал… Но это баба в нас стреляла!

— А вы в неё не стреляли?

— А кто в потолок стрелял?

— Не знаю, кто-то сзади…

Больше он ничего не сказал.

Но Казьмин особенно не беспокоился. Дактилоскопист Черкашин уже сообщил ему, что на оружии полно отпечатков, к утру удастся рассортировать, где чье. Дальше пойдет трассологическая экспертиза, глядишь, выплывет где-то знакомый ствол — а там показания посыплются.

Казьмин ещё раз перезвонил дактилоскописту, поинтересовался, не нашлись ли на чем женские отпечатки.

— Женские? — удивился Черкашин. — Есть у меня неотождествленные пальцы, но крупные… Разве что у неё лапочка двенадцатого размера…

— Да нет, — вздохнул с облегчением Казьмин. — У этой ручка маленькая.

Вовсе ему не хотелось доказывать, что раненый не соврал и стреляла действительно жена погорельца (Сидоров из райотдела у неё на квартире побывал, пытался разобраться с таинственным милицейским отрядом, доложил подробно). Казьмин бы и сам на её месте стрелял. При всей добросовестности капитана его личные представления о пределах необходимой самообороны были значительно шире, чем представления законников-буквоедов. Особенно, когда речь шла о женщинах — Илья Трофимович вырастил двух дочерей.

Теперь скрежет ключа в замке прозвучал для меня не просто музыкой, а какой-то победной симфонией. Димка! Слава Богу!

Я бы выскочила в коридор поприсутствовать при перемене обуви, но увы… Ноги меня держали не очень уверенно, поэтому с дивана я не встала.

— Эй, Ась, ты где спряталась? Выходи копченого мужчину отмывать!

Голос веселый, боли не чувствуется.

Онемевшими ногами нашарила тапочки и вылезла в коридор. Да! Не то слово «копченый»! Эти гады, что на нас напали, немножко помяли Диму, а пожар в офисе, похоже, добавил красок. Но больше всего досталось, как ни странно, не куртке, а костюму. И если надежда отстирать пиджак ещё теплилась, то брюки, похоже, уже отслужили…

Дима куртку повесил, пиджак бросил на стул.

— Ась, я шмотки замочу…

— Только в холодной воде.

Я вспомнила Санина и его повесть «Большой пожар». Очень интересная книжка, особенно для жен. Я там несколько любопытных советов вычитала… «Для жен…»

— Димушка, что это?

На рукаве пиджака расплылось мокрое пятно, но это была явно не вода…

Как Дима умеет драться, я уже видела.

— А это я там в самом начале, под грохот твоих выстрелов одного приложил…

— Ты же в куртке был.

— Молния расстегнулась, наверное… Мы с ним на полу возились, а по нас сверху бегали. Больше, правда, по нему.

Та ещё работа мне предстоит — все это аккуратненько смыть. Хорошо хоть костюм не чистошерстяной. Есть надежда, что пятен не останется… Чем же мне его, губкой, что ли?

Стою я, раздумываю. Дима уже в кухне. Полез в верхний шкафчик — коньяк вынимает. Это у него лекарство такое, от всех стрессов и болезней. Наливает в две рюмки, прилично так.

— Ну, Рыженькая, давай!

— Да уж есть… За жизнь, например — мало тебе?

За жизнь — придется. Фу, гадость какая! Но чувствую, тепло по горлу вниз пошло… А потом так легко стало…

— Дима, скажи, твое предложение ещё в силе?

Димка смотрел на меня минуту-другую. Соображал, наверное, о чем я. Потом проговорил:

Коротко так. Что, боится?

— Слушай, пока тебя не было, я вот о чем подумала: завтра четверг. В ЗАГСе возле оперы завтра заявления принимают. Может, сходим? Или ты передумал?

В глазах Димы что-то такое полыхнуло. Он схватил меня на руки, закружил. У меня в руке пиджак с окровавленным рукавом, за мной следом по передней вертится, пыль поднимает…

А я реву! И не могу остановиться…

Глава 51 По образу и подобию

Двери банка «Эдем», как всегда, открылись ровно в девять. Как всегда, сверкали полированные каменные плиты пола, желтый металл дверных ручек, узкие желтые полоски-ободки на стеклах окон и дверей. Как всегда, приходили и уходили люди — солидные клиенты в незастегнутых черных пальто, из-под которых выглядывали темно-серые костюмы и белоснежные рубашки с галстуками, бухгалтеры и кассиры из фирм и фирмочек, разномастные случайные посетители, заскочившие обменять доллары в надежном пункте… Шла обычная повседневная работа.

Так же обычно, ровно к девяти, приехал и Арсланов. Коротко кивнул в ответ на дежурное радостное «Здравствуйте, Алан Александрович!» личной секретарши Лианы, прошел в кабинет.

Из-за хорошо пригнанной двери почти не доносились посторонние звуки. Он быстро просмотрел почту, приготовленную Лианой, набросал несколько писем — это заняло минут сорок. Наконец повернулся к компьютеру, вызвал на экран баланс за вчерашний день, а потом текущую сегодняшнюю сводку. Объем выплат быстро нарастал, быстрее среднего темпа. Уходили деньги фирм, связанных с милицией (кто-кто, а Алан Александрович доподлинно знал, где чьи деньги). Ох, не прошел даром вчерашний день… Теперь можно не сомневаться, где Арчил…

Арсланов нажал кнопку интеркома, приказал Лиане:

— Ковазова ко мне, быстро!

Директор банка появился через шесть минут, когда Арсланов уже изнывал от нетерпения.

— Амин, где тебя носит, когда ты нужен! Ты это видел?! — он ткнул пальцем в экран монитора. — Немедленно вывози наличность в резервные хранилища, частями. Безнал перегоняй в чужие банки, что успеешь — в Половецк. Бегом.

Ковазов открыл было рот, хозяин бешено заорал:

— Кретин! Мы до вечера не проработаем, жди ментов! Бегом! Стой! Мне сюда — тысяч двадцать сотнями, быстро! И крутись.

Директор исчез, Алан Александрович откинулся на спинку кресла, бессильно вглядываясь в экран. Плотину прорвало, вода уходила все быстрее…

Без пяти одиннадцать в приемную вбежал Георгий из охраны банка:

— Лиана, хозяин у себя?

Та лениво включила интерком, промурлыкала:

— Алан Александрович, к вам охрана…

Но Георгий, не дожидаясь разрешения, уже распахнул двойную дверь. Закричал прямо с порога:

— Алан Александрович, в банке проверка! Налоговая полиция.

— Хорошо, жди в приемной.

Вот оно! Ах, почему не задумался, когда Власов сбежал?!

Алан Александрович взял себя в руки. Все. Больше тянуть нельзя.

Через несколько минут, уже в пальто, с кейсом в левой руке, он быстрым шагом вышел из кабинета. На ходу бросил:

— Лиана, я иду в торговый центр. Георгий, за мной.

Вышел из приемной и повернул. Не налево, к главному выходу, а направо — к переходу и спуску в торговый центр. Вот этим в свое время и привлекло его здание: несколько корпусов, соединенных теплыми переходами, но в каждом свои подъезды, парадные и черные лестницы и двери. Внутренние дворы — два, сообщающиеся. И тоже — каждый со своим отдельным выездом на улицу… Со всех точек зрения удобно. Вход в банк — незаметный, с тихой улочки, вход в торговый центр — броский, с центральной магистрали… Вход, а вернее, въезд во дворик ресторана со своей охраняемой стоянкой.

Не успел он показаться в дверях, как с этой охраняемой стоянки выехал белый «вольво» — личная рабочая машина Арсланова (он не подражал Слону просто не желал ему уступить даже в этом). В салоне рядом с водителем уже сидел телохранитель.

Алан Александрович сел в машину, жестом отпустил Георгия, который, как положено, шел на два шага сзади. Теперь, за широкими плечами Роландо, Арсланов чувствовал себя спокойнее.

Роландо был единственным человеком, который заставил Арсланова изменить принципам подбора кадров. Парень этот был не с Кавказа, а из Мексики. Когда-то, ещё при социализме, учился в университете, на благородном биофаке. А чтобы заработать на хлеб с маслом (по мексиканским меркам), открыл там же, в университете, школу боевых искусств. Владел он разными стилями — и бразильской борьбой «капоэйра», и модным уже тогда в Америке (а у нас только входящим в моду) каратэ, и вообще никому не известными полинезийскими видами самообороны. Школу Роландо неоднократно и настойчиво закрывали инстанции, и так же настойчиво он продолжал вести тренировки подпольно.

Правда, биофак закончил, но в Мексику не уехал. Зачем? Его хобби кормило здесь очень пристойно, по сравнению с местными он жил как король, девушки на его экзотическое происхождение летели, как мухи на мед, — а потом началась перестройка, реформы, и его пригрел Арсланов.

— Домой! — скомандовал хозяин.

По обеим сторонам Хазарской стыли на ветру дома. «Вольво» направлялся к северной границе города. За Выжлятниками прибавили скорость, слева словно задергались корявые голые сучья дубов. Проскочили развилку на Авиагородок, вылетели на Половецкое шоссе. Здесь сильнее начала трещать рация, словно в конце ноября вдруг надвинулась гроза. Роландо потянулся выключить. Но окрик Арсланова заставил его отдернуть руку, как от горячего.

И тут сквозь помехи прорвался голос Арчила. Тот самый голос, который Арсланов уже не надеялся услышать:

— Папа, ты меня слышишь?

Алан Александрович рванул трубку:

— Папа, папа, дети нашалили, их наказали, маленькие плачут. Срочно уезжай.

И через секунду:

Голос исчез, покрытый жутким грохотом. Потом грохнуло ещё раз выстрелы у самого микрофона прозвучали невероятно громко. А потом — только шипение статических разрядов в атмосфере…

Алан Александрович шумно выдохнул. Все! Случилось! Еще вчера случилось — а ты, баран, не хотел верить, надеялся, почти сутки ждал! Вчера надо было, вчера…

Но ничего, можно успеть, пока ещё никто не гонится… Он оглянулся назад: нормально, на трассе обычная картина, мигалок не видно, машины идут ровно…

Он вынул из внутреннего кармана пальто мобильник, набрал номер.

— Хаджи-Мурат! Через тридцать минут жди меня на девяносто девятой, на два километра ближе к городу. За руль посади Чингиза. Положи в багажник два желтых чемодана из шкафа в спальне… Все понял.

По ведущему на север шоссе двигался поток машин. До границы с Федерацией оставалось ещё километров двадцать, но дорога уже взбиралась на южные отроги Средне-Русской возвышенности — то вползала на пологий затяжной подъем, то вдруг ныряла в широкую долину между холмами. Сегодня почему-то машины шли плотнее обычного и с меньшей скоростью. Неужели успели перекрыть границу, собаки.

В общем потоке двигался и темно-синий ВАЗ-21099 с накладными буквами на багажнике «Samara» и с тонированными стеклами. Обычно Чингиза не сдерживали ни ограничения скорости, ни транспортная ситуация. Он бы и сейчас ехал быстрее, но мешал какой-то нахальный светло-серый «Москвич-2140» — маячил перед носом и, как только открывался хоть небольшой просвет, тут же вклинивался, причем в правый ряд не уходил, скотина, а торчал посреди полосы, перекрывая оба ряда, и обогнать его не мог даже Чингиз.

— И откуда у него такой движок? — бурчал Хаджи-Мурат.

— Жигулевский поставил, троечный… — равнодушно отозвался Чингиз. Долго ли…

— Да нет, что-то не так просто с ним… Антенну видишь? Точно как у ментов.

— Так он же — не мы!

Арсланов на заднем сиденьи по сторонам не смотрел — он пробегал глазами документы из кейса, на полях делал заметки любимым «Паркером».

Хаджи-Мурат нахмурился, начал гонять рацию по каналам. Вдруг в салон ворвался чужой голос:

— Мимо… — прозвучал ответ.

Чингиз покачал головой:

— Совсем сумасшедшие. Это он с кем-то в «морской бой» играет! Выключи…

Хаджи-Мурат упрямо покачал головой:

— Не станут серьезные люди по рации в «морской бой» играть, не верю!

Светло-серый обошел ЗИЛ с прицепом, чуть принял вправо, Чингиз пролетел за ним, водитель ЗИЛа сердито посигналил, но немного притормозил, дал втиснуться.

Чингиз наконец ответил товарищу:

— Значит, они несерьезные люди…

Партнер раздумывал. «Москвич» тем временем снова лихо обогнал — теперь сразу две машины, даром что подъем. И в самом деле двигатель у него был отличный… Чингиз рванулся следом, хотел с ходу обойти и серого, но тот снова наполовину высунулся из ряда влево, а навстречу пер с горы широкий «Икарус». Чингиз выругался.

— Слушай, надо же говорить «ранил» или «убил»…

— А, по-разному играют…

«Москвич» снова кого-то обогнал, снова Чингиз проскочил за ним — и снова серый пыльный задок перекрыл ему путь.

— У-у, шайтан! — пробурчал Чингиз и для крепости добавил по-русски.

Выехали на ровное, дорога снова пошла вниз, но за коротким пологим спуском сразу начинался следующий подъем. Отсюда увидели, что сдерживало поток автомобилей.

Впереди с натугой полз огромный японский автокран «Като» — здоровенная восьмиколесная махина. Такую ни разогнать толком нельзя, ни затормозить. Широченный, негабаритный, он диктовал скорость всем, кто шел сзади него по трассе.

А в рации те же голоса продолжали дурацкую перекличку; даже если и вправду один из партнеров находился в «Москвиче», то играл наверняка не водитель: он, используя хорошую видимость, торопился обогнать всех, кого получится. Чингиз, матерясь через слово, шпарил за ним, как приклеенный, только приговаривал:

— Ай, лихой водила! Его бы на настоящую машину посадить! Слушай, Мурат, запомни номер, поищем, может, к себе заберем…

Проскочили низину — на перегибе центробежная сила чуть вдавила в сиденья — понеслись вверх, обошли одну за другой три машины, и вот «Москвич» повис на левом колесе крана, выжидая момента. «Като» полз на подъем, оглушительно рыча, дизельная вонь лезла в салон через вентиляцию.

— У нас что, окна открыты? — недовольно бросил Арсланов.

— Нет, Алан Александрович, это из-под капота попадает, извиняюсь… виновато ответил Чингиз.

Из рации донеслось:

— Какой «А-ноль»? — удивился Хаджи-Мурат. — Ноль не бывает!

И тут серый «Москвич» рванул на обгон — рванул так, словно движок у него был не от «тройки», а от «ягуара». Автокран уже почти выбрался на самый верх, обрисовался на сером фоне осеннего неба. «Москвич» чертом проскочил слева от него, резко ушел вправо и скрылся за громадой «Като».

Чингиз, вцепившись в баранку, пригнувшись, в азарте прижал педаль до полика, потянул влево, огибая широченную задницу крана, чуть не взлетел над дорогой на плавном перегибе — и прямо перед ним возник оранжевый передок КамАЗа-автобетономешалки. Хаджи-Мурат, сидевший справа, успел ещё заметить, как медленно поворачивается на ходу косо торчащий вверх барабан, а Алан Александрович Арсланов на заднем сиденье не увидел и того — его резко швырнуло вперед, на подголовник Мурата, даже через обивку труба оказалась страшно твердой, а потом сквозь рассыпавшееся лобовое стекло на него метнулся огромный, как стена, черный буфер и нелепая, вытертая до блеска скоба под ним…

Роландо видел все своими глазами — «вольво» шел сзади километра на два и оказался на предыдущем холме как раз вовремя. Поток машин, идущих на север, застывал, словно скованный льдом… Роландо подождал, пока проедет последняя встречная машина, велел Артему подъехать по левой полосе сколько сможет, дальше пошел пешком, как и люди из других машин.

Через сорок минут появилась автоинспекция — пост рядом, быстро сообщили.

Чуть пришедший в себя водитель бетономешалки курил в сторонке. На лбу у него наливался огромный синяк — долбанулся в лобовое стекло, правда, не выбил. А ещё было трудно дышать — налетел животом на баранку. Другие шоферы вечно дразнились, что в телогрейке ездит. Ну, у них работа почище, а он целый день возле раствора, никакой одежды не напасешься. А сейчас только телогрейка и выручила: был бы в какой-нибудь пижонской кожанке, не обошлось бы без сломанных ребер. И так не радость, конечно, но ничего — отделался легким испугом… Только руки до сих пор дрожат…

Он так и отвечал на вопросы инспектора — с дрожащей в пальцах сигаретой.

— А шо? Я ж сразу по тормозам, ещё как «Москвич» выскочил по моей стороне… Та моя ж зараза такая тяжелая… Ее так, с ходу, не остановишь… А эти, козлы е. ные… только гонять и умеют, на закрытом подъеме их, идиотов, обгонять потянуло… Та шо ж я мог сделать…

Кто-то из стоящих за спиной сержанта ГАИ вполголоса сказал:

— Спасибо, сам живой остался…

— Если б заранее не притормозил, могло рулевой колонкой грудь пробить, при лобовом столкновении сплошь и рядом так люди гибнут…

Водители, народ опытный, единогласно признали, что шофер с бетономешалки ни при чем. Их скапливалось все больше и больше, и те, что ехали со стороны Чураева, все как один твердили, что серый «Москвич» и синяя девяносто девятка гнали как сумасшедшие — вот и догонялись… «Москвич», правда, успел ускакать, но это ненадолго — кто так гоняет, залетит рано или поздно.

Крановщик с «Като» остановил свою громадину метров на сто дальше и прибежал поглядеть, как гаишники возятся возле расплющенной «Самары».

Она влепилась КамАЗу под передний мост по средние стойки, крышу загладило буфером до самого багажника, передних колес вообще как не бывало. Конечно, никто там внутри уцелеть не мог. Тем более, из-под машины расползалась красная лужа…

Сержант связался по рации с постом, доложил о ДТП, сообщил среди прочего номер «Самары», запросил указаний и подмоги. С поста перезвонили в район, оттуда — в город. Через десять минут передали паническим голосом указание ничего не трогать, всех опросить, свидетелей не отпускать, «Самару» из-под бетономешалки вытащить и спасти всех, кого можно.

— Тю, — сказал сержант, опустив рацию, — как же вытащить, если ничего не трогать?

Впрочем, через минуту пост снова вышел на связь и сказал, что ой, он по запарке перепутал, вытаскивать будет спецгруппа, они уже летят на вертолете, а ты пока делай искусственное дыхание рот-в-рот. Рация у сержанта орала довольно громко, собравшиеся вокруг все слышали, и указание насчет рот-в-рот вызвало оживленные комментарии и остроты, которые несколько сняли напряжение.

Тормозных следов на дороге не осталось, взаимное положение столкнувшихся автомобилей нарушить было трудно при всем желании, а потому сержант взялся за опрос свидетелей.

Все единодушно подтвердили картину случившегося, водитель «Като» дополнил её важной подробностью: когда чертов «Москвич», висевший у него на хвосте, вдруг неизвестно как выскочил перед носом, он чуть не обо…лся. Прочие свидетели полностью подтвердили показания крановщика — не в смысле того, что с ним чуть не случилось, а в том смысле, что «Москвич» действительно был светло-серый, обгонял всех на дороге только так, если даже новенькая «Самара» его не могла достать. Правда, он ехал не только быстро, но и нахально: других обгонял, а сам никого не пропускал, торчал посреди дороги, не придерживался своего ряда. Одно слово — наглый. Объединенными усилиями твердо установили даже номер наглого «Москвича»: «а 67–49 ЧУ». Запомнили его «Като»-крановщик, водитель ЗИЛа с прицепом и водитель синей «восьмерки», который имел манеру замечать необычные номера. Этот был необычный, потому что обе пары цифр давали одинаковую сумму: 13 и 13.

Роландо ворвался в дом с криком:

Красавица молча вышла навстречу, остановилась, держась рукой за косяк двери. Как будто чувствовала…

— Кима… Шеф погиб. Я и Артем все видели. Твоя работа кончилась. Поедешь со мной?

— Слушай меня, женщина! Плакать будешь потом, сейчас некогда. Хочешь едем со мной вместе, хочешь — оставайся здесь и разговаривай с милицией.

Последние слова отрезвили Киму, она кивнула.

— Быстро собери одежду на дорогу, посмотри, есть ли в доме деньги — и через десять минут приходи в гараж…

Он выбежал из дому:

— Артем, забирай себе «вольво» и уходи, пока можем!

— Я возьму «пассат», «вольво» для меня слишком мощный.

«Вольво» был для Роландо не слишком мощный, но слишком заметный — а потому он выбрал небольшой «фольксваген пассат». Но и это лишь на время доехать до дома, там стоит свой «фиат типо», совсем скромный, зато собственный и оформленный по закону.

Через несколько минут появилась Кима в шубе из голубой норки, с двумя чемоданами.

Корабль тонул, и в силу вступил старый закон: «Спасайся, кто может!».

Наконец прибыл вертолет с большими надписями ГАИ на бортах и днище, оттуда высыпали спецы в комбинезонах, потащили изнутри домкраты и резаки. Вместе с ними прибыл сам полковник Белецкий, замначальника УВД — но все инспектора его знали с тех пор, как он был начальником областного ГАИ.

Белецкий для начала перепроверил номер раздавленной «Самары», потом выслушал доклад сержанта со всеми живописными подробностями вплоть до чуть не обмочившегося крановщика. Услышав номер светло-серого «Москвича», полковник вздрогнул:

— Повторите-ка ещё раз…

Сержант добросовестно повторил, глядя в блокнот.

Белецкий покачал головой:

— Кто сообщил номер?

Сержант показал ему крановщика и водителя ЗИЛа. Кряжистый парень с синей «восьмеркой» исчез. Кто-то в толпе объяснил, что тот парень ругался, мол, опаздывает на смену, развернулся и поехал через Куренное.

Белецкий слушал свидетелей и хмурился. Кто-кто, а он точно знал, что светло-серый «Москвич-2140» с госномером «а 67–49 ЧУ» уже две недели стоит под замком в гараже ОблГАИ. Именно на этом автомобиле погиб мэр Коваль.

— Кто ещё видел этот «Москвич»? — громко спросил он.

Отозвался добрый десяток голосов: все, кто ехал с юга, от Чураева, видели — уж больно лихо он гнал, уж слишком бесцеремонно обходил всех подряд.

— А из встречных кто-нибудь его видел? Не заметили, куда делся?

Рослый мужчина лет тридцати с лишним, водитель замызганной «пятерки», покачал головой:

— Я шел за бетономешалкой метрах в семидесяти, ближе держаться не хотел, чтоб не обляпала на ухабе, а обгонять перед гребнем подъема — себе дороже… — Он покосился в сторону разбитой машины. — Не видел никакого серого «Москвича». Если б был — точно заметил бы, я глазастый. Последним перед «Като» проехал зеленый «Запорожец», ушастый, а перед ним темно-бирюзовое «зубило»…

— Да-да, я тоже ту «девятку» заметила, красивый цвет и нечасто попадается, — поддержала его молодая худенькая водительница «Таврии», стоящей впритык за «пятеркой». — И «Запорожец» был, не могу точно сказать, что ушастый, но прямой во всяком случае. А серый «Москвич»? Не помню. Не видела…

Белецкий почувствовал, как по спине бегут мурашки.

Автомобиль-покойник, нагло летящий по шоссе и ведущий за собой на гибель арслановскую «Самару», а потом исчезнувший, как призрак… Было бы хоть ночью, но сейчас — белый день… Бред!

Тем временем спецы в комбинезонах как-то изловчились стащить бетономешалку с пострадавшей девяносто девятой. Теперь они с помощью домкратов и гидрорезаков снимали крышу.

Свидетели вели себя по-разному: одни (большинство) попятились подальше, другие, напротив, чуть на спину спецам не лезли — не терпелось поглазеть на трупы. Впрочем, их быстро оттеснили.

В «Самаре» погибли три человека, все мужчины. Головы… Белецкий, на что уж привычный был, отвернулся и отошел. Через пару минут один из спецов подал ему найденные на телах документы. Следом извлекли черный кожаный кейс. В нем лежали две пачки стодолларовых купюр — профессионально увязанные бумажной лентой, но не в банковской упаковке. Судя по надписям на ленте, в каждой пачке было ровно по десять тысяч долларов. Там же нашлись бумаги и чистые именные бланки с шапкой:

«Коммерческий банк „Эдем“

Алан Александрович Арсланов»

Старший спецбригады заметил:

— Вот паспорт его. Сзади сидел. Откатался, выходит, Арсланов. И что интересно, совсем как наш мэр погиб… Вы заметили, товарищ полковник?

— Понимаешь, Николаич, — говорил Виктор Витальевич первому заму нервным торопливым тенорком, — такое впечатление, что нас с тобой мордой тычут: смотрите, это не просто катастрофа, это месть за мэра! Вы, менты тупые, сами не смогли раскрыть — за вас раскрыли, за вас наказали убийцу! Сама по себе картина ДТП типичная, но очень уж похоже на тот случай, только того и разницы, что там был закрытый поворот, а тут — подъем…

Он вскочил, пробежался туда-сюда по кабинету, снова сел. Очень хотелось пожаловаться, как его кошмарный страх пробрал, но сдержался стыдно взрослому человеку.

— И, чтобы никаких сомнений не оставить, подсунули этот «Москвич», точно такой, как у Коваля, и с теми же номерами!

Замолчал на несколько секунд, и все же не выдержал:

— И куда-то он исчез! Встречные его не видели, я дал команду по трассе, до самой границы — исчез.

Но все равно не хватило духу высказать свои страхи, забормотал:

— Исчезнуть, конечно, плевое дело, мало ли там проселков. Номера сменить — пять минут. А что встречные не видели, тоже ничего удивительного: это попутные подолгу маячат перед глазами, запоминаются, а встречный проскочил и нет его… Но все равно…

Кучумов пожевал губами, подумал.

— Виктор, я тебя правильно понял? Из твоего рассказа у меня сложилось впечатление, что этот «Москвич» как будто провоцировал арслановского водителя, на обгон не пускал, тот все сильнее заводился, а потом выпустил в точно рассчитанный момент — так?

— Ну да! Среди водителей много таких ненормальных, которые не могут выдержать, если их обгоняют, а этот, тем более, из кавказцев был, они же все чокнутые, горячие!

Кучумов снова кивнул:

— Ладно. Все равно мы начали Арсланова разгребать — теперь сам Бог велел, всю его лавочку разберем по винтику, отделим плевелы от злаков. Не нужна нам в городе лишняя власть… Даже если уделали Арсланова умышленно, как-нибудь без него проживем… Спасибо, Виталич, беги занимайся…

Белецкий ускакал — ходить не умеет, только бегает, что поделаешь, характер, — а Дмитрий Николаич поднялся из-за стола и по привычке подошел к окну. Пасмурно на улице, холодно и сыро, в скверике на асфальте грязь растоптанная с листьями…

Обнаглел Слон. Разделался с конкурентом. Нагло, дерзко, демонстративно. Но зато с какой подачей! Благородный мститель, Зорро, Робин Гуд… Вся восхищенная общественность теперь будет легенды складывать… И не отвязаться от него, и не избавиться. И будет у нас теперь полновластный самодержец, император всея Чураевщины, со своим ручным полковником на поводке… А через несколько лет, глядишь, ручной полковник превратится в ручного генерала — но все равно на поводке…

Ладно. Не стоит загадывать на будущее. Как говорится, мяч круглый, а поле квадратное… Однако готовиться к будущему надо. Нет, не так: готовить будущее надо.

Он вернулся к столу, вызвал к себе Пуляева.

— Сергей Васильевич, понимаю, работы у тебя невпроворот, каждая пара рук на счету, но все же обездолю… Сумеешь ты без Пантюхо прожить?

Пуляев, не веря своему счастью, вскинул на полковника глаза.

— Надо нам строевой отдел укрепить, люди забыли, что форму носят, никакой подтянутости, а уж результаты последних стрельб — стыдоба. Не дай Бог что — постреляют нас, как кур. Нельзя же все на спецподразделения надеяться!

Пуляев добросовестно кивал. За своих, впрочем, он не беспокоился форму им носить разве что на параде, а пользоваться оружием умеют, в угрозыске с этим не шутят…

— А на майорскую должность выдвигай-ка ты Казьмина. Толковый мужик, по-моему…

Пуляев закивал ещё добросовестнее.

Кучумов, угадав его сомнения, добавил:

— А что нет образования — это я на себя возьму, не тревожься. Он, кстати, на месте? Подошли его ко мне, все как-то у меня не было случая с ним поговорить по душам…

Пуляев умчался, окрыленный. А первый-то, оказывается, умеет в корень смотреть!

Через несколько минут Лидия Макаровна доложила, что пришел Казьмин. Дмитрий Николаич пригласил капитана к себе, выслушал рапорт, пригласил сесть.

— Илья Трофимыч, я тут к тебе присмотрелся. Работать ты умеешь и лишнего не звонишь… У вас освобождается майорская должность, я Пуляеву дал указание. Теперь у тебя руки чуть свободнее будут. Предстоит нам с тобой дело… Очень серьезное. И не знаю, сможем ли мы его до суда довести. Но раскопать надо. Ты не мальчишка желторотый, тебе не требуется объяснять, что не всякое дело до суда доходит. Подбери группу мужиков — цепких, толковых и молчаливых. Человека три для начала, а там поглядим. Докладывать будешь мне лично — и только мне. С Сергеем Васильичем я утрясу… Известна вам, товарищ капитан, такая фигура — Дубов Борис Олегович?

Эпилог Итого за месяц…

Какая все-таки странная погода в нашем городе! Еще две недели назад было тепло — в плащах и курточках ходили. А сегодня я проснулась от странного света за окном — выпал снег. Конечно, к девяти утра он уже весь растаял, оставив после себя только лужи на асфальте и холодную сырость в воздухе.

В офис пришли неторопливо, но все равно Шварц припоздал. Как обычно. А ведь всего второй раз пришел на работу после пожара! Двадцатого мы им с Андрюшей и не вспомнили позвонить, не до того было. Андрей утром приехал, увидел сперва выбитое окно и копоть на стене до самого балкона Резников, после милицейские бумажки с печатями на двери, прыгнул уже было в машину мчаться к нам с радостной вестью, но вовремя опомнился и зашел к Ильинишне за справками.

Серега приперся минут через пятнадцать после того, как мы пришли из райотдела и открыли контору. Оказывается, увидеть готовый результат ещё страшнее, чем наблюдать процесс. По крайней мере, судя по Шварцу. Никогда не думала, что интеллигентный мальчик из еврейской семьи может знать столько слов и даже правильно их произносить.

Он так причитал над останками своего безвременно почившего компьютера и над испорченными водой дискетами, что мы отправили его домой спасать эти дискеты с подмоченной репутацией. И велели до особого вызова не показываться.

А потом, совершенно для нас неожиданно, явились ремонтники. И набросились на работу, как изголодавшиеся. Дима попробовал робко заикнуться, что мы ещё никого не нанимали и о ценах не договаривались, но их старший ответил, что платит страховая компания. Тогда нам стало яснее. Особенно когда старший серьезно улыбнулся и представился:

Работали они как черти, но все равно эти четыре дня прошли, будто в аду. С разгону даже сантехнику обновили. Ладно, сейчас офис снова на что-то похож, только гарью воняет — не продохнуть.

А в воскресенье под вечер страховая компания привезла новый компьютер (естественно, им его у себя в магазине взять по себестоимости дешевле, чем нам рыночную цену компенсировать).

Вот тогда мы и вызвали Шварца на пашню — пусть включает, кишки ему набивает чем положено. Я Сереженьку знаю: плакать-то он плакал, но наверняка дома в ужасном тайнике между Машкиными платьями дискеты-копии держал, хоть какие они секретные.

Серега с Андреем, вот уж дети, до сих пор переживают, что не присутствовали при всех этих драках-пожарах. А про перестрелку мы с Димой им даже не намекнули, чтобы крошечек совсем до слез не довести. Так черта с два, дворовая общественность расстаралась, все честно доложила про четыреста восемьдесят две автоматные очереди и двадцать шесть трупов, из них два монгола. Что интересно, только после этого ребята окончательно поверили в наш купированный вариант.

Девочка Саша, наоборот, порадовалась, что драка без неё обошлась:

— А то б зашибла кого до смерти. Потом пойди докажи, что не нарочно.

Димка на неё покосился и, как всегда, процитировал старый анекдот:

Сегодня, кстати, девочка Саша явилась с очень интересной выпиской из банка: пришли денежки. Ну, такое время от времени случается. Но денежки-то от дяди Пети прибежали, в смысле, от фирмы СИАМИ. За выполнение заказа. И копия акта через банк переслана.

Дима на эту копию посмотрел и говорит:

— На, Ась, подшей в договор. Всегда бы так заказы выполнять…

— Сильно напугал Петра Петровича?

— Судя по результату, сильно.

Это было с утра. Но, оказывается, в этот неприятный понедельник приятные сюрпризы ещё не закончились. К часу дня явились Борис Олегович Слон. Самолично.

Нынче их толстокожее величество пребывало в состоянии деловитой эйфории. Если можно так выразиться. Проще говоря, все сводилось к невысказанному вслух обещанию: «Вот теперь я им всем покажу!»

Они с Димой о чем-то там поговорили, пока я кофе готовила. Потом ещё один акт подписали. Уж не знаю, к какому договору. Но оплату Слон пересылать не стал — прямо из рук в руки вручил. В смысле, стоявший за спинкой стула Анатолий передал Диме.

Потом господин Дубов соизволил и ко мне обратиться:

— Скажите, любезная Анна Георгиевна, а вы смогли бы договориться с вашими знакомыми в… э-э… ГИПРОпроме, чтобы они несколько переработали проект, согласно требованиям нового заказчика?

С удовольствием поговорю с Игоревичем. Пусть ребята ещё немного заработают. С паршивой овцы (в смысле, со слона)… В общем, отвечаю:

— Смогла бы, конечно, они работой не завалены. Но все равно заказчику надо будет самому с ними связаться официально, техзадание новое выдать… Еще мелочи кое-какие…

— Ну что ж, окажите любезность, подготовьте такую встречу. И сообщите Александру. Он займется.

Анатолий тут же выложил мне на стол визитку упомянутогоАлександра Александровича Дюваля (ни фига себе!), директора-распорядителя фирмы «Элефант».

Да-а, деловые люди наши черноземные слоны. И правда, чего добру пропадать? «Меценат» умер, но дело его живет…

Я не удержалась от крохотной шпильки:

— Аптечный киоск «Татьяна-фарм» в проекте сохранится?

Слон ответил с абсолютной серьезностью:

— Всенепременно! Что может быть важнее для нас, чем здоровье народа?

Испивши кофею в нашей компании, господин Дубов отбыл.

Дима, который в моей со Слоном краткой беседе участия не принимал, сидел, что называется, тупо глядя перед собой.

Я принесла ему соку из холодильника (наш «Саратов», гордость советского холодильникостроения, стойко перенес не только взрывы и пожар, но даже ремонт). Выпил мой господин, но лицо его по-прежнему выражало глубокую задумчивость.

Тут я перепугалась по-настоящему:

— Димка, что случилось?!

— Посмотри, сколько он денег принес…

Я посмотрела — принесено было солидно. Правда. Но не настолько, чтобы довести человека до ступора.

— А за что столько?

— За что? А ну-ка вспомни, сколько мы сделали за этот месяц. Ты вон даже из больницы по заданиям бегал! Вот и считай, что больничные тебе выплачены.

И вообще, сколько бы Слон ни платил, все равно мало. Раза в четыре меньше, чем мне стоит благовоспитанное обхождение с ним. А то и в пять.

Димка покивал, оторвал глаза от стенки и опустил к блокноту — начал рисовать квадратики.

Андрей устроился в его кабинете писать недельный отчет, потом хлопнул наружной дверью и зарычал мотором — поехал куда-то.

Сережа в своей коптильне пощелкивал клавишами и время от времени радостно ржал. Но я уже не думала, как первое время, что он развлекается играми или мультиками. Нет, это он так реагирует на самые остроумные переходы в программах собственного сочинения.

А мне было тошно смотреть на отчет для «Миража» — даже тут чудилась самодовольная Слоновья рожа. Мне теперь ещё часа три от всего будет тошно…

Я встала из-за стола, прошла в «залу», остановилась в дверях, опершись плечом на косяк.

— Шварцушка, чудо природы, чему радуешься?

Он поднял свой одуванчик, повернулся ко мне.

— А-а, Осинка! Классную все-таки программу мы с доцентами сварганили!

По экрану ползали машинки. Не так красиво, как в игре «автодром», но тоже интересно.

— Это я на модели изображаю катастрофу с Арслановым. Получается довольно похоже на то, что в ящике рассказывали, хочешь посмотреть?

Я ещё раздумывала, хочу ли, но тут мне в спину уперлось что-то ребристое, вроде проволочного ящика для молока. Димка с его грудной клеткой… На него иногда накатывает, он за мной хвостиком ходит. Особенно когда мысли покоя не дают.

— А что вы тут интересного придумали, ребята?

Шварц снова повторил свою саморекламу. В моем господине вдруг проснулась звериная сила, он приподнял меня под локти, переставил в сторонку.

Уселся возле Сереги.

Вытащил из кармана блокнотик.

— Это у тебя что, КрАЗ? Нет, там был автокран «Като», он шире и тяжелее… Ну не знаю, тонн тридцать возьми… А встречный у них был КамАЗ с бетономешалкой, считай двадцать тонн, но он немножко уже, чем КрАЗ… Продольный профиль… Скорость? Нет, у крана точно меньше… Поставь сорок, что ли…

— А откуда данные? — поинтересовался Шварц.

— От Степы Мовчана в белой рубашечке, которого тебе в ящике показывали.

Я пристроилась на стуле сбоку — сзади ничего не увидела бы, у них плечи выше моего носа…

— КамАЗ, они думают, не больше пятидесяти шел…

Серега убрал картинки, вызвал начало программы, подправил исходные данные.

— Димочка, а с чего это Мовчан с тобой данными поделился?

— Во-первых, они не секретные, там десятки людей все видели, а во-вторых, Степка почему-то решил, что я — юрисконсульт автотранспортной фирмы…

Да, пути мужского разума неисповедимы.

Серега закончил ввод, запустил программу. По экрану неспешно поползли навстречу друг другу два крупных прямоугольника, оранжевый и красно-белый, между ними ужом проскочила серенькая машинка, за ней, в последнюю секунду, когда уже и места почти не осталось, — вторая, синяя.

— Уменьши допустимый зазор и время реакции, наверняка там был классный водитель, — сказал Дима.

Серега набрал новый вариант. На этот раз синяя машинка едва успела за серой.

— Теперь постепенно перебирай варианты, сдвигая начало движения лидера, скажем, на секунду позже каждый раз.

На третьей пробе синяя машинка зацепилась за передний уголоранжевой, а на десятой или двенадцатой влепилась ей прямо в середину — и картинка остановилась.

Мужики, оживленно переговариваясь, записали какие-то цифры, прогнали ещё несколько вариантов, синяя машинка исправно сталкивалась с оранжевой.

— Ну что же, — вздохнул Дима, — допуск на начало обгона — почти три секунды, это и я успел бы… — Повернулся ко мне: — Ты все поняла, Ась?

— Почему вы выбрали для первой машинки серый цвет? Ее плохо видно.

— Она и была серая. Светло-серый «Москвич-2140».

Димка сцепил зубы, глядя на меня. Потом ответил:

— Как у мэра. И номер на ней был тот же, что у мэра. Только об этом милиция не стала сообщать прессе. И так слухов хватает. А остальное, значит, тебе все понятно?

Мужчины очень любят чувствовать себя умными и объяснять глупым женщинам. Но это мы с ним дома будем мужчина и женщина, а здесь нечего строить из себя дуру.

— Да что ж тут понимать, сделали мы с доцентами программу-тренажер для Слона, они весь расчет времени на ней обкатали. То-то Алексей так дотошно Серегу пытал… И эта сволочь Слон даже особенно не скрывает, что убил Арсланова…

— Эту сволочь Арсланова, — пробормотал Дима.

— Да, сволочь, можешь не напоминать, что это его люди на нас напали, все равно — убивать…

Он прикусил язык, вскочил, буркнул:

— Играйся, Сережа, дальше, может, ещё что умное вытащишь…

Вернулись в приемную, сели. Я сказала:

— Да, Дима, я убила одного человека и ранила другого. И не жалею. Сделала то, что должна была и смогла. И потому сплю спокойно по ночам. Я стреляла, защищая себя и тебя. Как ты стрелял в Мюллера, защищая себя и меня… Но Слон защищал не себя, а свой карман. Устранил конкурента да ещё под видом благородной мести за мэра… А нам заплатил за то, что мы ему дали оружие — вот эту самую программу.

Он сидел, откинувшись в кресле, положив руки на подлокотники, и медленно кивал головой. Потом проговорил:

— И неясно даже, действительно ли надо было мстить за мэра… Я думаю, он погиб случайно. Да, готовил Арсланов покушение, но готовил его куда прямолинейнее и надежнее, чем этот фокус с тормозом. А то, что произошло в действительности, — просто несчастный случай. И хитрый Слон ловко его использовал.

— И нас с тобой он ловко использовал.

— И спас нам жизнь два раза, — напомнил Димка.

— Как спасает рачительный хозяин осла своего и раба своего, огрызнулась я, перефразируя Библию.

И замолчала. Оба мы сидели и молчали.

Мы старательно раскрывали преступление, которого, скорее всего, не было, мы чуть сами не погибли, мы помогли совершить другое преступление — и непонятно, станет ли людям легче жить на свете теперь, без хитрого и наглого бандюги Арсланова… если остался хитрый и наглый бандюга Слон…

Наверное, я не только думала, но и повторяла свои мысли вслух, потому что Дима вдруг поднял голову и пробормотал:

— И все же из двух бандюг остался один…

И тут вдруг хлопнула входная дверь — оказалось, приехал Андрей и привез с собой Женю Батищева.

Я страшно обрадовалась: уже очень давно их не видела, ни его, ни Иру, даже соскучилась. Набросилась с вопросами, но тут появился Колесников, сказал:

— Хватит гостя держать на пороге, хозяйка! Зови в дом, что в печи, все на стол мечи!

Я засмеялась и включила кофеварку. На третий бульк явился Серега — эти звуки он слышит даже сквозь стены и гул машины.

А Димка потирал руки:

— Ну, господа шпионы, чем порадуете?

Шикарным неторопливым жестом Женька выложил на стол толстую пачку фотографий. Мужики набросились на снимки, как коршуны. Посмотрят — и только потом мне передают. По одной штучке.

На первом плане каждого снимка сияла улыбкой на тридцать два зуба шикарная блондинка (Ирочка, котик! Она стала ещё лучше). А вот на заднем… Некто в кепке рядом с шофером на фоне громадного автокрана, некто в кепке за витриной кафе — беседует с Алексеем, Алексей с охранником, Сашей-Е, кажется, перед виллой Слона… И отдельно пачечка потоньше, без Иры, все сплошь автомобильные сюжеты: синий ВАЗ-21099 в хвосте у крана — номер крана хорошо виден. Номер девяносто девятки, кстати, тоже. Снова та же машина, впереди серый «Москвич» — и тоже номер отлично виден… Еще интереснее… И вдруг: бригадир Алексей в куче народа, что-то объясняет гаишнику в шлеме, а рядом с Алексеем, чуть сзади — знакомое лицо, я ведь эту девушку точно видела, только где ж её сумочка.

— Молодцы, шпионы, — произнес Дима, довольный, как сытый кот. — Это уже кое-что. С этим можно и на слоновью охоту отправиться…

В приемной мгновенно стало тихо. Дима оглядел нас, чуть увял.

— Ну, может не так сразу. Может, ещё не завтра. Но рано или поздно обязательно!

bookInfo->litres_url == «» —> К описанию Далее > bookInfo->litres_url == «» —>

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Свежие любовные романы в удобных форматах

О психологии, саморазвитии и личностном росте

Детективы и триллеры, все новинки

Фантастика и фэнтези, все новинки

Отборные классические книги

ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Самые популярные книги в формате фб2

След пираньи (fb2)

Исключительное право публикации книги Александра Бушкова «След Пираньи» принадлежит ЗАО «ОЛМА Медиа Групп». Выпуск произведения без разрешения издателя считается противоправным и преследуется по закону.

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2013

От автора

Действующие лица романа вымышлены — в отличие от многих таежных реалий, которые порой списаны с натуры…

Александр Бушков

Глава первая
Страсть задавать вопросы

Погода была ясная, а настроение — сквернейшее.

Мазур сидел, как прилежный школьник в классе, — глядя вперед, на дорогу, не поворачивая голову и на миллиметр. Хорошо еще теща с тестем — теперь вообще-то бывшие теща с тестем — тоже сидели смирнехонько, так и не проронив ни слова от самого Шантарска. Езды до аэропорта оставалось минут двадцать, и Мазур, чувствуя себя скотиной, все же облегченно вздыхал, вспоминая, что вскоре оба уйдут из его жизни, надо полагать, навсегда. Прекрасно понимал, что следовало бы ощущать себя виноватым, но отчего-то никак не получалось. Он знал, что выложился до предела, спасая Ольгу, сделал все, что мог, и, в конце концов, не был Господом Богом — но как раз этого-то и не мог объяснить откровенно.

Они так и уезжали, накормленные официальной версией, — в поезде, по дороге из гостей, на Ольгу вдруг напал то ли хулиган, то ли маньяк с пистолетом. По нынешним временам вещь самая обыкновенная — кое-где уже и грабят пассажирские поезда, совершенно по-махновски. Родители ни на миг и не усомнились в преподнесенной им лжи, доктор Лымарь ручался…

Вот только от этого ничуть не легче. А то и труднее. Как ни тверди о разгуле преступности. Потому что крутой мужик, офицер, остался без единой царапины, а молодая женщина погибла. Ситуация, еще с древнейших времен считавшаяся для мужика весьма неприглядной. Так что сиди в дерьме и не чирикай…

Мазур чирикать и не пытался. Торчал себе в сторонке, повесив повинную голову. Лымарю спасибо — старался изо всех сил, увещевая, утешая и даже легонько гипнотизируя, он это умел, он многое умел… И подсунуть таблетку в надлежащий момент, и вполне профессионально, не причинив ни малейшей боли, удержать тестя, когда того бросило в истерику и он неумело попытался заехать Мазуру по голове.

Мазуру еще раньше, в Питере, было с ними нелегко. Главным образом из-за разницы в возрасте его и Ольги. Папа был Мазуру практически ровесником и вдобавок — совершенно совдеповским доцентом, корпевшим в каком-то НИИ, где ему платили в месяц примерно столько, сколько стоила зипповская зажигалка Мазура. Исторические примеры папа принимал плохо, и Мазур нутром чуял, что в глазах тестя с самых первых дней предстал этаким извращенцем, совратителем малолетних.

Проблемы с тещей, если уж откровенно, лежали в другой плоскости. Поскольку она была двумя годами моложе Мазура и смотрелась великолепно — чуточку более зрелое издание Ольги, ничуть не потерявшее прелести, — Мазур в свое время пару раз явственно ощущал, как где-то на рубежах подсознания определенно ворохнулись фривольные мыслишки, продиктованные извечным мужским цинизмом. Да вдобавок Ольга как-то под великим секретом поделилась компроматом: мамочка, безусловно будучи главой семьи и добытчицей (трудилась переводчицей в процветающей фирме), порою искала на стороне маленьких радостей, каковые без особого труда и находила. Однажды Ольга даже полушутя-полусерьезно пригрозила выцарапать супругу бесстыжие глазыньки, заявив, будто перехватила мамочкин оценивающий взгляд. Мазур тогда свел все на шутку, напомнив, что, согласно традиции, теща с зятем должны пребывать в состоянии перманентной лютой вражды, но в глубине души признавал, что был единожды такой взгляд, очень уж недвусмысленно мазнули по нему очи Ирины свет Викентьевны. И самую малость встревожился, не передалась ли оная ветреность по наследству. Правда, откровенная по-современному Ольга ему заявила, что дело тут не в ветрености, а в некоторой девальвации к сорока годам иных папочкиных достоинств. В общем, с тестем не заладилось моментально — а с тещей, наоборот, могло бы и сладиться вовсе уж шокирующим образом, живи они все под одной крышей достаточно долго. Такой вот фрейдизм. Слава богу, под одной крышей Мазур прожил с Ольгиными родителями всего неделю.

Но все эти психологические экзерсисы относились ко времени прошедшему. Сейчас и вспоминать то ли смешно, то ли больно. Сейчас было другое — тесть три раза срывался в истерику, теща крепилась, Мазур прямо-таки телепатически чуял, что она, подобно ему самому, всего лишь загнала горе внутрь, поглубже. Отчего горе ничуть не стало слабее. И мрачноватые молчаливые поминки — вдовец, родители, а также немногословные подводные убийцы, числом восемь, для непосвященного предстающие самыми нормальными людьми, затурканным пехотным офицерьем, согласно легенде. Благо родители до сих пор пребывали в заблуждении, будто Мазур — флотский инженер, всю сознательную жизнь испытывавший новые модели аквалангов, намеченные к постановке на вооружение. Отсюда, мол, и некоторая доза секретности, постоянно его сопровождавшая. А регалии он при них и не надевал никогда…

Мазур не выдержал, украдкой глянул в зеркальце заднего вида — но они все так же сидели, явственно отвернувшись друг от друга, с застывшими лицами. Мысленно вздохнув, он сунул в рот сигарету — и перехватил настойчивый взгляд Михася.

И еще один, еще более многозначительный. Неспроста, конечно. Подумав немного, Мазур негромко сказал:

Старый сослуживец, чьи предки некогда живали почти в тех же местах, что и Мазуровы, после секундного колебания заговорил на трасянке — причудливой смеси белорусского, польского и русского, имеющей хождение в Беларуси:

— Таке враженне, што мамы огон [1] .

— Давно? — спросил Мазур.

Он плавно вписался в крутой поворот, а Мазур тем временем глянул в боковое зеркальце. И точно, на некотором отдалении маячил светлый «жигуль». «Волга» у них была самая обыкновенная, вообще-то «жигуль» давно мог их обогнать — ограничения скорости тут нет, гаишники в этих местах практически не водятся…

— Чакай, — сказал Мазур, покосившись на трубку радиотелефона. — Можа, то яки грат… [4]

Подметил краем глаза, что тесть с тещей самую чуточку встрепенулись, заслышав эту абракадабру, но особого интереса не проявили. Ну и ладушки. И не поняли ни черта — теща знает испанский и французский, а тесть, как и положено совковому доценту, иностранными языками не обременен…

Мазур неотрывно следил за идущей следом машиной — нет, на таратайку вроде не похожа, выглядит новенькой. Но нет пока что оснований для боевой тревоги: место бойкое, машин полно… В это время дня прут в аэропорт чуть ли не потоком — пока ехали, обогнали уже с десяток.

— Ну вот, — сказал Мазур равнодушно.

«Жигуль» наконец-то пошел на обгон, наддав на очередном повороте. Места были глухие, слева — лес, справа — равнина и сопки, так что Мазур бдительно проводил взглядом обогнавшую их машину: двое, молодые, в их сторону и головы не повернули — что, впрочем, еще не повод для благодушия…

Ага! Светлый «жигуль» вдруг стал тормозить — и тут же за его задним сиденьем отчаянно замелькали пронзительно-синие вспышки. И такие же вспышки, словно отражения в невидимом огромном зеркале, запульсировали сзади и сбоку.

Три машины, сверкая милицейскими мигалками, откровенно взяли их в «коробочку». Впереди — «жигуль», слева — второй, синий, сзади нарисовался белый «рафик». Тот, что сидел в синих «жигулях» рядом с шофером, здоровенный лоб в серо-белом милицейском камуфляже, приспустил стекло и высунул руку с полосатым жезлом, небрежно помахал, словно забивал гвоздь. И убрал руку, покосился со спокойной властностью, должно быть, полагая, что сделал достаточно и теперь вправе ждать немедленных результатов.

Михась вопросительно глянул.

— Притормози, — сказал Мазур. — Только ушки держи…

Кивнув, Михась стал тормозить, уходя к обочине. Все три машины, будто соединенные невидимыми ниточками, повторили маневр, по-прежнему светя синими вспышками. И в рафике обмундированный мент — желтеет цевье автомата, а из-за его спины, напряженно застыв, таращатся трое в штатском.

Неуловимым движением Михась передвинул наплечную кобуру, выжал сцепление и остановился. «Коробочка» была заперта, три машины, встав почти впритык, блокировали «Волгу» с трех сторон — правда, возникни такая нужда, Михась ушел бы по целине, что по асфальту. Мотора он не выключил, конечно, и ноги держал на педалях, а правую руку с рычага так и не снял.

Мимо равнодушно пролетали машины, встречные и попутные, кое-кто любопытно косил глазом, но останавливаться, понятно, не собирался — синие мигалки, все три, по-прежнему работали с идиотским усердием часового механизма.

Тот, с жезлом, наконец вылез, из рафика выскочил рыжий автоматчик и, расставив ноги, замер у капота, подстраховывая своего капитана, — Мазур разглядел звездочки на погонах. Пока что в капитане ничего подозрительного не усматривалось: личность, правда, насквозь мрачная и неприветливая, но они нынче все такие, словно в понедельник их мама родила…

Молчание, пожалуй что, и затягивалось. Вероятнее всего, капитан ждал, что водила вылезет из машины и встанет на полусогнутых. Если так, ждал напрасно.

Видимо, ему и самому это пришло в голову — сделал шаг вперед и легонько постучал концом жезла по боковому стеклу, каковое Михась неспешно и опустил после кивка Мазура.

— Документы попрошу, — изрек капитан невероятную банальность. — На машину и ваши.

Михась столь же неспешно достал все из бардачка и протянул в окно. Документы были неплохие — та самая липа, за которой стоит государство, способная выдержать не только беглый дорожный осмотр невооруженным глазом. Согласно ксивам, которые проскочили бы любую компьютерную проверку, словно мокрый кусок мыла по водосточной трубе, машина принадлежала некоему сыскному агентству, где Михась с Мазуром (поименованные чужими фамилиями) и имели честь трудиться. Отсюда и пистолеты, совершенно законные.

У прочих, сидевших в машине, капитан документов требовать не стал. Зато Михасевы изучал с величайшим тщанием — Мазур держал его краешком глаза, сосредоточив все внимание на автоматчике, с непроницаемо-равнодушным видом нажевывавшем резинку. Остальные сидели в машинах, не проявляя ни малейшего желания вылезти. Не поднимая взгляда от документов, капитан бросил:

— Мимо Зубатовки проезжали?

— Естественно, — пожал плечами Михась. — Я ж из Шантарска еду, другой дороги вроде бы и нету…

Капитан прямо-таки просиял, захлопнул водительские права и махнул ими в сторону:

— Багажник откройте, пожалуйста.

— Нет, что такое? — без малейшего наигрыша поморщился Михась. — В аэропорт опаздываем…

— Мимо Зубатовки проезжали?

— «Волга» с двумя пятерками в номере?

— Багажник откройте, пожалуйста.

— Вообще-то для осмотра багажника ордер полагается… — задумчиво сообщил Михась.

— Это точно, — ничуть не сердясь, кивнул капитан. — Потому я вам его открыть и не приказываю, а вежливо прошу. Ваше дело — отказаться. Только тогда придется проехать в управление, где мы вас в полном соответствии с законом три часа продержать можем… А самолет-то, поди, раньше улетает? В общем, думай, мужик, сам себе проблемы создаешь…

— Открой, — негромко произнес Мазур.

И, пока Михась вылезал из машины, чуть развернулся на сиденье, так что кончики пальцев оказались под полой куртки, в непосредственной близости от пистолета. Благо автоматчик затопал следом за Михасем к багажнику, у «Волги» остался один капитан, у которого кобура где-то под бушлатом, снаружи ее не видно, если кто-то из сидящих в машинах и начнет баловаться с оружием, всегда можно опередить, не особенно и подставляя под неприятности тестя с тещей…

Капитан положил жезл на кромку полуопущенного стекла, словно прицелясь им в Мазура:

— А у вас документики имеются?

— А как же, — сказал Мазур.

В следующую секунду льдисто-туманная струя ударила Мазуру в лицо, гася сознание дурманящей волной.

…Едва он смог совершенно точно определить, что из беспамятства вернулся в реальность, принялся, не шевелясь, анализировать ощущения. Ощущения были довольно безрадостные: вокруг царит душный мрак (но это исключительно из-за надежно нахлобученного на голову глухого капюшона), руки схвачены за спиной «браслетами», с обеих сторон, плотно сжав боками, устроились неизвестные живые объекты, явно относящиеся к гомо сапиенс. А судя по окружающим звукам, они еще в машине и куда-то едут.

Стараясь ворочаться неуклюже — пусть думают, что он медленно очухивается, — Мазур провел по левому боку рукой и тут же убедился, что кобура под мышкой пустая. Что ж, следовало ожидать…

Движение не прошло незамеченным — его сжали боками еще теснее и для надежности мертвой хваткой стиснули оба запястья. В целях дальнейшей проверки Мазур попытался было спросить во весь голос:

Ровно столько и удалось произнести — в шею под челюстью тут же уперлось нечто твердое, но на дуло пистолета вроде бы не похожее, и довольно спокойный голос сообщил:

— Будешь орать, вырублю шокером. Сидеть тихо.

Мазур послушно заткнулся, поскольку это на данный момент было единственно верной линией поведения. В такой позиции и супермену выгоднее на время поджать хвост, благо убивать пока что не собираются — сто раз могли угрохать еще на шоссе, будь такой замысел… Означает ли то, что им не по нраву возможные вопли, что он имеет дело отнюдь не с какой бы то ни было государственной конторой?

В общем, не факт. Самые разные у них могут быть побуждения, любовь к тишине еще не означает автоматически, что он угодил в гости к частным лицам… А если это не частники, визжать от восторга рано: найдутся вполне добропорядочные органы, которые смогут задать ему массу неприятных вопросов, на иные из которых утвердительно отвечать нельзя, иначе махом узришь небо в клеточку, и пока еще раскачается родной особый отдел… У неведомых похитителей есть пара часов в запасе: искать Мазура начнут не раньше, чем улетит по расписанию питерский самолет, даже если свяжутся с машиной по рации и не получат ответа, ничуть не встревожатся — решат, что «Волга» торчит на стоянке, и все четверо ушли в зал ожидания…

Насколько можно понять по шумам уличного движения, они вернулись в Шантарск — значит, в беспамятстве пребывал не более получаса. Слышно, как водитель переключает передачи, — и что-то далековато он сидит от Мазура. Значит — рафик…

Раза четыре Мазура по инерции отклоняло то вправо, то влево — это машина поворачивала. Остановилась. Простояла совсем недолго. Вновь тронулась. Судя по звукам, въехала куда-то под крышу — ангар или гараж — и тут же затормозила.

А там и умолк мотор, распахнулась дверца. На затылок Мазуру опустилась ладонь, сгибая его в три погибели, — и тут же толкнули вперед. Он не противился, ухитрился не споткнуться, когда подошвы встретили твердую поверхность, скорее всего асфальт. Шаги звучали гулко — если гараж, то небольшой… Не теряя времени, его в темпе подхватили под локти и потащили куда-то. Временами кто-нибудь из конвоиров снисходил до предупреждения:

— Ступеньки вверх. Ступеньки вниз. Голову ниже.

Что интересно, сзади звучали те же реплики — значит, с Мазуром той же дорогой шагал как минимум один из спутников. Разборка перед тем, как мочить, или допрос? Допрос, пожалуй что, даже похуже — тестюшка характером слаб, а Ирину, как всякую женщину, в особенности не замешанную в бурные будни теневой стороны жизни, ломать проще, чем мужика…

Пришли, кажется. Явственно захлопнулась дверь. Сзади под коленки Мазуру уперлось что-то твердое, горизонтальное, и тут же рявкнули:

Он осторожно присел. Сразу же с головы рванули капюшон — вовсе уж неделикатно, захватив пятерней волосы и выдрав при этом энное количество. Мазур зажмурился от яркого света, а потерю волос перенес стоически. Понемногу разлепил веки.

Ничего зловещего вокруг не усматривалось. Довольно большая комната без окон, примерно десять на десять, стены облицованы пластиковыми листами, пол выложен мраморной крошкой, чисто, вот только меблировочка скудная: стул, на который толкнули Мазура, стол у противоположной стены. За столом восседала женщина лет тридцати, с короткими, чуть растрепанными светлыми волосами, перелистывала документы, в которых Мазур тут же опознал свои собственные. Довольно симпатичная, спортивного типа, в сиренево-белой спортивной курточке — а вот юбка на ней или брюки, Мазур рассмотреть не смог, стол был глухой, из коричневой деревоплиты. Паршивенький такой стол, скорее уж подходивший для скудно финансируемых присутственных мест. И характерная деталь — это, скорее всего, подвал. Ступеньки вели сначала вверх, потом вниз — и вообще ощущение такое, то ли инстинкт работает, то ли чутье…

Он решился осмотреться по сторонам. Сошло, по шее не въехали. Один из конвоиров топчется за спиной, двое стоят подальше, рядом с Михасем, прикованным к батарее за правое запястье. Знай они Михася получше, поняли бы: это все равно, что залепить ягуару морду одной-единственной полосочкой лейкопластыря… Капитан-лейтенант оказался на высоте: он скрючился на корточках, старательно закатывая белки и всем своим жалким видом давая понять, что все еще травмирован — то ли струей газа, то ли ударом, неизвестно, как там его вырубали. Скорее газ — не тот это был тип, чтобы дать себя вырубить неожиданным ударом… Надо же так попасться: примитивная дубинка с газовым баллончиком внутри, крашенная под отечественный милицейский жезл, то-то она подсознательно показалась какой-то не такой. Если подумать чуток, можно вспомнить марку — но на кой хрен это сейчас?

Белокурая за столом отложила документы и пытливо воззрилась на Мазура. Он сделал нейтральную рожу. Особенного страха не было, равно как и чувства безысходности: после всего пережитого на службе рассыпавшейся империи ситуация была не из самых опасных. На троечку, пожалуй, если уместна сейчас пятибалльная шкала. Крепенькая девка. Определенно тренированная. Вроде тех лялек из обожаемой Михасем питерской школы прапорщиков, что одинаково хороши и на полосе препятствий и в постели. Ну, здесь-то она ходит явно не в прапорщиках, а повыше, — сидит за столом, как белый человек, а мордовороты (среди коих и хренов милицейский капитан) переминаются себе с ножки на ножку, определенно ждут инструкций…

— Господин Волков Николай Семенович? — спросила белокурая.

— Их бин и аз есмь, — сказал он не то чтобы с вызовом, но, в общем, независимо. — В чем дело?

— А вы что, не удивляетесь? — скользнула по ее лицу мимолетная сучья ухмылка.

«Ну уж сразу и сучья, — урезонил себя Мазур. — Работа у человека такая». И пожал плечами:

— Удивлен. Страшно удивлен. Жду объяснений. — Скосил глаза в сторону капитана. — Откуда такой произвол в отношении к мирному обывателю, а, мусор?

Тот на обидное словцо не отреагировал, остальные жлобы тоже стояли спокойно. «Ах, так?» — подумал Мазур и решил слегка накалить атмосферу:

— Нет, в чем дело, ты, мочалка? Жопу не вздрючивали? Если наезжаешь, давай по-культурному: где претензия и за что? А погоняла у тебя кто? Не этот же штакетник? — он кивнул на капитана. — Ну, кому я мозоль оттоптал? От кого выставляешься? У меня такие как ты хрен в рот забирают по самый корень и сосут с проглотом…

Замолчал, ожидая реакции. Реакции не воспоследовало — не дали по загривку, не одернули. Жлобы, правда, потемнели лицом, как любой бы на их месте, белокурая тоже подобралась, зло поджала губы — тут любой обидится, дамы и господа, — но никто не дергался, молчали все. Это, может, и хуже. Профессионалы. Точно, профи — зря не дергаются, не мельтешат…

— Ну, — сказала блондинка.

— Что — ну? — Мазур самую чуточку опешил. Самую чуточку.

— Продолжайте. У вас это так эмоционально и красочно все получается… Усладительно для уха, я б сказала, — сверкнула она умело подведенными глазами. — За щеку я у таких козлов не беру, а вот тебе могу яйца прищемить и посмотреть, как будешь дергаться… — Сунула руку в ящик стола и продемонстрировала Мазуру новенькие пассатижи с залитыми пластиком ручками. — Ясно?

— А не боишься, что тебе потом клитор вырвут без наркоза? — продолжил он тем же хамским тоном приблатненного частного сыскаря. — Не хочешь, чтоб тебе хамили, объясни, с какой стати наехали… И сигарету дай.

Она выразительно дернула бровями. Капитан подошел, сунул Мазуру в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Убедившись, что пленник прикурил, убрал зажигалку и развернул перед глазами красное удостоверение. Капитан Как-там-его-на хрен… УВД г. Шантарска, уголовный розыск… смотрится ксива…

— Вы эти сказки младшему школьному возрасту впаливайте, — сказал Мазур, зажав губами сигарету в углу рта. — Покажите ордерок по всей форме, чтобы там прокурор коряво расписался. Тогда я буду на «вы» и со всем почтением.

— Удостоверения тебе мало?

— Мало, — сказал Мазур, улыбнувшись капитану. — Мало, хороший мой. Ты мне еще докажи, что я в милиции.

Краем глаза он видел дверь за спиной — толстая на вид, старательно обитая, прилегает плотно. Пожалуй, наружу ни звука не донесется…

— А ты про указ президента слышал? — спросил капитан. — Насчет тридцати суток без всякого прокурора?

— Так и это ж не доказательство. Про указ все слышали…

— Пистолет откуда? — спросил капитан, нависая над ним и в такт словам похлопывая по плечу дубинкой.

— Там все написано, — Мазур кивнул на стол. — Все законно, в рамках и на основании…

— А это что? — она извлекла из ящика паспорт и развернула на страничке с фотографией. — Тут вы уже никакой не Волков, вовсе даже Минаев Кирилл Степанович и прописочка питерская…

Плюха, пожалуй. Если пораскинуть мозгами, ничего и не проясняющая. Как известно по собственному печальному опыту, у Прохора Петровича на службе и майоры имелись…

Мазур пожал плечами:

— Нет, надо же… А вы уверены, что там на снимочке — я?

— По-моему, никаких сомнений, — сказала белокурая.

— Вот если бы в наших документиках, как в штатовских, отпечатки пальцев имелись… — сказал Мазур. — Тогда бы я извертелся, как карась на сковородке, объясняя, как это меня угораздило свой пальчик аккурат под фотографией этого вашего Минаева оставить… Но ведь нету отпечатков, тут родная милиция определенно недосмотрела. Я эту краснокожую паспортину впервые вижу. Вы его что, у меня изъяли? Мало ли кто надо мной шутит… — Он кивнул в сторону Михася, все еще сидевшего с обалделым видом: — Вы бы лучше, красивая, насчет доктора расстарались…

— А что такое? — вполне серьезно спросила она.

— А у него ампула вшита, — сообщил Мазур. — За невоздержанность в прошлой жизни. Мне-то ничего — а его, видите, как перекосило? Ребята, у всех этих газов механизм действия схож с алкогольным, у него вскорости ломка начнется, точно вам говорю…

Он говорил громко. Михась не мог не ухватить ключик к дальнейшему обороту событий. Все присутствующие, кроме Мазура, невольно покосились на него — но отвлеклись лишь на миг, и Мазур решил подождать с броском. Не горит пока.

С полминуты белокурая размышляла, потом бросила:

— Начнет ломать, тогда и посмотрим… Так как же все-таки с вашей натуральной фамилией обстоит? Который паспорт настоящий?

— Волков я, — сказал Мазур истово. — А эту вашу ксиву впервые вижу.

И подумал, что все же следует поторопиться, наплевав на дальнейшие словесные поединки. Все бы ничего, но в этот миг где-нибудь за стеной могут допрашивать тестя с тещей, а уж они-то, ничего серьезного не зная, тем не менее в два счета выложат его настоящую фамилию-звание-дислокацию… А стол-то к полу не прикреплен и до стеночки от него близко… И пушки они в руках не держат…

— Волков я, — повторил он. — Вы там насчет врача расстарайтесь, я его сто лет знаю, вон, уже началось…

У Михася, действительно, изо рта поползли слюни, он взвыл-простонал так, что пронять могло любого. Тот, что стоял к нему ближе всех, без команды нагнулся, всматриваясь.

— Бей! — выдохнул Мазур, давненько уже сидевший напряженным, как сжатая пружина.

В следующий миг пружина разжалась. Взмыв с отлетевшего стула, Мазур правой ногой подшиб капитана, успел добавить коленом под горло, пока тот падал (там, где пребывал Михась, послышался вопль), метнулся вперед и что есть силы въехал всей подошвой по столу. Удержать равновесие, даже со скованными за спиной руками, на шероховатом полу было нетрудно. Не глядя на влепившуюся в стену затылком белокурую, ушел влево (на тот случай, если тип за спиной успел достать пистолет), молниеносно развернулся парой отточенных пируэтов.

Тот, что за спиной, оторопело пытался выдернуть руку из кармана куртки — как частенько бывает, пистолет зацепился то ли рукоятью, то ли курком. Мазур не дал ему времени извлечь оружие, равно как и поставить блок левой рукой. Не колеблясь, вмазал носком туфли в то место, где пролегает сонная артерия. Иногда от такого удара умирают на месте. Иногда — нет. Кому как повезет, ваши проблемы, господа…

Кинулся вперед, двумя ударами надежно отключил пытавшегося встать капитана. Упал на задницу, извернувшись, поджав ноги, пропустил их меж скованных рук, миг — и руки были теперь скованы впереди, а это все ж малость полегче…

Михась, уже без наручников, сиротливо болтавшихся на трубе, добил коленом своего кадра. Вопросительно глянул. После двух жестов Мазура выхватил у одного из бесчувственных пистолет из кармана, на цыпочках кинулся к двери и застыл возле нее. Сам Мазур торопливо охлопал карманы капитанского бушлата, из левого извлек свой собственный «Макар», передернул затвор. Какое-то время оба напряженно прислушивались.

Никто не ворвался — пожалуй, солидная дверь и в самом деле заглушила все звуки… Теперь только Мазур не спеша высвободил из наручников запястья. Жить вновь стало легко и почти что весело. Он сделал два шага, отодвинул стол и поднял за воротник белобрысую. Покачал вправо-влево ее голову — нет, шея не перебита, кровь не сочится ни из носа, ни изо рта — ощупал пальцами основание черепа. Точно, нигде ничего не сломано, будет жить, хотя затылком в стену вмазалась качественно…

В темпе выдвинул ящик стола, перевернул. Улов хилый — на стол упала пачка сигарет, авторучка, пара чистых листов бумаги, женские часы на браслетке. Молниеносно обыскал всех четверых, бесцеремонно выворачивая карманы. Кроме капитанского удостоверения и водительских прав, обнаружившихся у одного из жлобов, — никаких документов. Вещи неинтересные — обычные мелочи, вроде зажигалок и перочинных ножичков. Зато пушки у всех — два ПСМ, два «Макара». Пошли бы милиционеры на операцию без служебных корочек? Черт их знает, однако что-то сомнительно — операцию крутили серьезную…

Белокурая стала проявлять признаки жизни. Заглянув ей в глаза, Мазур обнаружил, что взгляд становится все более осмысленным, — и тут же вновь отправил в беспамятство, на сей раз, можно бы выразиться, деликатно.

Решение следовало принимать немедленно. Конечно, то, что за столом сидела именно она, ничего еще не доказывало. Трюк, старый как мир: на почетном месте, в красном углу сидит пешка, а подлинный босс скромно хоронится среди прочих пешек. И все же… Даму, в конце концов, тащить легче, это не главное соображение, но и оно свою роль играет.

Они вновь обменялись быстрыми профессиональными жестами, и Михась, попробовав предварительно ручку на прочность, рывком распахнул дверь, а Мазур в нее бомбой и вылетел. За дверью открылся неширокий и короткий коридорчик без окон — дверь напротив, дверь справа. Со стула заполошно вскочил детина в штатском, и Мазур, достав его одним прыжком, угостил столь же качественно, как лежавших без чувств сообщников. Поднял, головой вперед забросил в дверь, она была пониже коридора, вниз вели целых пять ступенек, и лететь бы вырубленному лобешником на пол, но Михась великодушно его подхватил, устроив на полу.

Дверь напротив… Мазур подкрался к ней, рывком распахнул так, чтобы образовалась узкая щель, выглянул — вряд ли у них тут за каждой дверью часовой, это уже не подвал…

Точно, нет часового. Картина самая мирная — крохотный магазинчик, покупателей что-то не видно, спиной к Мазуру стоит блондиночка. Обернулась. Оказалось, совсем соплячка. Рядом с ней еще одна дверь.

— Серега не выходил? — как ни в чем не бывало спросил Мазур.

Там, куда ходит много народу, обязательно отыщется какой-нибудь Серега — как и Миша с Колей…

Девчонка растерянно пожала плечами:

— Да не было вроде…

— Ну, ладно, — кивнул Мазур.

Закрывая дверь, отметил, что открыть ее можно только с его стороны. Стандартно, но неглупо — магазинчик настоящий, за второй дверью, должно быть, складик, а в подвале обитают «доверенные ребята владельца», в дела которых наученные сложностями нынешней жизни девочки-продавщицы предпочитают не соваться — то-то у ляльки глазенки были чуть испуганные… Плюс звуконепроницаемая дверь — хоть варфоломеевскую ночь в подвале устраивай. Когда его вели, он запомнил два поворота…

Ага. За второй дверью — нечто вроде небольшого крытого гаража. Рафик — глаза бы на него не смотрели — «Волга» Михася и «газель» с тентом. Вот эта дверь, несомненно, ведет на склад, а вторая, железная и высокая, может быть только воротами. «Элементарно, Ватсон», — буркнул под нос Мазур, чуть приоткрыв створку и узрев снаружи солнечную улицу.

Бегом вернулся в подвал. Забрал со стола ключи от «Волги» и пассатижи. Ключи бросил Михасю, пассатижи хозяйственно прибрал в карман, приказал сквозь зубы:

И, уже не колеблясь, подхватил белокурую, без всякой нежности прижав к себе, поволок в гараж. Она висела, как мешок, ноги волоклись по полу. Михась прикрывал по всем правилам. На счастье, в гараже так никто и не показался, пока Мазур, вновь без тени галантности, забрасывал белокурую на заднее сиденье, а Михась распахивал ворота. Когда «Волга» вылетела на улицу, Мазур ощутил ни с чем не сравнимое, пьяняще-дикое чувство свободы.

Без команды Михась погнал прочь — но не зарываясь, соблюдая все правила.

— Где это мы? — поинтересовался Мазур.

— А черт его знает, Кирилл, мне-то откуда знать? Ты же тутошний.

— Я тут бываю раз в сто лет… Ладно, гони куда попало, лишь бы подальше.

— А чем нам поможет база… — скривился Мазур. — Ты гони, гони, где-нибудь да определимся… — Глянул на ближайшую табличку с названием улицы. — Ага, где это у нас Байкальская? Правый берег, это-то я помню… Держи на ост.

Еще через четыре квартала Мазур почувствовал себя увереннее, стал показывать дорогу, то и дело кидая косые взгляды на зашевелившуюся белокурую. Ага! Ремень у него был старого доброго фасона — с обычной пряжкой. Быстренько его сдернув, Мазур сделал мертвую петлю и захлестнул ею запястья пленницы. Она открыла глаза, попыталась дернуться. Мазур бесцеремонно надавил ладонью, опрокинув живой трофей на сиденье:

— Лежи тихо, подруга. А то больно сделаю, твоими же пассатижами… так, теперь направо, дуй к сопкам, там нас ни одна собака не потревожит…

Места пошли насквозь глухие. Справа высокая сопка, аккуратно стесанная с одного бока на приличную высоту, чтобы сделать место для дороги, уводившей в сосновый бор. Асфальт вскоре кончился, потянулась разбитая колея. Бор редел, по обеим обочинам все чаще попадался индустриальный мусор — ржавые кабины здоровенных грузовиков, ржавые бочки, груды вовсе уж непонятного металлического хлама, лысые покрышки. Впереди замаячили серые строения.

— Нервничаешь, сучка? — ласково спросил Мазур, пощекотав пленницу за бочок указательным пальцем. — И правильно делаешь…

В глазах у нее стоял откровенный страх, но все же изо всех сил пыталась взять себя в руки. Недобро пообещала:

— Вы ответите. Я сотрудник… — и прикусила язычок.

— Сотрудница, — поправил Мазур. — Русский язык знать надо. Или ты у нас из мужика переделанная и еще не привыкла?

Он без церемоний остановил ее оглушительной пощечиной, подумал и отвесил еще одну — чтобы разбить губу, чтобы кровушка на светлую куртку живописно закапала. Она и закапала, конечно.

— Так чего ты там сотрудница? — спросил Мазур.

Она промолчала, с ненавистью зыркая исподлобья.

— Э-э, ты это брось, — сказал Мазур, поворачивая ее голову правее. — Ты нам машину не пачкай, капай на себя… Где трудишься, говорю?

Молчание. Правда, он особенно и не настаивал — не видел особой нужды. Их магазинчик, служивший крышей, все равно засвечен, нетрудно будет взять в разработку соответствующим службам, даже если все они оттуда моментально смоются, ниточка останется для умелых рук подходящая, распутать смогут…

Переваливаясь на ухабах, машина подъехала к тем самым серым строениям, служившим идеальной декорацией для съемок очередного фильма о битве за Берлин: пустые оконные проемы, груды кирпича и комья серого бетона, полуобвалившиеся и ржавые металлические леса. Мазур, наконец, узнал место — не далее как вчера случайно узрел по телевизору, в одной из местных программ. Недостроенный керамзитовый завод — его сгоряча, поддаваясь общей лихорадке, прихватизировали, но тут же оказалось, что достраивать не на что, да и незачем, откровенно говоря. Так что российского Форда из нового хозяина не получилось, и он бросил недостроенные владения на произвол судьбы — продать все равно было некому, не находилось такого идиота.

Стояла покойная тишина, ничего живого вокруг не наблюдалось. Лунная поверхность. Мазур нетерпеливо вертел головой, то и дело поглядывая на съежившуюся пленницу, которой явно становилось все неуютнее.

— Ну, так чья ты там сотрудница? — спросил он лениво.

— Вам головы оторвут…

— Притормози, — сказал Мазур, углядев кое-что, как нельзя лучше подходившее для декорации к допросу. — Вот что, красивая. Вдумчиво беседовать с тобой некогда, ты мне быстренько скажешь одно: где мои пассажиры? И милиционершу из себя не строй, худо будет…

Она молчала, вздернув подбородок, но глаза бегали, а грудь часто вздымалась, и предательские капли пота вереницей поползли по вискам. Успела взвесить свои шансы и понять, что нет ни одного.

— Ну? — спросил Мазур.

— Зоя Космодемьянская, значит, — сказал Мазур, нехорошо скалясь. — Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя… Ну вот что. У меня нет времени аккуратненько выдергивать тебе ноготки твоими же пассатижами или баловаться с прикуривателем. Результаты будут, но не скоро. Посему слушай. Во-первых, те, кого вы сцапали, мне, в общем-то, не друзья и даже не родственники, поскольку родня — бывшая… Во-вторых, у меня еще есть время вернуться в ваш магазинчик и вдумчиво поработать там. Они еще очухаться не успели, языки будут… А ты посмотри-ка вон туда… Бак видишь?

И показал на ржавую цистерну емкостью тонн в двадцать, громоздившуюся неподалеку. Ухмыльнулся. Она поняла, ее прямо-таки передернуло.

— Сообразила? — спросил Мазур. — Мучить тебя не будем — скинем в бак и укатим навсегда. Тебя тут в жизни искать не догадаются. Если не закроем люк, протянешь недельки две — при полнейшем отсутствии шансов на спасение, оттуда ж не вылезешь, а стука ни одна собака не услышит, кто в эти места заходит? Ну, а если крышку закроем, проживешь ровно столько, пока весь кислород не употребишь. Цистерна, конечно, ржавая, но не настолько, чтобы ты ее головой пробила… Да, а руки, само собой, я тебе развязывать не буду — ну зачем тебе там развязанные руки, какая разница? Вон лесенка, взобраться можно…

Распахнул дверцу, ухватил белокурую за ворот и головой вперед выдернул из машины, как редиску с грядки. Подхватил на лету и поволок к цистерне. С каждым шагом цистерна нависала над ними, повеяло удушливым запахом солярки.

— Тебе везет, — сказал Мазур. — На дне, похоже, жижа осталась, так что задохнешься и вовсе быстро…

Она отчаянно барахталась. Мазур усмирил ее одним легким тычком в нужное место, с помощью подоспевшего Михася поволок, обмякшую, наверх по узенькой железной лестнице. Лестничка скрипела, слегка шаталась, но не обрушилась. Они взобрались на крохотную железную площадку. Мазур с натугой отвалил крышку и побыстрее отпрянул — изнутри шибануло такой угарной волной, что желудок чуть не выскочил через горло. На дне и в самом деле должна оставаться солярка.

Пленницу повалили животом на горловину люка, так, чтобы голова свесилась внутрь. Она моментально пришла в себя, изо всех сил задергалась — впустую, конечно, потом ее шумно стошнило вниз и она захлебнулась воющим криком. С ухмылочкой Мазур определил, что кончились и игра, и упорство — все, хрустнула девочка, как сухое печенье…

Поднял ее, повалил на площадку, присел над ней на корточки:

— Ну, сука! Некогда тебя обхаживать по всем правилам! Где они? Или скину к херам!

Всмотрелся, рывком поднял на колени, а сам торопливо отодвинулся — ее снова стало тошнить. Процесс пошел. Дождавшись его конца, не давая опомниться, Мазур налег вновь:

— Ну, где они, блядь такая?

Мазур залепил ей пощечину:

— Сама ты сволочь! Ну?

— Да нет… — прошептала она, делая отчаянные гримасы. — Это про улицу… Свободная, сорок пять, квартира четырнадцать…

— Еще одна ваша хаза?

— Сколько там ваших козлов?

— Т-три… или четыре…

— Все, — Мазур рывком вздернул ее на ноги.

— Вали вниз. Сейчас быстренько поедем в гости, и смотри у меня, начнешь дергаться — словишь первую пулю, это я тебе гарантирую…

…Перед тем как покинуть развалины завода, пленницу немного привели в порядок — пожертвовав собственными носовыми платками и тряпками из багажника, кое-как обтерли физиономию и одежду от блевотины и ржавчины. Но все равно вид у нее был несколько предосудительный — разгульная особа, пару суток безвылазно пробухавшая в каком-нибудь сарае, где извозилась до полной потери товарного вида. Ручаться можно, именно так и подумали две бабки, торчавшие на лавочке у подъезда, когда Мазур, двигаясь вдоль стеночки, вел свою пленницу к двери. Он якобы нежно и заботливо обхватил ее левой рукой, прижимая к себе, чтобы не выкинула какой-нибудь номер, а накинутая ей на плечи ее же собственная куртка никак не давала увидеть, что руки схвачены ремнем за спиной. Если особенно не приглядываться, ничего и не заметишь — небрезгливый мужик подцепил где-то более-менее приглядную бичиху и волокет домой для немедленного употребления. Чтобы закрепить эту версию, Мазур громко сказал, работая на бабулек:

— Ниче, Маня, щас опохмелишься, жизнь вернется…

И побыстрее затолкнул ее в подъезд. Следом скользнул Михась. Удалось еще услышать, как осуждающе заохала одна из бабуль:

— От они, от они, нынешние! Девка-то как с помойки…

Дальше он не слышал — на цыпочках взбежал на второй этаж, постоял, навострив уши, возле двери четырнадцатой квартиры. Дверь была солидная, обитая коричневым дерматином, под которым угадывалась прокладка толщиной с хороший матрац, а может, она и вообще была железная, хорошо замаскированная, со внутренними петлями. Что-то фактура косяка скорее смахивает на металл…

Тишина, ни звука изнутри не доносится. А вот глазка нет, что только на руку… Насчет количества комнат — две — и планировки Мазур успел расспросить пленницу на обратном пути. Если только она не врала…

— Давай, — кивнул он, уперев дуло пистолета в ту самую ямку пониже макушки. — И смотри у меня…

Она, покорившись с ненавистью, подняла руку, нажала кнопку звонка — дзинь-дзинь, дзинь, дззззз… Михась мгновенно, едва отняла палец, завел ей руки за спину и вновь затянул ремень.

— Кто? — послышалось изнутри.

— Я, Ксана, — громко ответила она.

Томительно долго тянулось мгновение. Решающее. Наконец замок негромко щелкнул, дверь стала распахиваться — самым нормальным образом, без лишней спешки и без медлительности. Мгновенно отметив, что все вроде бы в порядке, Мазур оттолкнулся от стены и бросился в ширившийся проем. Попотчевал рукояткой пистолета чью-то рожу, так и не успевшую стать ни испуганной, ни удивленной, добавил коленом, ребром ладони свободной руки — уже на ходу, отработанным броском врываясь в комнату. Заорал:

— Руки! Всем стоять!

В прихожей стукнула захлопнувшаяся дверь — Михась ворвался следом, ушел вправо по стеночке, держа пистолет обеими руками, встал так, чтобы держать в поле зрения и дверь в кухню, и дверь в другую комнату.

Сцена, словно позаимствованная из боевика, но тем не менее вполне жизненная, в последние годы мало кого уже удивляющая на съежившихся просторах Отечества: Ирина свет Викентьевна, теща ненаглядная, сидит на стуле, руки связаны, белая блузка распахнута, так что обнаженная грудь («надо сказать, все еще великолепная» — отметил где-то на периферии мозга Мазура недремлющий мужской инстинкт) открыта нескромным взорам — вот только эротической подоплеки нет ни на капельку, поскольку один из двух стоящих за стулом верзил демонстративно держит зажигалку у самого ее соска, сделав соответствующую морду лица. А третий, нависая над съежившимся в кресле тестем (и у того руки, конечно, связаны, а интеллигентная физиономия, сведенная испугом, украшена свежим синяком), подсунул ему диктофончик под самый нос. Словом, классический допрос с угрозами, судя по всему, очень быстро увенчавшийся успехом — сейчас-то все, понятное дело, замолкли, ошеломленные вторжением, но еще пару секунд назад тесть, никаких сомнений, заливался соловьем…

Ни разу еще Мазур не видел у своей тещи столь радостной физиономии. Рот у нее, правда, был залеплен широкой белой полосой полупрозрачного скотча — но глаза прямо-таки полыхнули радостью. Нет, все же очаровательная женщина, даже в этаком виде, — а может, именно этакому виду и благодаря…

Немая сцена затянулась не долее чем на три секунды. Мазур бесшумным кошачьим шагом передвинулся влево. Тесть дернулся, попытался встать, его опекун чисто автоматически протянул руку, чтобы удержать на месте…

— Всем стоять! — повторил Мазур. — Кто дернется…

Положительно, ребятки были профессионалами — застыли, кто где оказался, прекрасно понимая, что дернувшийся первым пулю первым и получит. Никому не хотелось стать пионером в этом сомнительном предприятии. Конец двадцатого века вообще скуден на героев, порывавшихся бы заткнуть грудью амбразуру.

Мазур повелительным взглядом послал Михася в соседнюю комнату. Тот, едва заглянув, отрицательно покачал головой и занял прежнюю позицию. Нельзя было давать им время на раздумья, и Мазур, усмотрев подходящий по ширине кусок стены, тихо распорядился, мотнув головой:

— Туда! Руки на стену, ноги шире! Кто дернется… Эй, диктофон положи на кресло — медленно, плавно… Сидеть!

Последнее уже относилось к тестю, попытавшемуся было вскочить, — не хватало еще, чтобы начал метаться по комнате и кто-то воспользовался им в качестве живого щита…

Трое приняли указанную Мазуром позу. Михась, благо на столе лежал и нож, и моток белой синтетической веревки, мгновенно отхватил несколько кусков и выскочил в прихожую, дабы спеленать ушибленного привратника и вырубленную Кеану. Взяв освободившийся нож, Мазур одним рывком рассек веревки на запястьях Ирины и осторожненько отодрал со щек и губ клейкий скотч. Она была в некоторой заторможенности и потому даже не потянулась прикрыть грудь, вообще не шевелилась — сидела и таращилась на него округлившимися глазами. Мазур мимоходом отвесил ей пощечину — в целях предупреждения истерики, на посторонний взгляд игривую, но довольно чувствительную. Сделал страшную рожу тестю — которым некогда пока что было заниматься.

На столе отчаянно запищала черная рация-переноска, замигала зеленая лампочка. Некогда было обыскивать троицу на предмет документов и любых других улик — Мазур выработанным за годы звериным чутьем ощущал, что пора сматываться, и как можно быстрее. Неважно, мафия это или спецслужба — за ребятками определенно организация, в каковой, вполне возможно, уже заливаются тревожные звонки, лихие события в том магазине не могли остаться незамеченными…

Он махнул Михасю и с разбегу оглушил крайнего справа в шеренге. Михась тут же попотчевал двух остальных — от всей души, на совесть. Сзади слабо ахнула Ирина, зрелище и в самом деле было малоэстетичное, далекое от общечеловеческого гуманизма. Мазур, окинув беглым взглядом павших витязей, повернулся к ней и посоветовал:

Видя, что она все еще пребывает в легоньком трансе, сам подошел, застегнул блузку, верхнюю пуговицу летних брюк. Тут только она дернулась:

— Оставь на память, — нетерпеливо сказал Мазур, озираясь. — Новый купишь…

Схватил со стола ее сумочку, заглянул, убедившись, что документы тестя с тещей там так и лежат, — но их явно вынимали для просмотра, все в сумочке перерыто, — сунул теще в руку, подхватил с кресла ее бежевый пиджак, накинул на плечи. И тогда только перерезал веревки на руках у тестя, подтолкнул его к двери:

— Ходу! — Подхватил попутно диктофончик и спрятал себе в карман. — Ира, пошли, без истерик…

— Нужно же милицию вызвать! — в голос предложил тесть. — Это мафия какая-то…

Не вступая в совершенно излишние дискуссии, Мазур тычком наладил его к двери. Мимоходом отметил, что впервые в жизни назвал тещу на «ты» и без отчества, но некогда заниматься еще и психоанализом — вышел последним, держа пистолет дулом вниз в опущенной руке. Сверху как раз спускался какой-то тип — и увидев странную процессию, обратился в соляной столп.

— Тихо, — ласково, дружелюбно даже сказал ему Мазур. — Вот так и стой, да не ори…

Михась выскочил первым, держа руку с пистолетом в кармане куртки. Оглядевшись, направился за угол. Мазур распорядился:

— За ним, к машине, в темпе!

Тоже спрятав вооруженную руку в карман, двинулся замыкающим. Бабки на лавочке таращились вовсю, на лицах отражалась усиленная работа мысли, но явленная им загадка была чересчур сложной для того, чтобы разгадать ее с маху. Мазур с ними мимоходом вежливо раскланялся и быстрыми шагами направился за угол, то и дело подталкивая Ирину нетерпеливыми шлепками по талии.

Он уже собирался юркнуть за угол, когда за спиной отчаянно взвизгнули тормоза. Обернулся, инстинктивно вырвав руку из кармана.

Из косо вставшей поперек дорожки синей «пятерки» в хорошем темпе выскакивали хмурые здоровенные ребята — числом трое, два облачены скорее по-спортивному, третий в хорошем костюме с галстуком. Они по инерции метнулись было к подъезду — но тут «костюм» заметил Мазура, затормозил с маху и, не колеблясь, сунул руку под мышку…

Мазур, коли уж такое дело, тоже не колебался. Аккуратно и метко прострелил ему плечо. Мог бы сделать и дырку во лбу, но наглеть не стал — кто их знает, вдруг все же на государство работают…

Обеих бабуль словно вихрем снесло со скамейки — Мазурова пуля зыкнула как раз над ними. Но вместо того, чтобы залечь, обе бестолково затоптались, оглашая округу воплями:

Мазур, прямо-таки перекосившись от их наивности и полного непонимания ситуации, перехватил пистолет обеими руками, вмиг заставив себя собраться и стать боевой машиной. Оба оставшихся в строю противника — «костюм» сидел на корточках, оскалясь от боли и зажимая плечо окровавленной ладонью — уже полезли за пушками, а Мазур что-то не верил в их гуманизм, могли открыть беспорядочную пальбу, ничуть не озаботясь наличием на биссектрисе огня посторонних бабуль…

Он выстрелил четыре раза, перемещаясь вправо-влево короткими шажками, приседая, ухитряясь островком сознания ругательски ругать про себя метавшихся у лавочки бабок. К их воплям присовокупился нелюдской вой — это Мазур прострелил одному из верзил коленную чашечку. Отнюдь не смертельно, зато жутко больно. На какое-то время человек совершенно перестает интересоваться окружающей действительностью и жаждет одного — чтобы его кто-нибудь пожалел…

Чертовы бабки мельтешили, как мотыльки. К тому же третий, недостреленный, успел лихим кенгурячьим прыжком перемахнуть через капот машины и укрыться за нею. И, в свою очередь, начал палить, что было с его стороны самым естественным поступком, но Мазуру ничуть не понравилось. Над головой у него звонко разлетелось стекло в одном из окон первого этажа, кто-то внутри ошалело возопил, — и Мазур кинулся за угол. Обернулся, махнул рукой. К нему задним ходом подлетела «Волга», тормознула рядом, но он терпеливо выжидал: умный в такой ситуации будет сидеть за машиной, а дурак кинется вдогонку…

Уровень интеллекта своего противника он определил секунд через пять, когда стоял, прижавшись к стене. Верзила бомбой вылетел из-за угла, предполагая, что беглец уже улепетывает со всех ног, — и тут же поплатился за нездоровый охотничий азарт. Первый удар сбил его с ног, второй пришелся по затылку. Мазур был сыт нежданной бондианой по горло — и, убедившись в отсутствии противника, с превеликим облегчением запрыгнул в заднюю дверцу, пока на него не сбежались глазеть со всего микрорайона. «Волга» рванула, как спятивший метеор, Мазура швырнуло на Ирину, да так, что она жалобно охнула.

Глава вторая
Уютная родная гавань

Майор Кацуба чем-то неуловимо смахивал на кота — то ли редкими усиками в три волосинки, которые, несмотря на всю их убогость, тем не менее холил и лелеял, то ли мягкими, плавными движениями, то ли хитрющими глазами. Правда, кот этот отнюдь не выглядел балованным домашним мурлыкой, скорее уж битым и травленым ветераном помоек — Кацуба был худой, высокий и жилистый, словно бы подкопченный с целью удаления излишков жирка и влаги. Мазур с удовольствием сходил бы с ним в баньку — поглядеть украдкой, не найдется ли на теле шрамов, и каких. Человеку понимающему любой шрам кое о чем говорит. То, что их не видно на открытых обозрению кистях рук и лице, ни о чем еще не говорит. По слухам, та еще птичка — то ли левая, то ли правая рука генерала Глаголева, заведовавшего здешним «Аквариумом», то ли иной какой жизненно важный орган. Во всяком случае, Морской Змей советовал быть с ним настороже.

Пока что все протекало почти что идиллически — Мазур сидел в углу, смоля сигареты, от которых во рту уже стояла противная горечь, а Кацуба (похоже, в третий раз) старательно читал его отпечатанный на машинке рапорт, хмурясь, похмыкивая и порой покусывая нижнюю губу. Когда он стал складывать прочитанные листы в стопочку на краю стола (а допрежь того не выпускал их из рук), Мазур понял, что конец идиллии близок. Дело тут не в традиционном соперничестве меж армией и флотом — просто ситуация такова, что неприятных вопросов не избежать…

Кацуба отложил последний листок, старательно подровнял стопочку, погладил усики концом авторучки (которую зачем-то все это время вертел в руке, так и не сделав ни единой пометки), поднял на Мазура хитрые кошачьи глаза и спросил:

— Можно, я вас буду называть полковником? Капитан первого ранга — слишком длинно, а каперанг — то ли на «капор» похоже, то ли вообще черт те на что…

Мазур пожал плечами:

— А какая разница…

— Ну вот и отлично. Может, и «выкать» не будем? Ты, скажем, Степаныч, а я — Артемыч?

Мазур столь же нейтрально пожал плечами.

— Вот и ладушки, — сказал Кацуба. — Степаныч, садись поближе, нам еще болтать и болтать… Генерал стоит на дыбах. Он у нас характерный, и столь хамского обращения со славным представителем флота российского, да еще засекреченным орлом, терпеть никак не будет. Землю ройте орет, яйца в дверь пихайте… А кому яйца-то пихать, ежели ни одного языка? Что ж ты, Степаныч, не озаботился хоть одного прихватить?

— Некогда было, — тщательно взвешивая слова, сказал Мазур. — Так все крутилось… А что там с удостоверением? И с хазами?

— С хазами так быстро не получится, зато удостоверение, сразу тебе скажу, липовое. Да-с. Но хорошо нарисовано, с ба-алыпим приближением к реальности, человеком понимающим… Степаныч, я тебе балаболом, часом, не кажусь? Что ты все плечиками пожимаешь?

— Не кажешься пока, — сказал Мазур. — Может, это у тебя стиль такой… Артемыч…

— Точно, — сказал Кацуба. — Беседа у нас с тобой самая что ни на есть неофициальная, откровенно-то говоря. Официальное расследование, сам понимаешь, начнется через денек-другой и пойдет по другому ведомству, а пока что идут сплошные забавы в плащи и кинжалы, к чему дипломатов изображать? Согласен?

— А что мне? — хмыкнул Мазур.

— Ну и молодец. Успеешь еще с официальными расследователями побакланить со всей возможной чопорностью. Ты вдобавок ко всему еще в отпуске числишься, так что развались посвободнее, пузо почеши, если чешется… — и тем же тоном продолжал: — Как на твой непредвзятый взгляд — кто это? Гангстеры или государственная служба?

— Совершенно не представляю, — подумав, сказал Мазур чистую правду. — Ты не посчитай за похвальбу, но я лучше в забугорных конторах разбираюсь, чем в отечественных. Специализация такая. Да и жизнь у вас на суше в последние годы такая запутанная, что сам черт ногу сломит.

— Резонно, — серьезно кивнул Кацуба. — Я вообще-то и сам не особенный спец по внутренней жизни, честно тебе скажу, так что другие землю роют, а я координирую да перед Глаголом один за всех отдуваюсь — и хоть бы кто спасибо сказал… Степаныч, тебе хамский вопрос задать можно?

— Ты свою тещу, часом, вопреки массе анекдотов, по постелям не валяешь? Что таким зверем смотришь?

— Чего-то тебя, Артемыч, не туда понесло… — сказал Мазур сердито.

— Ну, а по-мужски? Она ж тебя на два годочка моложе, а вид таков, что наши лейтенанты стойку делают… — Он разглядывал Мазура холодными круглыми глазами. — Задумался ты, Степаныч… Прикидываешь, в чем тут подвох и с чего это я углубился в такие дебри, а? Так нету подвоха, полковник. Считай, во мне любопытство играет.

— Так мы же условились, что беседа насквозь неофициальная… Ладно, проехали. Чего-то я сегодня определенно глуповат… Так и прет из меня дурь. Считай, что я извинился. По всей форме. Так как, проехали?

— Проехали, — ответил Мазур несколько настороженно.

Вот и гадай, где тут подвох, — а он обязан быть, не тот майор простак…

— Как по-твоему, похожи эти орелики на иностранных шпионов? — совершенно безмятежно спросил Кацуба.

— Что, так уж и не похожи?

— Нет, я неточно выразился, пожалуй, — сказал Мазур серьезно. — Я имел в виду, не верю нисколечко, чтобы иностранные шпионы столь весело и непринужденно резвились в городе. Даже в наши идиотские времена… Останавливать на трассе средь бела дня, нагло, под видом милиции, таскать по явкам… Нет, ерунда.

— Вот и мне так кажется, — кивнул Кацуба. — И всем прочим, кто занят этим веселым делом. Продукт исключительно отечественный. И отнюдь не мелкая шпана. Из твоего рапорта вытекает, что это профи? Непонятно, чьи профи?

— Уверен, — сказал Мазур. — Они вообще-то мне показались ребятами хваткими. И скрутили мы их только оттого, что они, полное впечатление, плохо представляли, с кем связались. Не было у них времени поиграть в полную силу… — Он немного подумал. — Или суть вовсе в другом. Я бы не стал очень уж категорично формулировать, но все равно кое-что прокачал по горячим следам… Первые наметки пойдут?

— Они прекрасно провели операцию по захвату, — сказал Мазур. — Все четко, грамотно, по высшему разряду. Но дальше все у них пошло наперекосяк, а это наталкивает на версию: они попросту столкнулись с чем-то, чему их не учили…

— Конкретнее, — серьезно сказал Кацуба, задумчиво прикрыв глаза и помахивая авторучкой.

— Их не учили защищаться, такое у меня осталось впечатление, — продолжал Мазур увереннее. — Со мной самим дело обстоит почти так же, я на девяносто девять сотых учен нападать, я могу защищаться, но вряд ли способен наладить грамотную оборону на серьезном объекте… Не моя задача.

— А противодиверсионные мероприятия?

— Противодиверсионные мероприятия и оборона — разные вещи, если вы… если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю, — сказал Кацуба. — Дальше?

— Я бы сказал, для них явилось полной неожиданностью, когда допрашиваемые вдруг превратились в нападающих. Они элементарно растерялись. Но это профи, зуб даю…

— Профи, которые не привыкли к тому, что допрашиваемый вдруг превращается в атакующего… — помахивая авторучкой в такт, произнес Кацуба, словно пробуя эту гипотезу на вкус. — Профи, которые умеют нападать и теряются, когда на них самих вдруг совершен налет… А это интересно. Это версия. Потому что, если подумаем, отыщем конторы, отвечающие этим условиям, нет? Конторы, — подчеркнул он голосом. — Поскольку криминальным структурам, по идее, следует одинаково хорошо владеть приемами как нападения, так и защиты. По идее… А в жизни возможны варианты — оборзели, распустились, рассчитывают, что никто на них в жизни не нападет… Словом, версия твоя интересная, но однозначно не скажешь, а?

— Конечно. При минимуме информации…

— И отсутствии успехов в моей работе по делу, а? — усмехнулся Кацуба. — Это ты подразумеваешь в подтексте?

— Подразумевать — еще не значит упрекать, — сказал Мазур. — Я же понимаю, вы только начали…

— Ну, спасибо, что не упрекаешь, — крайне серьезно сказал Кацуба. — Положеньице у нас деликатное, хоть газетки помоев на нас льют вдесятеро меньше, чем в незабвенные времена угара перестройки, но все равно внутри страны приходится работать деликатненько, так, словно нас вовсе и нету… Вот, кстати. Тебя на завтра в РУОП вызывают. Повесточку привезли в штаб. Сам понимаешь, пришлось им передать чуток препарированные материалы по… — он помолчал, — по убийству в поезде. Вопросы у них, конечно, имеются, проще ответить, чем давить нашим авторитетам на ихних авторитетов…

— Понимаю, — тусклым голосом сказал Мазур.

— Съездишь, поговоришь, вряд ли они тебе что пришьют, ты же в любом случае — сторона пострадавшая…

— У тебя все? — спросил Мазур. Никакого желания продолжать разговор в этом направлении не было.

— Да вроде бы. — Кацуба задумчиво уставился в потолок. — Значит, к каким выводам мы пришли? Про иностранных шпионов не стоит думать даже в шутку. То, что у них оказался твой паспорт прикрытия, ясности не вносит — с равным успехом они могут оказаться и мафией, и государственной структурой… либо причудливой помесью того и другого: мафия плюс государственная структура в лице ее худших представителей, весьма нечестным образом подрабатывающих на стороне. Прецедентов хватает… — Он вновь принялся созерцать потолок. — Вот только при любом раскладе возникает сакраментальный вопрос: мотивы… Какие мотивы у них возникли, подвигнувшие столь бесцеремонно, столь нагло перехватывать вас всех прямо по дороге в аэропорт?

— А тесть с тещей что говорят? — спросил Мазур.

— Тесть уже ничего не говорит, с ним что-то вроде легкого микроинфаркта приключилось от всех переживаний, в нашу больничку увезли, в город… Теща покрепче, волевая женщина, Лобанов ее в пятом коттедже устроил, подождем, пока тесть оклемается, отправим в Питер военным бортом для надежности… — Кацуба играл авторучкой. — Так вот, выясняли у них одно: кто ты есть такой. Где трудишься, чем трудишься. Судя по записи, тесть твой в непритворном страхе за здоровье супруги успел выложить все, что знал: военный инженер, в данный момент находишься в рядах славного флота, поехал в отпуск с женой. Когда спросили про пресловутый паспорт на фамилию Минаева, он им сказал, что ты, насколько ему известно, инженер шибко секретный, с новой техникой дело имеешь постоянно, вот оттого-то, должно быть, фамилий у тебя больше, чем нормальному инженеру, даже военному, положено. Ну, за то, что пел соловьем, винить его трудно — попади-ка посторонний человек в такие игры… Ладно, вернемся к мотивам.

— А что — мотивы? — сказал Мазур. — Хотят меня нейтрализовать, как крайне неуместного свидетеля. Возможно, сели на хвост тогда, на перроне. Вели до базы… Не удивлюсь, если и на похоронах кто-то наблюдал.

— И узнав, что ты — военный, все равно решили подержать за адамово яблочко… В общем-то, и это меня не удивляет — нынче никто никого не уважает, нет прежнего трепета. Вот только… — Он замолчал и какое-то время таращился на Мазура с простецким видом. — Ты им, случайно, на хвост не наступал уже здесь, по возвращении?

— Каким образом? — пожал плечами Мазур.

— Любишь ты плечами пожимать, я уж заметил. Ладно, я сам не без вредных привычек — авторучку вон грызу, что твой хомяк… Степаныч, Прохора Петровича, то бишь Сергея Суховцева, не ты мочканул?

Мазур, сжав зубы, смотрел в пол. Плюха была неожиданной.

— А какие доказательства? — спросил Мазур, все еще не поднимая глаз.

— Доказательства в том, что нет никаких доказательств… Так чистенько и культурно положить кучу народу, не привлекая ни малейшего внимания и благополучно растворившись в ночной тиши, мог исключительно толковый специалист…

— Мало их нынче от мафиозников кормится?

— Многовато, — согласился Кацуба. — Только у тебя, в отличие от многих, еще и мотив есть… Был, вернее. А? И кре-епкий мотив-то. Я в свое время был малость южнее Панамского канала… ну, турпоездка такая выпала. Насмотрелся на тамошние нравы — народ горячий, такая вендетта из-за любого пустяка закрутиться может, а если не из-за пустяка, так вообще святых вон выноси, туши свет и лезь в бомбоубежище… Ты не ерзай, Степаныч, — сказал он резко. — Я, во-первых, не военный прокурор, а во-вторых, прекрасно понимаю, что улик против тебя нет никаких. Не те вы мальчики. А если уж предельно откровенно, то я на твоем месте сделал бы то же самое, точно тебе говорю. Еще и дом бы с землей сровнял… после всего пережитого. Не мое это дело — тебе мораль читать. Пусть читает тот, кто уличит, — а уличить тебя не смогут до двадцать второго столетия… Но если уж вокруг тебя — и вокруг серьезного объекта, кстати, — начались такие странности, знать я просто обязан. Посмотри на меня и кивни буйной головушкой — самую малость. Ну? Тебя это ни к чему не обязывает, а мне нужна полная определенность… Да ты не стесняйся, я на суше видел не меньше, чем ты на воде. В обморок не упаду и стучать не побегу. Альзо?

Мазур поднял глаза — Кацуба таращился на него зорко, с благожелательной подначкой — и чуть заметно кивнул, криво усмехнулся:

— Ну вот, а ты кобенился, — крайне буднично сказал Кацуба. — Неуемный вы все-таки народ, водоплавающие: мало вам, что за рубежами многострадального отечества жмуриков штабелями кладете, вам еще непременно надо и в отпуске кого-нибудь зарезать. Как дети малые, честное слово. Работнички ножа и топора… Ну, я тебе обещал мораль не читать, значит, не буду. Я только себе позволю обратить внимание на крохотный нюанс… Ваша будущая операция, о которой мне и знать не полагается, все, конечно, спишет. Но не дай бог, окажется, что вся эта катавасия связана как раз с вашим ночным рейдом в район крайне престижных коттеджиков… Вот тогда для тебя есть определенный риск нахватать неприятностей — в сугубо неофициальном порядке. Не пугает?

— А меня сейчас ничего уже не пугает, — вяло сказал Мазур.

— Ну ладно, шагай уж. Появится что новое — скажу.

Мазур спустился с невысокого крыльца. Уже смеркалось, и повсюду зажигались окна — в серых панельных двухэтажках, протянувшихся в несколько рядов, в коттеджах вспыхнули желтые фонари, и вдалеке, на вертолетной площадке, вертикальной гроздью ярко-малиновых огней светилась решетчатая вышка. Этакий маленький городок — база была довольно приличных размеров, бог ее знает, что здесь крутили за десять прежних лет ее существования. Мазур, естественно, не лез с расспросами, знал лишь, что из здешних обитателей форма и содержание полностью соответствуют друг другу только у охраны и обмундированной части поселка. А все остальные могут оказаться кем угодно.

И з-за ближайшего угла почти бесшумно показалась здоровенная овчарка — согласно регламенту, выпустили сторожевых псов. Мазур под ее внимательным взглядом невольно опустил глаза к поясу, где должна была висеть короткая полоска материи. На месте. То же самое констатировала и овчарка — не приближаясь, потянула ноздрями воздух, лениво шевельнула хвостом и исчезла за углом. Неизвестно, чем была материя пропитана, Мазур специально нюхал и совершенно никаких ароматов, ни плохих, ни приятных, не уловил, но его настрого предупредили, что собаки, в отличие от человека, запах чуют прекрасно и любому, рискнувшему щеголять на территории базы без магического ключика, в горло вцепятся без всякого предупреждения.

На сопке прилежно крутились локаторы. Цепочка огней, по параболе опоясывающих лодочный причал, отражалась в воде длинными зыбкими языками. Поразмыслив, Мазур свернул к пятому коттеджу. Постучал в дверь. Изнутри довольно настороженно откликнулись:

Он вошел, метко бросил на крючок фуражку, одернул дурацкий пехотный кителек с капитанскими полевыми погонами. Ирина сидела в крохотной гостиной, откинувшись на спинку кресла, все в тех же летних брюках и белой блузке (Мазур запоздало вспомнил, что в том клятом магазинчике чемодан с тещиными вещами вытащили из машины, для скрупулезного изучения должно быть, а они, прорываясь, ни о каком чемодане, конечно, не думали).

— Совсем забыл насчет одежды, — сказал он виновато. — Надо придумать что-то…

Ирина бледно улыбнулась:

— Мне тут уже предлагали военную форму. Других нарядов, сказали, не имеется. Ну, я отказалась — совсем отчего-то не тянет облачаться в форму, даже не всерьез… Хотя, уверяли, мне пойдет.

Мазур глянул на стол. Там гордо красовалась во всем своем неподдельном импортном великолепии бутылка «Гордона». И хмыкнул:

— Ага. Проводил сеанс психотерапии с мягкими намеками на готовность раздвинуть понятие «психотерапия» до любых мыслимых пределов. Что, догадался?

— Дедуктивный метод, — сказал Мазур. — Нехитрая ассоциативная цепочка: очаровательная испереживавшаяся женщина, «Гордон» и ограниченное замкнутое пространство. Как правило, на конце цепочки оказывается доктор Лымарь.

— Он вообще-то миляга. Только у меня и без него голова идет кругом, пришлось деликатно выставить…

— Милейший человек, — кивнул Мазур.

Давно бы уже быть милейшему доктору капитаном первого ранга, не вмешайся судьба в виде беспутной доченьки некоего адмирала. Все бы ничего, но адмиралу пару лет назад президент одной крохотной африканской страны вручил высший орден своей державы, с тарелку размером, снабженный лентой, размалеванной в попугайские колера тамошнего штандарта. Адмирал оказался перед непростой философской дилеммой: орден хоть и высший, но африканский, а с другой стороны — хоть африканский, но все же высший. Тарелку эту он носил редко во избежание насмешек, но дома вместе с лентой держал в шкафу со всем возможным почетом. И как-то вернулся домой на два дня раньше, чем ждала дочушка.

В общем, все бы сошло — адмирал давно уже не строил иллюзий относительно морального облика единственного чада и как-то помаленьку стал свыкаться с завалявшимися в ее постели хахалями. Однако на сей раз, войдя в квартиру, бравый морской волк нос к носу столкнулся с выходящим из ванной субъектом, на котором всей одежды только и было, что набедренная повязка. Смастеренная как раз из вышепомянутой ленты. Лымарь потом клялся друзьям, что он, изрядно приняв на грудь, совершенно искренне считал эту тряпку разновидностью импортного полотенца, то же он попытался сгоряча объяснить адмиралу — но тот еще сильнее обиделся. Понимающий человек согласится, что адмиралы способны изрядно испортить жизнь чинам нижестоящим, а этот оказался особенно вредным и в лучшем стиле парусных фрегатов принес страшную клятву с богохульствами, заверив, что пока он пребывает на флоте, доктор очередной звезды ни за что не получит. Нужно добавить, что адмирал был крепок, как бык, и Лымарю грозила нешуточная опасность остаться вечным капитаном второго ранга…

— Может, и я некстати? — поинтересовался Мазур, не садясь.

— Да садись уж… зятек чертов. — Судя по уровню золотистой жидкости в бутылке, психотерапия шла успешно. — Выпьешь?

— Конечно, — сказал Мазур и налил себе немного, присел на краешек кресла, словно на раскаленную сковородку. Он никак не годился в утешители и оттого маялся — еще и от того, что был причиной всех ее неприятностей. Впрочем, называть пережитое неприятностями было бы чересчур мягко…

Остается надеяться лишь на ее характер — довольно спокойно держится, отвопила и отплакала, загнав все далеко в подсознание. Мазуру эта черта в людях весьма нравилась — помогала жить…

Ирина медленно выцедила виски, отставила стакан:

— Это что, какая-то секретная база?

— Что-то вроде, — сказал Мазур. — Около того и вообще…

— А они кто? Те? Шпионы, что ли?

— Да как тебе сказать… Не похоже.

— Конкурирующая фирма? Как в боевиках?

— Ох, да забудь ты обо всем, — сказал он в сердцах. — Справились, как видишь.

— А ты вообще-то инженер или кто?

— Как тебе сказать…

— Значит — «или кто», — усмехнулась Ирина. — Не такие уж мы темные, как-никак в Северной Пальмире обитаем… Тебе не кажется, что я имею право на кое-какие объяснения? После того, как мне приставляли нож к горлу в прямом смысле и требовали рассказать, кто ты таков есть? Иначе обещали такое, что вслух повторять не хочется.

— Ох, да тут такая ситуация… — безрадостно пожал он плечами. Врать не хотелось, а на правду не было санкции свыше. — Тебе майор Кацуба ничего кратенько не объяснял?

— Вот именно, кратенько. Про ваш секретный агрегат, за которым шпионы охотятся.

«Версия как версия, не хуже других, — мысленно отметил Мазур. — Вполне проходит…»

Ему пришло в голову: было бы даже лучше, примись Ирина его ругать или проклинать. Но она держалась довольно спокойно, только временами поглядывала с откровенной тоской.

— Мне медаль не полагается? — усмехнулась она, плеснув в стаканы еще на два пальца. — За стойкое поведение под пытками? Серьезно, я с самого начала принялась отчаянно визжать, что ничего не знаю, они, похоже, шума не хотели, вот и принялись за супруга. Прижгли, гады, до сих пор болит… — Она коснулась пальцами левой груди. — Хоть и смазали чем-то импортным.

Мазур выпил свое виски, как лекарство, досадливо поморщился и налил себе еще. Идти никуда не хотелось — куда и зачем?

— Я пойду быстренько душ приму, — сказала Ирина, вставая. — Мне тут халат раздобыли, как раз собралась мыться, тут ты пришел… Что поглядываешь? Не рыдаю? Сама понимаю, что следовало бы, но что-то замкнуло намертво и такая блокировка встала, что наружу ни единой слезинки не лезет…

— Это бывает, — сказал Мазур глухо. — Я пошел?

— Посиди, если не спешишь. Есть к тебе пара вопросов…

Она ушла, а Мазур уселся на подоконник, тупо таращился на покрытую множеством палых листьев улицу. Стояла тишина, как обычно. Не хотелось верить, что он сам загнал себя в некий жизненный тупик — в дополнение ко всему пережитому. Понемногу стемнело совсем, на столе горела лампа, а Мазур так и сидел в темноте, сгорбившись.

Вернулась Ирина, села в кресло, небрежно запахнув халат. Полы тут же соскользнули с колен. Мазур смотрел на ее высоко открытые ноги, на лицо, из-за глубокой тени казавшееся совсем молодым. Ощущение было жутковатое: временами столь остро и пронзительно мерещилось, будто перед ним сидит Ольга, новая, чуть повзрослевшая, набравшаяся печального и, в общем-то, не особенно и нужного жизненного опыта, что нехороший холодок подступал к затылку.

Ирина медленно вытянула руку, взяла налитый на четверть стакан, поднесла к губам. Во впадинке под макушкой, куда так надежно бывает всаживать пулю, у Мазура торчал кусочек льда.

Она выпила до дна, отставила стакан и тихо спросила:

— Во что ты втравил Ольгу? Она что, тоже имела отношение к чему-то… такому?

Он тяжко вздохнул:

— Ни к чему она не имела отношения. И ни во что я ее не впутывал. Жизнь впутала. Судьба…

— Бог ты мой, — сказала Ирина еще тише. — Дочку убили, муж — тряпка, зять — непонятно кто. Какие, к черту, флотские инженеры и засекреченные агрегаты, у всех тут — глаза убийц, даже у Лымаря. То-то у тебя орденских планок до пупа. А когда этот ваш Кацуба дружески улыбается, по спине морозом продирает… Кирилл, ты кто такой? Рэмбо какой-нибудь?

— Да я сам не знаю, кто я, — сказал Мазур, вздохнув.

— Ну, а как мне дальше жить, не посоветуешь? — Она вскочила, взметнулись полы распахнувшегося халата, встала вплотную к Мазуру. — Жить-то как, господи? Мало мне десяти лет перестройки, еще и влипла непонятно во что…

Мазур поднял руки и обнял ее столь спокойно и непринужденно, словно телом управлял кто-то посторонний. Прижал к себе, ладонью вмиг разделавшись с пояском халата, кое-как обмотанным вокруг талии. Ирина почти не сопротивлялась, опрокидываясь на постель. Мазур взял ее почти сразу же, охваченный паническим желанием избавиться от ледяного комка под самой макушкой, и женщина покорно раскинулась под ним в косой полосе лунного света, падавшей поперек комнаты, но тут же переплела руки на его шее, прижимая к себе и отвечая так, что он охнул от удовольствия, позабыв о ледышке. Вот только жутковатый холодок во всем теле упорно не проходил — под ним ритмично колыхалось незнакомое тело и манера любить была совершенно другой, но стоило отстраниться, бросить беглый взгляд, и он наяву видел лицо Ольги со знакомым изгибом полуоткрытого рта, знакомой гримасой отрешенного наслаждения, снова и снова входил в нее в приступе чего-то, не имеющего названия, испытывал на все лады — в попытках то обрести прежнюю Ольгу, то окончательно убедиться, что это не она, что прежняя ушла безвозвратно. Лунный свет давно сполз с них, словно ожившее покрывало, а они не могли остановиться, потому что это означало возвращение в реальность.

И все же настал момент, когда пришлось вынырнуть из забытья в лунную прохладу. Они долго валялись на смятых простынях, прижавшись друг к другу без всякого раскаяния — был, правда, момент, когда Ирина попыталась плакать, но вряд ли от раскаяния, да и не получилось ничего, кроме глубокого отпечатка зубов на плече у Мазура. Он лежал, держа руку на бедре расслабленно привалившейся к нему женщины, и философски думал, что тоска, как ни крути, лечится самыми примитивными лекарствами — право слово, становится легче…

— Бог ты мой, ну и натворили… — прошептала Ирина ему в ухо. — Это как же называется — снохачество?

— Да нет, снохачество — это совсем другое, — сказал Мазур, подумав. — По-моему, это сексом просто-напросто и называется…

— С чего бы? — удивился он искренне. — Извращенцы мы, что ли? Или кровная родня?

— Зато скоты все же изрядные…

— Брось, — сказал Мазур. — Жизнь иногда такие вензеля заплетает… Полегче стало, а? Вот видишь…

— И все же мы скоты, — шепнула она. И с типично женской логикой добавила: — Ну почему я тебя тогда не встретила? Ведь могла?

— Самое смешное, что вполне могла, — сказал Мазур. — Ты когда замуж выскакивала? Ага, я как раз первым курсантским шевроном блистал и чванился в том же самом городишке… Может, мы даже на улице встречались. Ты на моряков тогда внимание обращала?

— Нет, — сказала Ирина. — Я тогда была преогромная интеллектуалка с серьезными исканиями и невероятными духовными запросами. А нынешний благоверный сущим Эйнштейном казался, тогда еще мода на физиков не прошла, хотя и подтаивала уже… Можно идиотскую вещь сказать?

— Ты же вроде бы некоторым образом…

По движению прижавшихся к его щеке губ Мазур понял, что она усмехнулась:

— Мы же в двадцатом веке живем, да вдобавок при его почти что издыхании… Правда, Кирилл, возьми замуж? Мне, как любой бабе, за каменную стену охота. Оба мы… перегоревшие, может, и получится более-менее удачно. Я, конечно, понимаю, что — жуткая стерва, такое сейчас предлагать, только во мне глупого бабьего еще больше, чем казалось…

Признаться, Мазура такое предложение чуточку ошарашило, и он понял, что угодил в недурственный капканчик: отвергать ее сейчас — изряднейшее скотство. Когда на могилке еще не осела земля, да и могилка та появилась в какой-то степени по его вине. Вот и получится своеобразное искупление грехов… впрочем, не в нем одном дело. Почему бы и нет? Может, как раз и удастся устроить то, что осталось от личной жизни, с третьей, самой нежданной попытки?

Ирина подняла голову, не отнимая щеки от его груди, глянула в глаза. Лунного света было достаточно, чтобы Мазур видел ее лицо, полное печали и надежды:

— Правда, Кирилл? Не сопляки…

— Ох, Иришка… — сказал он, совершенно запутавшись в мыслях и чувствах. — Мне еще так не…

Совсем неподалеку грянул столь отчаянный и злобный собачий лай, что Мазур поневоле замолчал. Тут же откликнулись другие псы. За все дни, что прожил здесь, Мазур такого еще не слышал. Посмотрел в окно поверх плеча Ирины, но ничего увидеть не смог — собаки заливались гораздо правее, такое впечатление, будто сбегались в одно место со всей базы. Пожав плечами, потянулся к столу за сигаретами.

Раскатисто-упругий грохот близкого взрыва заставил его замереть в нелепой позе. Чисто инстинктивно он рванул Ирину за голое плечо, перекатом бросил через себя, скидывая с постели так, чтобы постель заслонила их от окна, сам «щучкой» метнулся следом, успел подставить ладонь, чтобы не ушибла затылок об пол. И вовремя — в следующее мгновение взрывная волна вышибла стекло, осколки, воя и жужжа, пролетели низко над полом, звучно шлепаясь о противоположную стену. Автоматически Мазур прикинул по звуку их полета, по разлету возможную мощность взрыва — ну, ни хера себе…

Ирина трепыхнулась под его рукой. В той стороне визжала собака, словно от невыносимой боли, дважды могуче квакнула сирена. Отсвет близкого пожарища залил улочку, застрекотали длинные автоматные очереди. «Что за черт?» — изумился Мазур, распознав по звукам, что автоматчик лупит прямехонько в небо. Диверсанты? Война? Ерунда какая…

Настольная лампа погасла, тоже сброшенная со стола взрывной волной. Но желтые фонари за окном горели по-прежнему. Мазур встал на колени, поглядел в окно, щерившееся по всему периметру зубчатыми осколками.

По улице, в направлении разраставшегося близкого зарева, протопали люди, звучно передергивая затворы автоматов, снова взвыла и умолкла сирена.

— Господи, это еще что такое? — шепнула Ирина.

— Лежать! — страшным шепотом приказал Мазур, ничего еще не соображая, но по всегдашней привычке готовясь к худшему. — Ползи под кровать и лежи там, ясно?

На улице больше не стреляли, но беготня усиливалась, уже звучали резкие команды. Насколько Мазур мог оценить, паники не было ни малейшей.

Он еще раз прикрикнул на Ирину, выпрямился и осторожно пробрался к креслу, где в беспорядке валялась разбросанная одежда, — упругой кошачьей походкой, как учили, так, что несколько раз наступал на битое стекло, но не поранился ни разу. Наспех облачился, выскочил на улицу.

И тут же шарахнулся — мимо, воя и сверкая мигалкой, пронеслась здешняя пожарная машина, крохотная, на базе какого-то импортного микроавтобуса. Припустил следом.

Одна из панельных двухэтажек как-то странно изменилась. Подбежав поближе, Мазур рассмотрел сквозь рыжее пламя — словно бы вырвало угол с парочкой панелей, в комнате, лишившейся крыши, бушует пожар. Машина уже лупила по нему пухлой высокой струей пены, в подъезд как раз вбегали несколько фигур в мешковатых комбинезонах, навстречу им бегом волокли носилки, на которых лежал кто-то, кричавший столь непереносимо, что нельзя было разобрать, мужчина это или женщина. Бежавший рядом врач на ходу делал укол. Ошалело озираясь, Мазур видел распластавшуюся на газоне мертвую собаку, россыпи битого стекла. В собравшейся поблизости немногочисленной кучке людей он распознал нескольких своих парней. Потом, отпихнув его, пронесся здешний комендант подполковник Стеценко, в расстегнутой форменной рубашке, с непокрытой головой. Схватил кого-то за шиворот и принялся распоряжаться, для связки и доходчивости перемежая короткие команды жутким матом. И уже заорали в три голоса, дублируя его приказы:

— Всем разойтись! Лейтенант, добей собаку! Карпова сюда!

На Мазура налетел оскаленный автоматчик, недвусмысленно дернув прикладом:

— Всем разойтись! По домам!

Мазур прекрасно понимал, что никакие звания сейчас в счет не идут, комендант в этот момент царь и бог, так что получить прикладом по хребту можно запросто, будь ты хоть засекреченный адмирал. И дисциплинированно направился прочь, озираясь на ходу. К тем же точно умозаключениям пришел, должно быть, вскоре догнавший его Морской Змей. Торопливо цокали каблучками юные связистки, жившие неподалеку, верзила-сержант подзывал собак и брал их на поводок — через плечо у него висел целый пучок. Пламя помаленьку сбивали, но дым все еще вздымался в небо.

Остановившись в тени, Мазур вытянул из пачки сигарету.

— Дай-ка, — Морской Змей взял у него мятую пачку. — Интересное кино…

— Да я не больше тебя знаю. Рвануло, вот и выскочил, согласно условному рефлексу. Как раз на боковую собирался. Странно.

— А что там, в том доме?

— То-то и оно, что жилой. Никакой взрывчатки и близко не было. А ведь ахнуло качественно. С кило будет, если на тротил перевести.

— А если там был «Скартекс» — и вообще… — задумчиво сказал Мазур.

— Я и говорю, — он покосился на темные сопки. — Полное впечатление, что прислали гостинчик…

— Что ты на меня так уставился? — Мазур ощутил некую неприятную тяжесть в желудке.

— Да так, — сказал адмирал, глубоко затягиваясь. — Прикидываю, не свалял ли дурака, разрешив тебе на стороне повыпендриваться…

— Думаешь? — насторожился Мазур.

— В совпадения не верю, вот и все. Что Кацуба говорит?

— Совершенно меня не интересует, что он говорит, — сказал Мазур. — Вот что он думает — это гораздо интереснее…

Глава третья
Ведмедь

Когда машина остановилась, Кацуба, предупреждая движение Мазура, потянувшегося было открыть дверцу, положил ему указательный палец на сгиб левой руки:

— Джаст минут, каперанг… Крепко запомни себе в голову: с этим обломом держись так, словно гуляешь босыми ногами по минному полю. Хотя кличка у него Ведмедь, мозги скорее лисьи… Усек?

— Усек, — сказал Мазур вяло.

— В общем, голова. Следи за базаром. И запомни еще, что у него, по недвусмысленным данным разведки, «синдром полковника». Разные бывают полковники. Одному достаточно пары просветов, другой стремится в генералы. Сам понимаешь, а?

— Очень ему хочется в генералы, понимаешь ли, — сказал Кацуба. — Дело в принципе житейское, только не за наш же счет? Пусть свою мафию раком и ставит, если такой прыткий… Короче, генерал мне сказал, что с этим Шерлоком должным образом поговорили. Объяснили доходчиво, в общих выражениях, что такое есть наши базы и как чревато их трогать, сиречь мотать нервы нашим ребяткам. Так что этот нюанс учитывай и используй. Не хами, но и не зарывайся. Я тебя в случае чего моментально выдерну, но зацепок лучше не давать, — он мимоходом, одним пальцем потрогал микрофон за отворотом пиджака Мазура. — Главное, что предъявить тебе ему нечего. Самое слабое место было — хата паромщика.

— Сгорела хата, — хмыкнул Кацуба. — Позавчера. Такое вот вышло невезение. То ли шаровая молния залетела, то ли произошло самовозгорание поленницы. По-ученому — полтергейст. Ясно?

— А утром ты мне этого сказать не мог? — недружелюбно бросил Мазур.

— Может, тебе и жопу мыть на ночь? Ты будешь веселиться, вендетту устраивать во глубине сибирских руд, а мы тебе — нервишки успокаивать? Нет уж, надо было, чтобы у тебя серые клеточки заработали со страшной силой, чтобы ты извертелся весь, убедительные оправдания выдумывая… — Он пригладил кошачьи усики ногтем большого пальца. — Считай, что это тебе было вместо строгача с занесением по партийной линии, — надо ж чем-то компенсировать отсутствие парткомов, легоньким моральным террором разве что…

— Сука ты, майор, — сказал Мазур беззлобно.

— А то, — кивнул Кацуба. — Должность такая. Ты еще с генералом не общался, в роли проштрафившегося, Глагол бы тебе выписал впечатлений на всю оставшуюся жизнь… Словом, нету больше твоих пальчиков у паромщика, поскольку нету хаты. И не был ты там никогда.

— А пижманские менты их снять не могли? По горячим следам?

— То-то и оно, что не сняли, — сказал Кацуба. — Там тебе не Скотланд Ярд, там провинция а натюрель… Ладно, шагай и ухо востро держи…

Мазур кивнул, вылез из машины и быстро поднялся по грязным ступенькам. Его уже ждали — навстречу моментально шагнул парень лет тридцати с неприметным лицом и, невнятно пробормотав звание и фамилию, скороговоркой спросил:

Но спросил явно проформы ради, судя по тону, должен был знать Мазура в лицо. Возможно, и был на том допросе в областном УВД — Мазур тогда не особенно приглядывался к лицам, все они выглядели близнецами, и не было ни нужды, ни желания их запоминать…

А вот полковника Бортко Мазур никогда прежде не видел, но опознал моментально: по экстерьеру. Вряд ли их тут имелось двое таких. Медведеобразный верзила в штатском сидел, отодвинувшись от стола насколько возможно — стол ему был определенно мал, как и сама комнатка, довольно спартанского стиля, украшенная лишь ярким плакатом-календарем с изображением ушастого русского спаниеля и большим прямоугольным зеркалом в довольно новенькой деревянной раме.

Провожатый, стараясь двигаться как можно тише, поставил себе стул в углу и примолк там. Бортко, неуклюже обогнув стол, вышел навстречу Мазуру. Физиономия у него была самая что ни на есть простецкая — хоть сейчас засылай тайным агентом к пьющим слесарям, никто и не заподозрит внедренки. Причем, что интересно, Мазур не подметил и тени лицедейства — а это означало, что лицедейство было высшего класса, маска попросту приросла к лицу…

— Мазур, стало быть, Кирилл Степанович? — спросил Бортко с некоторой даже ноткой радушия. — Садитесь вот сюда и доставайте табачок, если курите… — Он вернулся на свою сторону стола и немного помолчал, опустив взгляд к лежащим на коленях широченным ладоням. — Вы уж извините, что снова приходится вам душу бередить, да ничего не поделаешь, служба, как человек военный, понимаете, должно быть…

— Да, — сказал Мазур без всякого выражения.

Стол перед полковником был чист — ни единой бумажки, ничего. Только черная чугунная пепельница в виде ежика с несколькими окурками.

Какое-то время они смотрели друг на друга поверх этого пустого стола, потом Бортко пошевелился, чуть понурился и сказал:

— Мне тут настоятельно советовали вам особо не досаждать, говорят, вы человек невероятно засекреченный, в старое время и словечком бы перемолвиться не дали…

Мазур молчал, поскольку ответить было совершенно нечего — утвердительно кивать как-то глупо, а перечить — еще глупее. Парень за его спиной сидел тихонько, как мышь под веником. В какой-то момент Мазуру вдруг почудился тоненький электронный писк, но оборачиваться он не стал. Зато Бортко живо глянул поверх его плеча, спросил:

— Это не на вас ли микрофончик надет? А то у капитана что-то детектор распищался…

— У меня, — сказал Мазур, пожав плечами: — Правила, знаете ли…

— Ну да, — понятливо кивнул Бортко. — Военные секреты, тайная война, фронт без флангов. Я так и подумал, что это на вас клопик, — мой-то кабинетик час назад проверяли по новому печальному обычаю… Честно вам признаюсь, даже некоторую неловкость в организме чувствую: как с вами, таким секретным, разговаривать, чтобы ненароком не нарушить чего?

Произнесено это было столь же простецки, без малейшего притворства или насмешки — и Мазур собрался, как перед прыжком. Сидевший напротив верзила был опасен, как неизвлекаемая мина.

— Жизнь у меня нелегкая, — сообщил Бортко. — И от текущей мелочовки, вкупе с текущим крупнячком, свихнуться можно — а теперь еще и ваша история…

— Ну, а вас-то кто заставляет? — спросил Мазур. — Вы же, насколько я понял, по организованной преступности работаете?

— Ох… — вздохнул Бортко. — Времена сейчас такие суматошные, что и не знаю даже, кто нынче прямыми обязанностями занимается. У начальства есть милая привычка — взваливать на шею все подряд, не разбирая. А возражать начальству как-то не принято. У вас ведь, должно быть, то же самое, а?

— Да, в общем-то… — сказал Мазур.

— Вот видите. Взвалили — и не пискнешь. Будь вы человеком не столь загадочным, прошло бы мимо меня и вообще мимо нас. Но грохнуло начальство кулаком по столу: «На твоей, говорит, Бортко, территории убили жену заслуженного человека, секретного капитана первого ранга…» Что тут попишешь? Только каблуками щелкнешь… — Он говорил так задушевно, что невольно тянуло ему посочувствовать. — Значит, вы с супругой из Аннинска ехали?

— Да, — сказал Мазур.

— Проведя там в гостях две недели у гражданина Шагарина Виктора Тимофеевича, что означенный гражданин подробно подтверждает… Авторитетный гражданин. Столь же серьезный и засекреченный… Настолько, что не верить ему ну просто-таки невозможно, в особенности если собственное большезвездное начальство три раза повторило: ты, Бортко, свои хамские замашки брось и работай, как джентльмен… — Он спросил участливо: — Как же так вышло, что этот негодяй к вашей жене привязался?

— Если бы знать… — сказал Мазур.

— Значит, вы, вернувшись в купе, увидели, что она лежит мертвая, а этот мерзавец стоит над ней с пистолетом?

— Да, — сказал Мазур сухо. — Это я умею. Есть претензии?

— Какие там претензии — законная самооборона плюс особое состояние души от психологического шока… Ничего необычного я тут не вижу. Любой мужик бы… — Он поднял голову и остро глянул Мазуру в глаза. — Я необычное в другом усматриваю. Свидетелей нет, ни единого.

— А что, на такие дела идут, сопровождаемые дюжиной свидетелей? — жестко бросил Мазур.

— Вы не поняли. Я о проводнице говорю. Исчезла проводница после прибытия поезда в град Шантарск. Случайно, не у вас в гостях обретается?

— Вот не знаю, — сказал Мазур. — Я в эти детали абсолютно не посвящен. Сами понимаете: наши особисты мне о своих действиях не докладывают. Я же не начальник, хоть и звезд изрядно…

— Понятно, — протянул Бортко. — А тут еще бригадир поезда загадок добавляет. Опрошенный по горячим следам, показал, что вы, когда пришли к нему, показали милицейское удостоверение…

— Ну, это он напутал, — сказал Мазур. — Я ему показывал свое офицерское удостоверение, вот это самое. Не разобрался сгоряча, надо полагать.

— Надо полагать, — повторил Бортко. — Так он сам и заявил на втором допросе, три дня спустя. Горячо заявил, прямо-таки вращая глазами и махая руками для пущей убедительности. А в глазах-то у него страх стоял, я такие глаза знаю, насмотрелся… Так он мне доказывал, будто в первый раз напутал, что жалко было болезного…

— Ну, это ваши заморочки, — сказал Мазур. — Я вам рассказал, как было. Если у вас есть другая информация…

— Господи, откуда? — развел руками Бортко. — Ошибся человек, бывает. Ну с чего бы вдруг вам милицейским удостоверением размахивать, когда у вас есть свое, авторитетнее? Да и где вы милицейское взяли бы? И зачем? Вы же не гангстер, в самом-то деле, и интересы ваши, как мне намекнули, направлены на зарубеж… Вы уж простите за нескромный вопрос, но в вашей семейной жизни не было ли трений или иных скандалов на разнообразной почве? Мало ли что бывает…

— Куда вы клоните? — спросил Мазур прямо.

— Изучаю проблему, как оперу и положено, — сказал Бортко. — Был у меня, знаете ли, печальный случай. Один тип, к стыду нашему, милицейский капитан, решил убить женушку. Не угодила чем-то, дело житейское. И убил, козел. Три раза ткнул ножом прямо на дому, а потом убеждал всех, что это ему садистски отомстили уголовные клиенты. И убедил почти, знаете ли. Только нашлась в его показаниях крохотная прореха, вовсе даже пустячная, однако отыскался рядом опытный опер, который за эту промашку тут же ухватился, ну, и размотал клубочек.

— Слушайте… — повысил голос Мазур.

— Да бог с вами! — Бортко излучал сочувствие и доброжелательность. — Я никаких параллелей не провожу и ассоциаций не ищу. Только органы, будет вам известно, — механизм громоздкий и разветвленный. И ваши показания, как любые другие, путешествуют по этому механизму достаточно долго. И на многих этапах попадается хмурый, изначально подозревающий всех и вся народ. Рано или поздно появляется какая-нибудь желчная физиономия, набравшаяся хамства задать циничный вопрос: «А отчего это показания вашего потерпевшего основаны на его собственных словах? И только?»

— Можно сказать, — неопределенно ответил Бортко. — Тысячу раз простите, я ведь не из пустого любопытства стараюсь, понимаю, каково вам… Но факты — вещь упрямая. В купе — два трупа. И вы — единственный свидетель.

— А как насчет презумпции невиновности? — спросил Мазур сквозь зубы.

— Так никто ж ее не отменял, — сказал Бортко. — Я вам просто объясняю, какие вопросы возникают в иных умах — и не более того. А знаете, из-за чего эти вопросики возникать начали?

За спиной Мазура тихо стукнули ножки стула, чуть погромче стукнула дверь. Он обернулся — парня в комнате уже не было.

— Все предельно упростилось бы, окажись ваш злодей поездным вором или иной уголовной шпаной, — сказал Бортко серьезно. — Но это ведь не уголовник и не ошалевший наркоман — покойный гражданин Денисов, как вам, должно быть, неизвестно, был человечком довольно приличным. Трудился на ниве маркетинга в шантарской фирме с лирическим названием «Синильга». Я бы, конечно, за стопроцентную добродетель покойного не поручился, частные фирмачи — тот еще народ, но признаюсь вам откровенно: компроматом на него не располагаю никаким. И какого черта он делал в том поезде — притом трезвый и наркотиков не кушавший, — никто внятно объяснить не в состоянии. И совершенно непонятно, зачем ему понадобилось убивать вашу супругу.

— Я его в жизни не видел, — сказал Мазур.

— Не сомневаюсь, — кивнул Бортко. — До этого печального случая ваши с ним пути никак пересекаться не могли— вы с супругою обитали в Питере, он — в Шантарске, где ж вам было познакомиться, а тем более на какой почве враждовать? Нигде не могли пересечься засекреченный балтийский каперанг и сибирский коммерсант… А вот взяли и пересеклись. Если б вы до того в вагоне-ресторане поскандалили — все зацепка. Но не было в том поезде вагона-ресторана, и ехал он, согласно билету, за три вагона от вас…

— А отпечатки на пистолете?

— Его отпечатки, тут вы правы, — кивнул Бортко. — И кобура от этого пистолетика была у него под мышкой. И пистолетик был насквозь незаконный. Только это ведь ничуть не объясняет странности всего происшедшего…

— Ну, а я уж тем более объяснить не могу, — сказал Мазур. — Только убил ее он. Некому было больше.

— Верю, — сказал Бортко. — Хотя и в толк не возьму, зачем ему понадобилось. Никто у него вроде бы маньяческих наклонностей не замечал. Вот только шефа, увы, не расспросишь: убили хозяина «Синильги» пару дней назад. Так чистенько и грамотно положили вкупе с женой и охраной, что получается классический тупик… Ну, мало ли. Задолжал кому или дорогу перешел. Нынче у нас норовят самые разные проблемы пулей решать… — Он покосился вбок, на стену. — Словом, пошли сплошные загадки, самые неожиданные пересечения… Вы, кстати, во время отпуска по тайге не гуляли?

— Нет, — сказал Мазур.

— А я тут краем уха слышал, что вы в Курумане какой-то плот строили. Основательное сооружение.

— Строил, — сказал Мазур. — Сначала и в самом деле хотели сплавляться. Потом жене что-то разонравилось — и поехали в Аннинск к Вите Шагарину.

— А плот куда делся?

Мазур пожал плечами:

— Проплыли мы всего верст пятьдесят — до Кареева. Там сели на поезд и поехали в Аннинск. А плот я пустил по Шантаре — что с ним было делать, не продавать же? Кому он нужен?

— Действительно… Дальше Кареева не добрались?

Теперь и Мазур покосился на стену, точнее — на зеркало. Было в нем что-то неправильное. Рамка чересчур толстая, а само зеркало чересчур уж вровень со стеной. Вполне можно допустить, что это «стекло Гизелла» — зеркало с односторонней прозрачностью. По ту сторону может торчать целый взвод и пялиться на тебя во все глаза — а ты не увидишь ничего, кроме обычнейшего зеркала. А ведь похоже… То-то и парнишка смылся. Свободно могли отыскать кого-то из тех лесных пожарников… ну, а что это им даст? Устные заверения, никакими доказательствами не подкрепленные?

— Значит, по тайге не гуляли… — сказал Бортко.

— Повезло вам, — сказал Бортко. — А то в тайге за последние недели творилось черт те что… — Он грузно встал со стула, вытянул из ящика стола потрепанную карту, положил перед Мазуром и стал тыкать в нее авторучкой. — Вот здесь — убийство, и здесь, и здесь тоже, под самым Пижманом, да и в Пижмане несколько трупов. Полное впечатление, словно шел какой-нибудь долбаный Терминатор и развлекался от души, ни разу не попавшись… И если мы эту воображаемую линию продолжим, она аккурат в железную дорогу и упрется. Только там все наоборот: там, в поезде, убийца налицо, хоть и мертвый…

— И к чему вы мне все это говорите?

— Сам не знаю, — пожал плечищами Бортко. — Просто выдался этакий вот сезон загадок, сатанеешь, честное слово. — Он нагнулся к Мазуру совсем близко. — И так и тянет вам очную ставочку устроить.

— С кем? — глядя ему в глаза, спросил Мазур.

— С самым разным народом.

— Вот то-то и оно — зачем? Даже если какому-то обормоту вы и покажетесь знакомым — всякое бывает, — подкрепить это ничем не удастся. Снова меня, болезного, одернут, я рожки и втяну, что та улитка… И поговорить нам совершенно не о чем, а?

— Не о чем, — сказал Мазур.

— Решительно? — Бортко дернул уголком рта. — Вы поймите меня правильно: я вас ни в чем не обвиняю и ничего не пытаюсь пришить. Не столько из врожденной доброты, сколько оттого, что дело безнадежное. Но вот если бы вы мне рассказали совершенно добровольно, я бы даже уточнил, как частное лицо — частному лицу, не наблюдались ли в нашей тайге какие-нибудь нехорошие странности? Не встречалось ли вам чего неприглядного?

— Не был я в тайге, — сказал Мазур. — Не взыщите.

— Точно, — сказал Мазур.

— Я понимаю, что вы насквозь засекреченный и крайне нужный державе человек, — произнес Бортко врастяжку. — Но вот запросто, по-человечески могли бы поболтать? Я же не из любопытства вас пытаю, мне по работе знать надлежит обо всем, что в губернии делается…

Пожалуй, это звучало, как просьба — без лицедейства на сей раз. Но Мазур идти навстречу не собирался. Все было бессмысленно — доказательств нет, а половина свидетелей отправилась к праотцам…

— Ну, а все-таки? — мягко спросил Бортко.

— Нечего мне вам рассказать, к сожалению, — пожал плечами Мазур. — Не был, не видел…

— А если кто-то еще вляпается? Только не будет у него ни вашей сноровки, ни вашей крыши?

— А если доказать ничего нельзя? — в тон ему ответил вопросом Мазур.

— Это уж мне решать.

— А что там у вас в расположении рвануло? — спросил Бортко, неторопливо пряча карту в стол.

— Представления не имею, — сказал Мазур. — Это уж настолько не мое дело… Я ж не особист.

Вошел неприметный, вновь бесшумно устроился на стуле и в ответ на взгляд шефа пожал плечами. Не похоже было, чтобы полковника это разочаровало, хотя Мазур ничего не стал бы утверждать с уверенностью.

И спросил, подумав:

— Я вам больше не нужен?

— Как вам сказать… — протянул Бортко. — С одной стороны, больше вроде бы и рассуждать не о чем. С другой — вроде бы очередная странность напрашивается в гости. Я ж говорю — странности у нас косяком пошли… Уж простите за новый нескромный вопрос: у вашей супруги татуировки были?

Вот этого Мазур решительно не ожидал. Поднял голову. Бортко вперил в него тяжелый взгляд. Молчал и ждал.

— Вот ситуация, да? — тихо произнес он, не отводя от Мазура колючих глаз. — Скажешь «нет» — соврешь. Скажешь «да» — придется объяснять…

— Что — объяснять? — тихо и недобро спросил Мазур.

— Ну, хотя бы откуда у молодой женщины из вполне приличной семьи, окончившей далеко не последнее учебное заведение, вдруг взялись наколки на манер зэковских…

— Студенческие глупости, — отрезал Мазур, уже чуя что-то насквозь нехорошее.

— Оно конечно, — задумчиво сказал Бортко. — У самого дочка гранит грызет, всякого насмотришься… Развлекаются, как хотят, акселераты этакие…

— Да нет пока что, — сказал Бортко и сделал какой-то знак адъютанту. Тот мгновенно пересел к столу, вытащил бланк протокола допроса и авторучку. — Боюсь, придется вас допросить по другому делу, где вы выступаете то ли в роли потерпевшего, то ли свидетеля. Уж и не знаю, как сформулировать — загадки вновь ходят косяками… Может, попросту казенную бумагу взять и процитировать?

— Сделайте одолжение, — сказал Мазур.

Бортко извлек из стола папку, из папки — несколько листочков, бегло пробежал их взглядом, переложил — должно быть, согласно нумерации, — и, не поднимая глаз на Мазура, принялся бубнить:

— «…в ноль часов шестнадцать минут внимание экипажа патрульно-постовой службы отдельного батальона ГАИ привлекли находившиеся на Кагалыкском кладбище неизвестные. Во время приближения к ним для проверки документов по старшему сержанту Тополькову B. C. и лейтенанту Ильину М. Т. неизвестными были произведены выстрелы из автоматического оружия с причинением множественных пулевых ранений, вызвавших невозможность действий по задержанию…» Коряво написано, что греха таить, но суть ухватываете?

— Ухватываю, — сказал Мазур.

— Короче, ребят положили на месте. Они особо не береглись — решили, видимо, что там опять бичи собрались водку трескать и венки воровать… Шли в рост с зажженными фонарями. Водитель залег у ограды, стал палить, потом начал вызывать подмогу. Только никого взять не удалось — у них там была машина, успели смыться. Несколько дорог, местность сложная… Когда приехала опергруппа, обнаружилось, что могила вашей супруги вскрыта, гроб извлечен и также вскрыт.

— Как… вскрыт? — глухо спросил Мазур.

— Гвоздодером, надо полагать. Или ломиком, — безразличным голосом продолжал Бортко. — По заключению экспертов, подушечки пальцев, все десять, испачканы веществом, аналогичным применяемому в дактилоскопии для снятия и фиксации отпечатков пальцев. Проще говоря, сняли отпечатки. Каких-либо других целей вроде бы не было. Ничего пояснить не хотите?

— Нет, — сказал Мазур, непослушными пальцами выковыривая из пачки очередную сигарету. — Потому что сам ничего не понимаю.

— Так-таки и ничего? Снова совпадение? Или просто так кому-то шизанутому вздумалось с трупами играться? Я ведь вам лапшу не вешаю и на пушку не беру. На парней в морге посмотреть хотите? И как, по-вашему, я еще мог о татуировках узнать? Да оттуда же, из протокола осмотра трупа… — Он вновь навис над Мазуром. — Ну ты ж мужик и офицер, что ты мне тут крутишь сироту казанскую? Я не говорю, будто ты что-то натворил, но объясни ты мне, во что вы с ней вляпались! Что вы такое видели? Был ты в тайге. Иона была. И что-то там у вас произошло с мальчиками из «Синильги». Нет? — Он вновь вытащил карту, чуть не порвав, яростно развернул. — Вот здесь — прииск «Синильги». Здесь — их дачка, возле заповедника, собственно, в самом заповеднике… Здесь, на переправе, пришили их людей — и свидетели оч-чень подробно тебя описывают… И жену твою тоже.

— Может, они еще и описывают, как я на глазах у них мочил кого-то? — хмыкнул Мазур, не поднимая глаз.

— Не танцуй. Сам прекрасно знаешь, что они описывают.

— Ну, тогда, может, и проведем опознание по всей форме? — спросил Мазур. Кивнул на стену. — Эти фокусы с зеркалами, насколько помню, совершенно незаконные…

Бортко яростно сопел.

— Сам знаю, — сказал он, немного остынув. — А незаконные они потому, что на законное опознание у меня санкции нет и никто мне ее не даст. Ты ж у нас со всех сторон прикрытый, супермен хренов, из-за тебя меня генералы раком ставить будут… И свои, и чужие. Так что выпорхнешь ты отсюда, весь в белом, а я останусь понятно в чем… — Он окончательно успокоился, сел у стола, закурил. Глядя в пол, громко спросил:

— Все его опознали?

— Все, — сказал сидящий у двери.

— А толку-то от этого… — поднял на Мазура злой и упрямый взгляд. — Так вот, Ихтиандр, — нисколечко не верю, что тут имеют место некие шпионские игрища. Я, конечно, полный болван во всем, что касается шпионажа, но в этой комнатушке сижу давно и этот город знаю вдоль-поперек. Ты мимоходом вляпался в некую уголовщину, вылез из нее благодаря выучке, положил кучу трупов, да вот жену не уберег… Так мне вещует опыт, а опыта у меня богато. Так оно все и было. И никак иначе. Я не требую, чтобы мне выдавали государственные тайны, но обо всем, что касается моих клиентов, хочу знать как можно больше. Усек?

— А ты му…ак, — сказал Бортко. — Уж прости за прямоту.

— Может, фотографии с кладбища показать?

— Чтобы я озлился и помог следствию? — хмыкнул Мазур, уже успевший встать. — Не пойдет, точнее, не выйдет. Ты уж извини, но что-то мне не верится, будто тебе удастся чего-нибудь путного достичь… Уж мне-то виднее, — усмехнулся он горько. — Право слово, виднее.

Они стояли по обе стороны стола и смотрели друг другу в глаза. Сидевший у двери, казалось, и не дышит вовсе. Мазур и в самом деле чувствовал себя чуточку подонком — но он и впрямь не верил, что Ведмедю удастся чего-то добиться: не тот расклад, не тот народ. Все концы обрублены, иные сам рубил…

— Ну ладно, — сказал Бортко. — Сам попытаюсь. Есть, знаешь ли, опыт…

— Бог в помощь, — вежливо сказал Мазур.

Повернулся к двери. Неприметный парень невольно дернулся, собираясь загородить дорогу, но Мазур краешком глаза отметил, что полковник остановил его жестом. И пробасил в спину:

— Ты запомни для сведения, Ихтиандр: это у себя там ты — король. Морской царь. А если ты в моем городе во что-нибудь такое влипнешь — могут и генералы не спасти. И пока ты здесь, я с тебя не слезу, честно предупреждаю….

— Учту, — сказал Мазур, четко повернулся через левое плечо и вышел.

Шагал по коридорам, не различая встречных, в голове была совершеннейшая каша. Только сейчас ему стало приходить в голову, что игра пошла гораздо серьезнее, чем представлялось. Если профессионализм тех, кто пытался расколоть их вчера, еще можно было свалить на пресловутые «мафиозные структуры», то ночной взрыв (похоже, совпавший по времени с событиями на кладбище) как-то особенно уж неприятно щемил сердце. Стоит только представить, что это не наглость, а уверенность в себе, — многое предстает совсем иначе…

Он чуть ли не запрыгнул в машину, яростно хлопнул дверцей. Кацуба неторопливо вынул из уха черный шарик на кольчатом шнуре, пожал плечами:

— Как думаешь, он не блефовал насчет кладбища?

— Так проверить-то — минута дела, — сказал Кацуба. — И не проходит у меня впечатление, что ты, голубь, нас втравил в паскуднейшую историю…

— А ты на моем месте сидел бы сложа руки?

— Да я ж тебя не упрекаю, — сказал Кацуба. — Просто паскудных историй терпеть не могу — потому что работать заставляют, как папу Карло, чтобы их затушевать… А ты за меня работать не будешь, понятное дело.

— Хочешь, поработаю, — равнодушно отмахнулся Мазур.

— Ох, смотри, голубь, — хитро глянул на него Кацуба. — Поймаю на слове, у меня это запросто, а у генерала еще проще… — Он смотрел насмешливо и непонятно. — Помнишь «Джентльменов удачи»? «Косой, ты нырять умеешь?»

— Ладно, поехали, — нетерпеливо пошевелился Мазур.

— Погоди, — сказал сквозь зубы майор. — Сейчас вся эта орава на красный остановится — я и рвану. И хвостик получится заблокированным… Башкой не верти! — прошипел он. — В зеркальце глянь с равнодушным видом, развались, сигаретку вытащи, словно мы тут еще час проторчать собрались за дружеской беседой — или ждем кого…

Мазур посмотрел в зеркальце, но ничего особенного не усмотрел — поблизости, по обеим обочинам улицы с односторонним движением, стояло несколько припаркованных машин, и люди сидели в трех из них.

— Который? — спросил он тихо.

— Вон та «семерочка» цвета мышиного помета, — оскалился Кацуба. — Только она нас не с самого начала пасла— когда выехали с базы, у зверосовхоза на хвост села совсем другая, а этим нас уже где-то в центре передали… Ребятки наглые, если полезли за нами к самому РУОП, — только это еще ни о чем не говорит, в смысле возможной идентификации… опа!

Мазур ждал рывка, но Кацуба рванул машину в самый неожиданный момент, так что каперанга швырнуло назад, и он выронил за окно едва прикуренную сигарету. С хищной улыбкой под реденькими усиками Кацуба выписал крутой вираж, под отчаянный визг покрышек ушел влево, на красный, разминувшись в паре микронов с дернувшейся было на зеленый «газелью», из-под колес брызнули воробьями прохожие — это майор с великолепным пренебрежением к правилам хорошего тона проскочил прямо по кромке тротуара. Машина промчалась до очередного светофора, оставляя сзади скрип тормозов и разноголосую матерщину клаксонов, свернула на зеленый, начертила еще пару виражей, наконец неспешно, вполне культурно влилась в поток на Энгельса, уже ничем не выделяясь. Никакой хвост удержаться бы не смог.

— Ну, ты даешь… — покрутил головой Мазур.

— А ты так не умеешь?

— Умею. Только к чему так дергаться было? Они ж прекрасно знают, что мы обитаем на базе. И другой туда дороги, кроме как мимо зверосовхоза, нету. По воде разве что…

— Сам знаю, — сказал Кацуба. — Но едем мы, дружок, не на базу, и мне совершенно неинтересно, чтобы они вычислили ту хату, где нас ждут…

— Обратил внимание — он тебе не задал ни единого вопросика про твои лихие подвиги на тех двух «малинах»? Я про Бортко.

— Пожалуй, он и не знал, — сказал Мазур, подумав. — Иначе держался бы по-другому, несмотря на все ему напоминания о предельной деликатности. РУОП исстари живет в контрах с прочими службами, но есть же у них корпоративная солидарность, не хуже нашей, когда мента хлопнут, они все на дыбы встают…

— Вывод? Никакие это не менты…

— Да знаешь, я это и сам давненько подозреваю… — не без сарказма бросил Мазур.

— А вот интересно, что ты вообще насчет наших виновников торжества подозреваешь? Мафиозники это или контора?

— Не знаю, — сказал Мазур. — Даже после вчерашнего. Мы же эту тему уже развивали — я не оперативник, я боевик. Кстати, что там со взрывом?

— У генерала узнаешь, — сказал Кацуба. — А насчет виновников — советую подумать…

— Должен, голубь, должен, — сказал Кацуба тоном, каким майору, даже аквариумному, вроде бы совершенно не полагается разговаривать с тем, кто носит на две аналогичные звезды больше и сам причастен ко многим секретам. — Все равно тебе сегодня до вечера придется извилинами шевелить, гарантирую…

— Ты хоть намекнул бы, что там меня у генерала ждет…

— Увлекательная беседа, — хмыкнул Кацуба.

— Ничего в голову не приходит, честное слово, — серьезно сказал Мазур. — Говорил уже: не ориентируюсь в нынешней практике братских контор, а в трудовых буднях криминала тем более не разбираюсь. Судя по тому, что в газетках пишут о разгуле криминального элемента, все эти сюрпризы нам и мафия подкинуть могла. Не пойдут же они на меня в суд подавать из-за Прохора — а вот вычислить могли…

— Логично, — сказал Кацуба. — В связи с чем сам собой возникает интересный вопрос: если это мафия, почему они тебя примитивно не хлопнули, мстя за своего корешка? К чему им все эти спектакли?

— Вот уж не знаю, извини, почему меня не хлопнули… Меня, признаться, и нынешнее положение устраивает, когда я жив.

— Меня тоже, — сказал Кацуба. — Точно тебе говорю…

Глава четвертая
Новые сюрпризы

Кацуба сделал еще парочку кругов, проверяясь на предмет возможного хвоста, и, не обнаружив такового, погнал с предельно дозволенной скоростью по проспекту Авиаторов, свернул влево. Вскоре они подъехали к высоким зеленым воротам военного городка, привольно угнездившегося чуть ли не в центре Шантарска. Мазур здесь бывал лишь единожды, но, когда их после недолгой проверки документов пропустили, по сторонам глазеть не стал — все было насквозь привычно и знакомо.

Попетляв меж складов, они оказались у высокой бетонной стены с такими же зелеными воротами, на которых, как во множестве других военных городков, еще сохранились по старой памяти красные звезды. Здесь проверка была посерьезнее — хмурые автоматчики, заметно превосходившие по возрасту солдат-срочников, заставили выйти из машины, и Кацуба предъявил им сразу два пропуска, в двух экземплярах каждый — на себя и на Мазура. Впрочем, Мазуру и это было знакомо до скуки.

За воротами он точно так же не узрел ничего интересного — те же склады и казармы, разве что в окруженном стеной «городке в городке» заметно чище, чем снаружи.

Самая обычная на вид казарма. Еще одна проверка документов — каковую на сей раз осуществили двое прапорщиков с автоматами «Кипарис». Может, и впрямь прапорщики, а может, и нет. Они стали подниматься по лестнице, и Мазур машинально отметил, что выходящие на нее двери все, как одна, железные, с кодовыми замками. А здесь, несомненно, — замаскированная амбразура, где-то должна быть вторая, под пару, чтобы устроить перекрестный огонь… ага, вон она.

На третьем, последнем этаже Кацуба остановился, свернул к правой двери и сноровисто набрал код. Распахнул, пропуская вперед Мазура. Внутри, у самой двери, сидел за столом еще один хмурый прапорщик — на сей раз, должно быть, для разнообразия, без автомата. По крайней мере, ни на шее, ни рядом автомата не видно, что опять-таки ни о чем не говорило. Столы в военном ведомстве бывают всякие, попадаются и хитрые, способные при нужде шарахнуть из нескольких стволов, что твой взвод…

Тихий коридор, два ряда дверей. Никакой приемной не было — Кацуба постучал и, дождавшись, когда над косяком вспыхнет зеленая лампочка, потянул дверь на себя. Вновь пропустил вперед Мазура. Вошли. Ни отдавать честь, ни вытягиваться по стойке «смирно» не стали, оба были в цивильном.

О генерале Глаголеве Мазур был самую чуточку наслышан — точно, белокурая бестия. Повыше Мазура на голову, верзила с холодными голубыми глазами викинга. Помещать в одну комнатушку с гремучей змеей категорически не рекомендуется — змейку жалко… Примерно так его Мазуру рекомендовали.

Однако смотрел на Мазура он вполне дружелюбно, и на столе не имелось ничего, напоминавшего щипцы для выдирания ногтей, — ну, такие штуки и в ящике стола прекрасно умещаются до поры…

— Садитесь, — сказал Глаголев, легким движением указательного пальца определив Мазуру место напротив своей персоны, а Кацубе — у стены. — Чувствуйте себя непринужденно, Кирилл Степанович. Наслышан о вас. А вы обо мне?

Мазур хотел пожать плечами, но благоразумно воздержался. Хитрый вопросик, не знаешь, как и ответить, как будет воспринято твое «нет» или «да»… Посему он вежливо промолчал, изобразив лицом нечто вроде озабоченного внимания.

— Вот, кстати, — словно не заметив заминки, сказал Глаголев. — У меня есть тут для вас экзотический сюрприз, под пивко. Готов поспорить, не едали…

Он остановил жестом привставшего Кацубу, сам ловко застелил пустой стол белой салфеткой, выставил из холодильника, скрывавшегося за полированной деревянной дверцей стеллажа, несколько банок пива. Бережно положил рядом сверток в белой плотной бумаге, несколько театрально развернул.

Мазур посмотрел с любопытством. Три мастерски закопченные коричнево-золотистые рыбы, но какие-то странные, хотя, несомненно, где-то виденные — величиной с небольшую селедку, но гораздо шире, с огромными головами, зубастые…

— Прошу, — радушно сказал Глаголев, указывая на рыб. — Ровно три, по числу присутствующих… Копчененькая пиранья под пивко — сроду не пробовал, а вы? Ну вот и испробуем. Пиранья, как говорится, аутентичная. Один мой знакомый ездил в Перу, посмотреть, как там наша техника палила по эквадорцам. Ну, выдалось свободное время, любит русский человек экзотических зверюшек, да и кулинарные эксперименты… Взял да наловил, попутно обучив перуанцев глушить рыбу гранатами. Они, хоть народ и горячий, до такого как-то не додумались. Очень, говорит, благодарили за науку. Вот и привез вязочку пираньи. Хотел для развлечения живых довезти, да воду вовремя не поменял, передохли… Ну, угощайтесь. Вы, кстати, к перуанско-эквадорскому конфликту как в свое время отнеслись?

— Нейтрально, — сказал Мазур.

— И правильно, как к нему относиться? — Глаголев, подавая пример, принялся вдумчиво обдирать шкуру со своей рыбины. — Вы смотрите, получается, что твоя вобла…

— А они, случайно, каким-нибудь перуанцем не завтракали? — спросил Мазур, повертев в руках пиранью, пахнувшую, надо сказать, столь же аппетитно, как и вобла.

— Мы с вами, по крайней мере, их за этим занятием не видели… — усмехнулся генерал. — В конце концов, русскому ли человеку пугаться позавтракавшей перуанцем рыбки? Мы что хошь сожрем… Ну, господа?

Он дернул колечко пивной банки и, подавая пример, отважно отправил в рот длинное перышко темно-коричневого мясца, глядя в потолок, прожевал, запил пивком и заключил:

— В общем, бывает и хуже…

Мазур тоже решился отпробовать хищный деликатес — в самом деле, бывает и хуже, рыбка как рыбка…

— Хорошо сидим, — сказал Глаголев прямо-таки растроганно. — Ну, так уж у меня заведено — если ты ко мне пришел, а я пью пиво, садись со мной пить пиво, вот такой я командир. Слуга царю, отец солдатам. Царек у нас, правда, малость недоделанный, зато солдаты еще остались — солдат что таракан, его так просто не выморишь… Ударяйте по пивку, Кирила Степаныч. Жалко вот, гармошку не догадался прихватить. Кацуба на гармошке наяривает, словно какой-нибудь Мстислав Растопырьевич на контрабасе. У него особенно великолепно получается «Ich hatte einen Kameraden» [5] . Та самая мелодия, на которую наши положили пресловутый шлягер: «Средь нас был юный барабанщик…» Знаете эту историю?

— Знаю, — сказал Мазур.

— Музыка в точности та же, слова, конечно, другие. Но Кацуба хвастается, что знает канонические немецкие слова. Знаешь, Кацуба?

— Так точно, — браво отчеканил Кацуба.

— Как же без гармошки?

— Без гармошки, действительно, не в цвет… — согласился Глаголев. — Отставить пение, Кацуба.

— Есть отставить пение.

Мазур прекрасно понимал, что с ним играют, словно с мышкой. Многолетний армейский опыт учит нехитрым житейским истинам: плохо, когда на тебя орет свой генерал, но еще хуже, когда зачем-то обхаживает чужой, да еще из такого заведения. Ничего хорошего из таких посиделок еще не получалось — особенно если учесть все странности вокруг базы…

Но деваться было некуда — приказ от непосредственного начальства самый недвусмысленный. И он прихлебывал пивко, отдирал с костей клочки мяса, старательно помалкивая или отделываясь короткими репликами, все более неловко чувствуя себя под прицелом светлых варяжских глаз. Генерал словно бы не замечал в происходящем ни малейшего оттенка сюрреализма, можно подумать, каждый день попивал тут пивко с посторонними морскими офицерами. Кацуба вообще казался тенью, по недосмотру проникшей в материалистический мир. За все это время ни разу не зазвонил телефон, не постучали в дверь.

— А хорошо, — мечтательно сказал генерал, отставив пустую банку. — Сейчас бы водочки, да в баньку, да сосок в ассортименте… Ну, перейдем к грубой прозе жизни? Майор, бардак ликвидируй.

Кацуба моментально собрал в пластиковый пакет остатки импровизированного банкета, отправил пакет в урну и раздал им бумажные салфетки. Мазур внутренне подобрался — начинались танцы с волками…

— Ситуация, конечно, неприятная, — сказал Глаголев. — Столько лет существовала база — и жила она без всяких хлопот, а стоило вам появиться…

— Ко мне есть претензии? — спросил Мазур.

— Претензии, если покопаться, отыщутся к любому, — уклончиво ответил генерал. — К вам пока что есть вопросы… Кацуба, снимки. Вы как профессионал вполне можете сформулировать авторитетное мнение насчет ночного взрыва. Осмотрелись вчера утром?

— Кумулятивный заряд, — сказал Мазур. — Направленный строго вертикально. Вниз. Не самая модерновая конструкция, по-моему, но достаточно эффективная. Первые образцы появились еще во Вторую мировую, уже тогда эффект был недурной — полукилограммовая авиабомбочка прожигала танковую башню. Хотя… Несомненно, в комбинации с зарядом использовалось что-то зажигательное. Я бы сказал, нечто вроде «БД-19» или диверсионной «Иглы», вариант для подрыва емкостей с горючим. Не могу сказать точно, облегченный или стандартный — представления не имею, установили его там заранее или доставили.

— А как бы вы доставили «Иглу»?

— Самый надежный вариант — на воздушном шарике, — сказал Мазур. — Тут пошли варианты: шарик либо надут горячим воздухом и потому теряет высоту самостоятельно и быстро — неплохо для применения против объекта большой площади, когда точность не нужна, — либо наполнен газом, тогда по радиосигналу подвесной груз отсекается от тросика над заданной точкой. В общем-то, ювелирной точностью попадания и здесь похвастаться нельзя, ветер — штука капризная, но все зависит от целей, которые перед собой ставит диверсант…

— Великолепно, — сказал Глаголев. — Как будто вы сами бомбочку и подкинули. Ну, я шучу, понятно. Взгляните.

На нескольких снимках — покореженные, обгоревшие детальки с непременной масштабной линейкой в углу каждой фотографии. На последнем — какая-то черная тряпка, аккуратно расправленная, с полосой дырок.

— Все верно, — сказал Глаголев. — Остатки отсекателя и направляющей полусферы, ребятки исползали на брюхе окрестности. А это — бренные останки шара. Часовой, молодец, заметил, прежде чем он улетел к воде, снял из автомата — видите пробоины?

— То-то пальба началась сразу же… — сказал Мазур.

— С военной точки зрения ущерб ничтожен — выгорели две жилые комнаты, один человек убит, двое ранены, плюс четыре сторожевые собаки. Песики, очень похоже, заметили шар, когда он летел не столь уж высоко над крышами, — Кацуба говорит, их тренировали и на непонятные летающие объекты. Сбежались туда, тут и рвануло… Да, наши определили, что шарик был наполнен гелием, но, судя по расчетам, летел грузновато и невысоко, то ли специально подобрали такой объем, то ли другого под рукой не оказалось, тут пока неизвестно… Вернемся к ущербу. Цинично говоря, он крайне ничтожен. Хамская демонстрация. Однако люди, располагающие подобной техникой, впустую не хулиганят. Даже при нынешнем бардаке такой заряд трудновато раздобыть— «список три», не вам объяснять, что это такое. Отсюда проистекает, что развлекался человек серьезный, чью принадлежность пока что невозможно определить… Что касается мотивов, с ними еще сложнее. Один из моих мальчиков на безрыбье выдвинул версию, будто базу пытаются оттуда выжить определенные элементы, присмотревшие райское местечко под коттеджи, — но сейчас не девяносто первый год, любой элемент понимает, что может получить от меня по рогам так, что мало не покажется… В хитрого психопата мне тоже отчего-то не верится. Посему, как ни печально такое говорить, у меня в качестве побудительного мотива остается лишь ваше присутствие… Я не садист, нервы вам мотать не собираюсь, скажу сразу: пока неизвестно, что именно вызвало вчерашний сюрприз, — ваше присутствие на базе или ваша дружеская критика по отношению к покойному владельцу фирмы «Синильга», выраженная крайне эмоционально и крайне профессионально. Поэтому никто не собирается запихивать ваши пальчики в машинку для выдирания ногтей. Пока что, — уточнил он с приятной улыбкой сытого людоеда. — Я не собираюсь читать вам мораль, да и Кацубе не велел — что тут скажешь, если сами загнали себя в ситуацию, когда можно огрести такие неприятности…

— Если бы на меня заимели зуб друзья и коллеги покойного, у них была масса времени и возможностей вульгарно меня хлопнуть, — сказал Мазур.

— Резонно. Признаюсь, именно такие умозаключения меня пока и удерживают от того, чтобы смахнуть пыль с машинки для выдирания ногтей…

— Вам удалось хоть что-то выяснить?

— Немногое, — сказал Глаголев. — Этот чертов магазинчик и квартира на Свободной прошли через столько рук, что концов пока не найти…

— Почему вы упорно не рассматриваете самую простую версию? — спросил Мазур. — Лежащую на поверхности? Я — нежелательный свидетель. Возможно, единственный человек со стороны, знающий о таежных охотничьих забавах. Логично предположить, что отсюда все и вытекает…

Глаголев ответил, практически не раздумывая:

— Свидетели, знаете ли, имеют тенденцию делиться на опасных и неопасных. Мне кажется, вы давно уже понимаете сами, что относитесь к последним. Во-первых, уличить их невозможно. Во-вторых, во время бегства вы натворили кое-что, не позволяющее вам сейчас появляться принародно в белых сияющих одеждах и требовать справедливости. В-третьих, гораздо прагматичнее было бы убрать вас без лишнего шума, нежели по-дурацки баловаться со специфической подрывной техникой, рискуя впутаться в чреватый крайне серьезными последствиями конфликт с крайне серьезным ведомством. Согласен, и происшедшее на кладбище, и это ковбойское похищение идеально ложатся в гипотезу о том, что вашу личность устанавливали. В спешке, не считаясь с последствиями и затратами. Случившееся на кладбище может иметь только одну-единственную цель: сравнить отпечатки пальцев вашей жены с некими, уже имеющимися. А интересовать это может опять-таки ваших таежных приятелей. Снова возникает вопрос: почему вас не прикончили, если ими двигало желание отомстить? А другого желания у них быть не может, они-то прекрасно понимают, что вы не опасны в качестве свидетеля… Вы сами только что, буквально две-три минуты назад, признали, что прикончить вас могли давно.

— Кажется, положение у меня самое идиотское, — сказал Мазур. — Даже не оправдаться нужно — сообразить, в чем следует оправдываться… Будь это месть за Прохора, меня давно убили бы. Где-нибудь в городе. Так что, возможно, взрыв на базе с моими… прегрешениями и не связан? И все шло бы своим чередом независимо от моих поступков? Для чего-то же вам понадобилась моя скромная персона? Вы же не военная прокуратура, в конце-то концов… Чтобы залить мне сала за шкуру, не было нужды привлекать постороннее ведомство — свои ремней из спины нарезали бы столь же изящно и непреклонно.

— Непугливый клиент пошел, а, Кацуба? — усмехнулся Глаголев. — В старые времена у него зуб на зуб не попадал бы…

— Он нынче незаменимый, — в тон начальству поддакнул Кацуба.

— А это как посмотреть. За подобные художества могут и по головке не погладить. В особенности если у него дублеры имеются. Он не хамит, Кацуба, он уверен, что его шалости на ход событий нисколечко не влияли…

Где-то справа от Мазура мелодично мяукнуло. Генерал с Кацубой молниеносно обменялись взглядами, потом Глаголев прошел к двери, вышел в коридор. И вернулся буквально через минуту, с бумагой в руке. Мимоходом показал ее Кацубе — и тот прямо-таки расплылся в непритворной радости.

Генерал изменился мгновенно — хищно-упругие движения зверя, ни единого лишнего жеста.

— Все, — сказал он отрывисто. — Начали работать.

«Господи, — подумал Мазур, — неужели они всего лишь тянули время? Чрезвычайно похоже… Что за игры идут?»

— Бортко проявляет интерес к базе отдыха «Синильги» «Северная заимка»? — спросил Глаголев.

Мазур кивнул на Кацубу:

— Должна быть запись…

— Записи меня не интересуют, поскольку видеосъемки не велось. Меня интересуют ваши личные впечатления от встречи.

— Я бы сказал, «Заимка» его крайне интересует, — ответил Мазур. — Он, конечно, хитрован, но все же рискнул бы сказать, что его прямо-таки припекало…

— Все сходится, — бесстрастно сказал Глаголев. — Вчера вечером в него стреляли. История темная, но эксперт клянется, что это не покушавшиеся со стороны. В полковника стрелял человек, сидевший за рулем его собственной служебной машины, когда Бортко в нее садился. Только Ведмедь успел отклониться и, в свою очередь, шарахнул почти в упор. Не исключаю, ждал чего-то подобного. Кстати, его шофер исчез.

— У него, должно быть, недоброжелателей… — сказал Мазур.

— С недоброжелателями у него давно установилось нечто вроде вооруженного нейтралитета, — сказал Глаголев. — В том смысле, что враждующие стороны воздерживаются от покушений на, если можно так выразиться, полководцев противника. Там свои правила игры, продиктованные житейской необходимостью. Между прочим, после покушения Бортко не предпринял ровным счетом никаких репрессий против подопечного элемента, что на него совершенно не похоже. Когда в прошлом году подстрелили его лейтенанта, город сутки стоял на ушах… Нет, он прекрасно знает, с какой стороны целили.

— А вы знаете? — спросил Мазур.

— Не знаю пока, — сказал Глаголев. — Ясно только, что вокруг вашей «Заимки» замельтешила масса народа, а «Заимка», надо понимать, сопротивляется… Элегантно, я бы сказал, отбивается. Вы шантарские газеты читаете?

— Каюсь, и не заглядываю.

Майор вытянул из лежавшей с ним рядом папочки довольно толстую газету — цветные фотографии, заголовки в три краски, название «Шантарский скандалист» выполнено вычурными буквами и пониже, шрифтом помельче, но столь же заковыристым, продублировано на английском.

— Новый бульварный орган, — прокомментировал Кацуба. — Второй номер — точнее, третий, потому что две недели назад был нулевой. Ознакомься. Сегодняшний. Тираж еще не отшлепали, ребята его из типографии увели… Данный номерок, конечно, не тираж.

Мазур бегло проглядел заголовки: «Инопланетяне над Елкином!», «Спит ли губернатор с Зоенькой Клименко?», «Милиционер-вампир!», «Студентки ударили ножом восемнадцать раз!».

— На четвертой странице полюбопытствуй, — хмуро сказал Кацуба. — Где заголовочек «Спецназ почти не виден».

Мазур зашуршал плотными страницами. На четвертой и на пятой, под растянувшимся во всю ширь развернутой газеты помянутым заголовком (выполненным готическим шрифтом с истекающими кровью буквами) в глаза прежде всего бросались яркие фотографии — зверские морды, перекошенные в крике и размалеванные черными полосами, устрашающего вида штык-ножи, блистающие во всей красе на переднем плане, дюжие молодцы в пятнистых комбинезонах старательно лупят друг друга по челюсти толстенными подошвами ботинок, выкручивают конечности, резвятся на полосе препятствий, старательно минируют какую-то стену…

— Туфта. Вот это вообще никакой не спецназ — голландские мотострелки на учениях. А это — стандартный штык к «Стэнам» и винтовке номер четыре, в спецназе из-за громоздкости и полной устарелости не используется…

— Это мы сами знаем, — поморщился Глаголев. — Вчитайтесь в текст, это гораздо любопытнее…

— Пожалуй… — сквозь зубы сказал Мазур, пробежав первые же абзацы.

Автор, именовавшийся с крестьянской простотой Арчибальд Икс, пространно повествовал о некоем засекреченном объекте, в самые что ни на есть застойные времена бесцеремонно возведенном в живописнейшем местечке, в тайге, на берегу Шантарского водохранилища, где следовало бы устроить детский сад или иное заведение, служившее бы народу, однако коварные партократы и здесь показали свой волчий норов, оттягав у трудового народа угодья и передав их медноголовой военщине, тут же поспешившей приспособить подарок для самых низменных целей и бесповоротно нанеся ущерб окружающей среде, вплоть до реликтовых сосен, на которых пьяные военные вырезали штыками сначала похабные, а впоследствии и антиперестроечные лозунги. Полунамеками и звучными фразами рассказывалось о таинственных, крохотных подводных лодках, замеченных в прилегающих водах, о неназванных по фамилиям мирных рыболовах, чью лодочку, дрейфовавшую в полукилометре от берега, перевернуло взрывом, о бедных старшеклассницах, обманом завлеченных на базу и злодейски загнанных в сауну к похотливым генералам. Словом, смесь сенсационной болтовни и душевной боли за прекрасные угодья, оскверненные военщиной. В самом конце Арчибальд Икс недвусмысленно намекал, что на базе, вполне возможно, хранится ядерное оружие, и миллионному городу следовало бы всерьез обеспокоиться столь страшной и явной опасностью, нависшей над Шантарском. В качестве доказательств похотливости генералов прилагалось фото женской задницы, украшенной то ли татуировкой, то ли просто надписью: «Слава Советской армии», а байка о ядерном оружии подкреплялась снимком некой смутно различимой, но внушительной цистерны, покоившейся на прицепе «Урагана».

— Впечатления? — с любопытством спросил Глаголев.

Мазур пожал плечами:

— Может, я чего-то в гражданской жизни недопонимаю, но это, по-моему, чересчур… Должна же быть какая-то цензура?

— Где сейчас цензура… — вздохнул Глаголев.

— И все равно, есть же какие-то правила насчет разглашения секретов?

— А как же. Только засунуть хвост в мясорубку этой газетке и персонально Арчибальду будет крайне затруднительно. Я уже кое с кем советовался… Никаких реальных деталей о базе этот скот не дает, обратили внимание? Ядерного оружия там не было отроду. Сауна, правда, есть, сами прекрасно знаете, но девиц на улицах для нее не хватали… И никакую лодку взрывом не переворачивало в указанные даты. Гораздо интереснее вот эта фразочка: «Не удивлюсь, если у них там при такой жизни завтра чего-нибудь шумно подорвется — и дай-то бог, чтобы не атомная бомба…» Приятное совпаденьице, а? В следующем номере вполне можно давать взволнованное письмо читателя Кособрюхова из близлежащей деревеньки Драчевка о загадочном ночном взрыве. О нем, кстати, слухи по городу уже пошли — поблизости, по другую сторону сопок, и в самом деле пара деревень, дачные поселки, зверосовхоз, фейерверк могли наблюдать и слышать непосвященные люди… Вот интересно, Арчибальд у нас экстрасенс или нет? Случайно он про грядущий взрыв ляпнул или как? Для всего окружающего мира там испокон веку была локаторная станция, а речь идет о намеренной утечке, зуб даю…

— Адрес редакции… — Мазур заглянул на последнюю страницу. — Абонентский ящик. Но ведь можно же доискаться? И взять в разработку? Я в такие совпадения тоже не верю…

— Воспрянули духом? — усмехнулся Глаголев. — Есть основания, признаться. Нападки на базу — это уже не нападки на вас персонально, устраивать подобные забавы с многокрасочной печатью только для того, чтобы сделать вам пакость, в первую очередь непрактично… Ни один серьезный человек на это не пойдет. А против нас играют люди серьезные, если набрались нахальства задираться с нашей конторой…

— Значит, с той стороны — тоже контора? — тихо спросил Мазур.

Глаголев молча разглядывал его с непонятным выражением лица, потом усмехнулся:

— У вас есть какие-нибудь предположения насчет того, зачем серьезной конторе ваша «Заимка»? Если есть, поделитесь. Право, любопытно послушать.

— Нет у меня никаких соображений, — подумав, признался Мазур. — Все, что я там видел, толкуется однозначно — наглый, зажравшийся криминал…

— Вот видите. В общем, я вас запрягу, уж не посетуйте. Придется поработать. Главная тяжесть ляжет на хрупкие плечи Кацубы, а вы будете внушительно возвышаться на заднем плане и подыгрывать, смотря по ситуации. Как хор в греческой трагедии. Сначала съездите к одному весьма любопытному субъекту, Кацуба его знает, — а там, если договоритесь и он вам сдаст издателя «Скандалиста», двинете к нему…

Мазур уловил краем глаза, что Кацуба едва заметно дернулся, словно собираясь вставить реплику, но не посмел, похоже.

— Если договоритесь, вдвоем поедете к издателю, — повторил Глаголев явно для своего верного адъютанта. — Впервые видите, как планы меняются на ходу? Ты, Кацуба, и есть зам по хозчасти, про которого столь живописно изложено, как он ловил старшеклассниц для генеральских утех. Обидно тебе стало, волосы на голове дыбом встали, как только представил, что будет, если женушка прочтет. Ревнивая она у тебя и к печатному слову до сих пор доверие питает. Зам в статейке оставлен анонимным, вот пусть тебе Арчибальд и докажет, что не тебя имел в виду… А этот дядя, — он кивнул на Мазура, — твой двоюродный брат, который тоже в морду залезть не дурак. Словом, бутафорьте по обстановке, люди опытные, не учить же вас? Мне нужно, чтобы вы его посмотрели в привычной обстановке, налетев неожиданно. Водочкой, что ли, галстуки сбрызните, чтобы от вас припахивало… Если покажется, что того требуют интересы дела, и в самом деле навешайте по чавке, только не увлекайся, Кацуба, душевно тебя прошу, а то ты в Южной Америке ихнего менталитета нахватался… Позвонишь отсюда, от Володи. Шагом марш. Ступайте, господин капитан первого ранга, и впредь не грешите… А то ноги повыдергаю прежде, чем успеете в адмиралы проскочить, — и он улыбнулся столь простецки-хищно, что Мазур даже не сумел толком обидеться.

В коридоре, когда они подошли к двери, Кацуба жестом велел ему обождать, а сам без стука юркнул в ближайшую дверь. Мазур переминался с ноги на ногу, чувствуя себя чуточку глупо — хмурый прапорщик то и дело бдительно косился на него, а Кацуба что-то задержался.

На столе у прапорщика загудел зуммер. Страж глянул на маленький экран видеомонитора и вдруг явственно заерзал, то бросая на Мазура отчаянные взгляды, то порываясь нажать на большую синюю кнопку непонятного назначения. Полное впечатление, что Мазур ему чертовски мешает своим присутствием, но и куда девать постороннего, прапорщик не представляет. Глядя на него без всякого сочувствия, Мазур демонстративно отвернулся — пусть сами решают свои проблемы.

Решившись, должно быть, прапорщик встал и отпер дверь своими руками, хотя она, несомненно, была снабжена и магнитным замком, — когда нагрянули Кацуба с Мазуром, прапор остался за столом…

Краешком глаза Мазур смотрел, как входят трое — двое высоких крепких мужиков в штатском и темноволосая молодая женщина в бордовом брючном костюме. Прапорщик истово отдал честь, отступив на шаг, и троица прошла мимо, держа курс на глаголевский кабинет. Точно, так и есть — шагавший первым уверенно постучал и вошел едва ли не раньше, чем мигнула зеленая лампочка.

Прапорщик уселся, делая вид, будто ничего не произошло, но за этой мизансценой, Мазур нюхом чуял, что-то такое крылось. Ну и черт с ними, пусть играются в свои игры…

Вышел Кацуба, мотнул головой:

— Ох, и лялечки у вас тут ходят, — задержавшись из чистой вредности, сказал Мазур. — Видел бы ты, какая крошка без тебя к генералу протопала…

Прапорщик воззрился на него с нескрываемым ужасом — положительно, о крутой секрет Мазур мимоходом потерся, — вскочил и шепнул что-то Кацубе на ухо. Тот еще больше посмурнел:

…Когда перед ними стали медленно раздвигаться зеленые внешние ворота, Кацуба бросил:

— Что, опять гонку устраивать будешь?

— Если на базу ведет одна-единственная дорога, сюда тоже только по Крупской проехать можно…

— Ага, — сказал Мазур. — Но это ж означает, что они не только меня, но и тебя в лицо знают? Следовательно, не в моих грехах дело?

— Умный больно, — сквозь зубы сказал Кацуба, выехал за ворота и свернул влево.

— Ну, это даже мне ясно, — сказал Мазур, глядя в боковое зеркальце. — Во-он, от обочины синий опелек за нами вывернул…

— Наблюдательный ты, Степаныч, — с кривой ухмылкой откликнулся Кацуба. — Хороший был опелек, новенький, блестящий такой… Ну, ты пристегнулся?

Он привычно перебросил рычаг, машина рванулась вперед. В зеркальце Мазур видел, что и «опель» с двумя пассажирами прибавил газу, держась метрах в тридцати. Справа был пустырь с широкой полоской чахлого газона, полузадушенного выхлопными газами, слева тянулись трехэтажные кирпичные домики сталинской постройки, закопченные по самые крыши.

Кацуба вдруг дал длинный сигнал, еще прибавил. Почти сразу же сзади раздался жуткий грохот, лязг, Кацуба понесся еще быстрее. Мазур оглянулся — сзади, полностью перегородив неширокую дорогу, стоял ЗИЛ-130, обшарпанный самосвал, в который, надо полагать, «опель» весьма неосмотрительно и врезался.

— Вот так, — сказал Кацуба, круто сворачивая на проспект Авиаторов. — А то обнаглели, скоро под окнами шататься будут…

— Кто это? — спросил Мазур без особой надежды получить ответ.

— Я так понимаю, хвосты, — усмехнулся Кацуба. — Которые следует тяпками рубить…

Глава пятая
Журналистика по-шантарски

Кацуба первым вошел в обширный цех с высокими оконными переплетами. Шаги звучали гулко, стояла тишина, повсюду лежали кучи желтых опилок, приятно пахло свежеразрезанным деревом и далеко не так приятно — чем-то вроде ацетона или мебельного лака. Насколько Мазур разглядел по дороге, вокруг и в самом деле бурлила вполне благопристойная, законопослушная работа — из ворот выезжали грузовики с мебелью, погрузчики таскали пакеты досок, отовсюду доносился визг пил, лязганье каких-то станков, без излишней суеты колготились работяги. Похоже, крыша была самая настоящая, старательно производившая мебелишку.

Пройдя зал насквозь, они вышли в небольшой внутренний дворик. Кацуба уверенно свернул к серому бетонному строеньицу, но вместо того чтобы взяться за ручку, полез большим пальцем куда-то за боковой косяк. Слышно было, как внутри тренькнул звонок. Краем глаза Мазур заметил, что в дверях цеха появился рослый крепыш, одеждой неотличимый от пролетариата, привалился плечом к железной створке двери, замер со скучающим видом.

Дверь приоткрылась, еще один верзила, по виду — близнец скучающего пролетария, секунду смотрел на них, потом немного оттаял лицом, кивнул Кацубе и распахнул дверь пошире. Они вошли. Внутри не оказалось ничего загадочного — обычная крохотная контора, в уголке, под лестницей, даже сохранилась со старых времен красивая доска с накладными деревянными буквами: «Экран социалистического соревнования». Правда, на ней не имелось ни фотографий, ни бодрых призывов, один фанерный профиль Ленина и отмененное красное знамя.

Провожатый распахнул перед ними дверь и остался снаружи. За простецким канцелярским столом сидел человек в простецком костюмчике — большелобый, с лысиной, обрамленной венчиком редких светлых волос. Комнатка была самая затрапезная — кабинетик завхоза и только, единственным новомодным предметом, с совдеповскими интерьерами не гармонирующим, оказался небольшой персональный компьютер, стоявший наискосок к Мазуру, раскрытый, как «дипломат», — видно было, как по экрану проплывают желтые строчки.

Сидевший без особой поспешности выключил импортную игрушку. Кивнул на обшарпанные стулья.

— Знакомьтесь, — сказал Кацуба. — Фрол Степанович — Кирилл Степанович, такое вот совпадение…

Мазур коротко кивнул. Кацуба успел посвятить его в кое-какие детали, и он уже знал, что этот простецкий на вид дядя — «черный губернатор» Шантарска, объемом власти и возможностями самую малость превосходивший губернатора официального. Однако смотрел без всякого интереса, скорее неприязненно. Умом он прекрасно понимал, что такое закулисная дипломатия плюс нынешняя сложность бытия, но сейчас этот человек для него олицетворял все пережитое в тайге…

— Выпьете? — спросил хозяин.

— Не стоит, — отказался Кацуба. — Еще остановит какой-нибудь ретивый сержантик, права отымет…

— Тогда, конечно, аргумент… Сержанты — бич божий. К здешнему завхозу регулярно заезжают, ироды, — нацеди да нацеди им спиртику, его, мол, все равно полно. Ну, цедит, что поделаешь, — он цепко глянул на Мазура. — Майор, ваш друг и вправду на меня глядит волком или у него имидж такой?

— Натерпелся человек, — сказал Кацуба.

— Слышал краем уха. — Он смотрел на Мазура серьезно, без насмешки. — Только я здесь, честное слово, ни при чем. Я вам, Кирилл Степанович, расскажу одну историю. Шла милая девочка, дочка знакомого моего знакомого, и повстречала двух в дымину пьяных морячков — старшин которой-то статьи, как они там у вас именуются… Предложили недвусмысленно, слов не выбирая, — она их послала, тогда один девочку ударил ножом. Насмерть. Вот вы мне скажите: следует теперь отцу брать автомат и мочить всех, кто щеголяет в морской форме, не разбирая погон и анкет? Между прочим, быль, я ради вас страшных историй не стану выдумывать…

— Да все я понимаю, — сказал Мазур угрюмо.

— Вот и прекрасно. Беспредельщиков на этом свете полно, будь мы в состоянии их гасить еще на взлете, жизнь настала бы просто прекрасная, но нет пока что такой возможности… — Он досадливо вздохнул. — Объяснял я майору: ни за что бы не допустил столь шизофренических забав на вверенной, как принято говорить, территории. Но вы, как люди военные, должны понимать: бывают ситуации, когда старший по званию построит себе дачку на территории твоего родного объекта, велит тебе ни во что не вмешиваться, и останется тебе одно — смотреть, стиснув зубы, как они там блюют с крыльца и кувыркаются с голыми профурсетками посреди двора… Не та у тебя астрономия на погонах, чтобы благородно протестовать.

— А что, замаячили… астрономы? — спросил Кацуба.

Лицо у него стало напряженно-хищным, даже подался вперед. Таким его легко было представить где-нибудь южнее Панамского канала — скользящим с автоматом наперевес меж экзотических разлапистых деревьев так, что ни один листок не шелохнется, ни одна окрестная обезьяна не встревожится и не заблажит… Мазур попытался угадать, где конкретно мог творить смертоубойные художества Кацуба, но ничего не придумал, конечно, поди угадай…

Фрол вынул крохотную гибкую дискетку, осторожно держа за углы двумя пальцами, сунул в конвертик и передал Кацубе:

— Чем богаты… Всецело полагаюсь на вашу деликатность, майор. В случае чего, могу вас заверить, не мне одному придется путешествовать под Шопена, так что вы уж поосторожней…

Кацуба спрятал дискетку так бережно, словно это был приказ о его производстве в первый генеральский чин, на миг расслабился с нескрываемой радостью, но тут же спросил:

— А как насчет мальчика?

— Ну, это-то не в пример проще… — Фрол черкнул в блокноте пару строк, выдрал листок и отдал майору. — Все координаты. Но я вас честно предупреждаю: держитесь осторожнее. Этот мальчик, что вдруг подался в бульварную журналистику, еще месяц назад перепродавал таким же соплякам сгущенку и презервативы. И совершенно неожиданно раздобыл вдруг энное количество «лимонов» на выпуск красивой цветной газетки. Словно в старых брюках нашел. Дело даже не в миллионах, которым у него неоткуда было взяться, а в самой метаморфозе — издательский бизнес, газетный особенно, нынче могут начинать с нуля только те, кто обрел хорошую заручку. Одна беда, не отследили пока что мои ребята никаких ниточек. Может, вам больше повезет. Знаете, когда я не могу найти концов, заранее начинаю слегка тревожиться: очень уж редко случается, чтобы система давала сбои. И каждый раз, когда такое случается, вблизи следует искать крупную фигуру, по-настоящему крупную, понимаете? Либо местные крупные фигуры вдруг начинают вести какую-то качественно новую игру, не имеющую отношения ко всем предыдущим хохмочкам, либо в наши Палестины неожиданно запускает щупальца некто издалека. Вариантов тут только два, без всякого плюрализма…

— Учту, — пообещал Кацуба.

— Кирилл Степанович, вы мне в свой черед маленькую услугу не окажете ли? Сущий пустяк. Я вам покажу ворох фотографий — может, узнаете кого? Я имею в виду, кого-то из тех, с кем вас судьба свела в тайге этим летом?

Мазур покосился на Кацубу — тот повелительно прикрыл глаза. Фрол положил перед ним ворох фотографий — попадались и цветные, но больше было черно-белых, маленьких, любительских. Сюжеты не блистали оригинальностью, и запечатленные на них сцены, в общем, казались совершенно неинтересными: главным образом чисто мужские компании (а если попадаются женщины, в разряд дам или леди мало-мальски опытный мужик их ни за что бы не отнес) — за шашлыком на природе, за обильными столами, на пляже, иные разукрашены затейливыми наколками, иные выглядят невероятно респектабельно, на заднем плане маячат накачанные мальчики туповатого облика (которым, должно быть, за стол садиться по рангу не полагается), порой на скатерти между бутылками небрежно валяются импортные пистолетики, чернявый восточный человек, театрально выпучив глаза, держит в зубах кинжал с роскошной рукояткой, девица в купальнике разлеглась на обширном капоте иномарки…

Мазур вздрогнул. Снова взял уже отложенную было фотографию, всмотрелся. Приложил к ней еще одну, цветную, побольше. И еще одну. Спросил:

— Бороду подрисовать можно?

— Ради бога. — Фрол покопался в ящике стола и подал ему черный фломастер, опробовав предварительно на листке. — Хоть рога подрисуйте, хоть что…

Мазур выбрал самую большую фотографию, ту, цветную. Примерился, прикинул — и тщательно пририсовал бороду крепкому мужичку лет пятидесяти, в белой майке и джинсовом костюме, сидевшему за простым деревянным столиком где-то в саду. Подумал, провел еще несколько линий, сделав короткую прическу довольно длинной шевелюрой. Удовлетворенно кивнул.

На него уставился колючим взглядом поганый старец Ермолай Кузьмич — собственно, не такой уж и старец, правая рука Прохора там, на «Заимке». Тот самый, которого хотелось убить даже сильнее, чем Прохора. Прохор, в конце-то концов, был явным параноиком, а Кузьмич пребывал в полной ясности ума и был по уши пропитан крайне поганой философией, с которой хотелось поспорить не иначе, как пулей или десантно-штурмовым ножом, — и чтобы подыхал помедленнее…

В висках жарко стучала кровь. Мазура легонько трясло — он чувствовал, что вновь вернулось шалое желание убивать просто так, из первобытной мести…

— Можно взглянуть? — тихо спросил Фрол.

Мазур придвинул к нему снимок:

— Сейчас, там, он именно так и выглядит…

Через плечо заинтересованно смотрел Кацуба.

— Ага, — сказал Фрол. — Что-то такое нюхом ощущалось… Ну да, то-то и… — он спохватился, замолчал.

— Кто это? — спросил Мазур.

— Милейший человек, — сказал Фрол. — Последняя кличка — Апостол, давненько не появлялся, я уж думал, и не свидимся больше никогда.

— В законе? — деловито поинтересовался Кацуба.

— Вот это — нет, — задумчиво сказал Фрол. — Не дотянул Кузема, ох не дотянул. Хотя шлейф за ним тянется достаточный — ходки, немалые дела и прочие атрибуты светской жизни. Года два назад растворился в нетях, ходили слухи, что подался в монастырь, толком никто ничего не знал, говорили даже, что дернул за рубеж, чему лично я решительно не верил — не было у него ни единой ниточки за бугор, языков не знает, особым капиталом не обременен. А он, изволите ли видеть, в егеря подался…

— Чур, этот индеец мой, — сказал Кацуба вроде бы шутливо, но с непреклонностью в голосе.

— Да бога ради, — поморщился Фрол. — Мне туда соваться, как я и говорил, совершенно не с руки. Просто помогло кое-что понять, и смогу я теперь в рукав пару карт припрятать, если доведется вежливо просить кое-кого, чтобы не паскудили наши угодья своими голливудскими забавами… Это наши скучные внутренние дела, вам, майор, совершенно неинтересные.

— Степаныч, — сказал вдруг Кацуба. — Не в обиду, поскучай на крылечке пару минут…

Мазур покладисто встал. Дежуривший в коридорчике плечистый парень предупредительно распахнул перед ним прочную дверь, он вышел на невысокое крыльцо, прошелся по дворику. Поодаль визжали пилы, лязгали станки. Суша осточертела до невозможности, со страшной силой хотелось в море, на глубину, в пронизанную цепочками пузырьков отработанного воздуха соленую невесомость, к неповторимому ощущению бездны, простершейся вниз под твоим лишенным веса телом…

Кацуба появился и в самом деле через пару минут, выглядел он весьма довольным, по-прежнему напоминал кота — но удачно укравшего добрый шмат ветчины и безнаказанно стрескавшего его в укромном уголке. Он даже щурился совершенно по-кошачьи и громко насвистывал что-то бодрое. С ходу направился в цех, сделав рукой размашистый жест Мазуру, чтобы следовал за ним. Молчаливый страж все еще торчал на входе. Кацуба мимоходом похлопал его по боку, бросив наставительно:

— Повышайте качество продукции, юноша, а то, по слухам, югославские гарнитуры на подходе.

Тот озадаченно покосился, непроизвольно шарахнувшись, — очень похоже, Кацуба якобы небрежно хлопнул его прямо по подмышечной кобуре, но смолчал. В машине майор откинулся на спинку сиденья, какое-то время задумчиво созерцал громоздившиеся вблизи штабеля досок, потом, не оборачиваясь к Мазуру, сообщил:

— Как выражался Дюма, интрига затягивается… Или завязывается? В общем, один черт…

Мазур дисциплинированно молчал — не та ситуация, чтобы лезть с вопросами, ясно, что погулять его отправляли не зря. Спросил только:

— А верить этому твоему «черному папе» можно?

— Определенно, — откликнулся Кацуба. — Потому что врать ему нет никакого смысла. В силу разных хитрых факторов ему твоя «Заимка» — как бельмо на глазу. Выгоды никакой, а беспокойство и головная боль налицо. Не настолько еще мы пали, чтобы с нами, многогрешными, не считались… Что ты на меня так смотришь? Не к настоящему же губернатору идти? Природа, друг мой, не терпит пустот, вот и все. Если власть выпускает из рук ниточки, они в пустоте долго болтаться не будут — быстренько кто-нибудь подхватит и намотает на пальчики, вот тебе и вся нынешняя политграмота в кратком изложении. А чистоплюйничать мы как-то не привыкли, да и вы тоже — можно подумать, тебе в Эль-Бахлаке местная компартия помогала склады подрывать…

…Остановившись на лестнице между этажами, Кацуба извлек из кармана пластиковую бутылку с «Белым орлом», зажав большим пальцем горлышко, попрыскал себе на рубашку, плеснул на Мазура. Потом подумал, махнул рукой:

— Не все ж добро переводить… — Сделал приличный глоток. — Будешь?

— Да ну, в подъезде, без закуси…

— Эстет ты у нас, я сразу просек… Ладно, пошли.

Он поднялся на третий этаж и решительно позвонил в дверь. Довольно быстро зашлепали шаги, изнутри спросили:

— Участковый, — моментально рявкнул Кацуба. — Ваша «тойота», гражданин Нефедов, в неположенном месте торчит?

Щелкнул замок, дверь стала медленно приоткрываться. Кацуба вмиг двинул по ней плечом, отшвырнув хозяина в глубь прихожей, рванул следом, как бульдозер. Мазур вошел за ним, старательно притворил дверь и защелкнул замок.

Хозяин, кое-как обмотанный большим махровым полотенцем, удержался на ногах и сейчас хватал с полочки под зеркалом черный револьвер. Кацуба преспокойно дал ему время не только схватить, но и почти поднять руку — потом выбил пушку, небрежно даже, словно отгонял муху или работал с манекеном в тренировочном зале. Подхватил на лету, нажал кнопку, выщелкнул барабан:

— Ты смотри, резинкой хотел в нас пальнуть, сучонок… — Вмиг ухватив хозяина за ушибленную руку, развернул и головой вперед швырнул в комнату. Полотенце слетело, и хозяин приземлился на полу совершенно голым. Кацуба вразвалочку вошел следом, громко комментируя: — Значит, мы тут имеем МЕ-38-компакт с безоговорочно запрещенными резиновыми пульками… Если в лоб, будет больно, если я тебе сейчас шмальну по яйцам, выйдет и вовсе похабно…

Квартирка оказалась однокомнатная. На широкой тахте обнаружилось довольно юное создание противоположного пола, с испугу укрывшееся простыней до носа. Хозяин лежал в углу в нелепой позе — совсем еще сопляк с гладенькой глуповатой физиономией. Безжалостно хрустя подошвами по разбросанным кассетам, Кацуба прошел на середину, пинком поддел черный шнур и вырвал его из розетки. Стоявший на полу магнитофон замолчал.

— Ногой по чавке хочешь? — поинтересовался майор у лежавшего.

Тот молчал, но по его лицу читалось, что предложение не вызвало у него ни малейшего энтузиазма.

— Ну тогда вставай, выкидыш, — сказал Кацуба. — Трусы натяни, что ли, вон валяются, — а то как бы у меня педерастические склонности не заиграли… Встать! — рявкнул он так, что девица спряталась под простыню с головой. Повернулся к Мазуру. — Вова, залетай, сейчас разборочку учиним по всем правилам, с кровищей на стенах и яйцами на люстре… — вытащил бутылку и глотнул из горлышка.

Хозяин, опасливо косясь на них и обходя стороной, натянул трусы, потянулся было к рубашке.

— Отставить! — рявкнул Кацуба. — И так сойдет… Ты, фемина, ну-ка быстренько вылезла, прошлепала на кухню и живенько мне приперла чего закусить… — Он огляделся, поднял со стула синее платьишко и швырнул ей. — На, задрапируйся — и в темпе, фемина, в темпе!

Она кинулась на кухню, натягивая платье на ходу. Кацуба успел звучно шлепнуть ее по попке, нехорошо оглядел хозяина и сообщил:

— Ну, щас я тебя, Витек, буду мочить, как мамонта…

Хозяин наконец-то смог выговорить:

— Нет, мужик, ну ты хоть объясни…

— Объяснить тебе? — зловеще протянул Кацуба и захохотал, словно привидение. — Щас я те объясню, журналист хренов, я тебе так объясню, что в Склифосовского не соберут… — Вытащил из кармана безжалостно смятый номер «Шантарского скандалиста», расправил и замахал под носом собеседника: — Твоя газетка, сучий потрох? Да ты мне целку не строй, тебя типография с потрохами заложила, они ж там все живые люди, никому неохота, чтоб ими окно прошибали — окно-то на третьем этаже было… Ты эту газетку тискаешь, говорю? Отвечать без промедления!

— Ага! — еще более оживился Кацуба. — Вот я те щас корректуру и устрою, как в лучших домах…

Вернулась девчонка, издали на вытянутых руках протянула тарелку с яблоками и наваленными грудой конфетами.

— Конфектами — водку? — печально спросил Кацуба, но все же сгреб с тарелки яблоко, глотнул водочки и откусил от яблока изрядный кус. — Теперь ставь сюда и волоки аршины в темпе, вон Вова с утра неопохмеленный и потому зверь почище меня…

— Что волочь? — робко переспросила она.

— Стаканы, чадо! — страдальчески поморщился Кацуба. — Нет, ну что мы за молодежь ростам, если она русского языка не знает… Садись, Витек, в ногах правды нету… От-так. Только смотри у меня, не дергайся, а то рассвирепею напрочь…

Принял у девчонки пару рюмок, плеснул в одну для Мазура, сунул ему в руку, распорядился:

— Теперь прыгай в постельку, фемина, и сиди там тихонечко, словно тебя и вовсе нету… Вова, у тебя налито, шарашь под яблочко, а Витьку мы не нальем, перебьется… — Опрокинул свою рюмку, успешно притворяясь вовсе уж пьяным. Чуть пошатнулся, оглядел хозяина с ног до головы и с блатным надрывом возопил: — Ты за что ж меня опозорил на весь белый свет, сука драная?

— Да объясни ты толком! — воззвал Витек. — Газета-то толстая, там много всего…

Перелистав страницы — и порвав при этом парочку, Кацуба сложил газету пополам, так, что с обеих сторон оказалась пресловутая статья, взмахнул ею под носом у незадачливого главного редактора:

— Ага, — сказал Кацуба, прямо-таки лучась счастьем и радостью. — Ты писал, значит?

— Ну, вообще-то… Не то чтобы… А в общем…

— Яйца вырву, — ласково сказал Кацуба. — Выкину из окна — и полетишь ты у меня, как фанера над Парижем. Ты что это тут написал про зама по хозчасти, который генералам ловит сосок прямо на улице, в машину затаскивает, в бане по печенкам стучит, чтобы ложились под гостей без лишнего писка? — И вновь подпустил блатного надрыва: — Курва ты долбаная, я ж и есть зам по хозчасти последние семь лет и никакого другого зама там сроду не бывало! Тебе бумагу предъявить? — Он выхватил офицерское удостоверение личности, раскрыл, сунул парню под нос. — А ну, выползок, декламируй вслух! А то пну!

Тот торопливо забубнил:

— Майор Щербак Василий Васильевич, заместитель командира по хозяйственной части в/ч 35773…

— Ну, понял? — торжествующе возгласил Кацуба. — Я и есть зам по хозчасти. И в жизни я телок по улицам не ловил, как ты тут накропал, а уж тем более в бане их не нежил. Да если моя баба эту херню прочитает, она об меня все тарелки перебьет, а потом кастрюлями башку отполирует… Ты вот у Вовки спроси, он мою бабу знает, сто лет вместе служим — не баба, а чистая зондеркоманда. Если ей твоя говенная газетка в лапы попадет, мне и на Северном полюсе покоя не будет, хоть домой не возвращайся… Вовка, скажи!

— Это точно, — сказал Мазур. — Кранты Ваське придут…

Он добросовестно играл свою роль — с грозным видом топтался посреди комнаты, в самых патетических моментах майорских монологов поливая съежившегося в кресле газетера зверскими взглядами, недвусмысленно помахивая кулаком. На газетера жалко было смотреть.

— Да откуда ты на мою голову взялся, сука типографская? — воззвал Кацуба к потолку, долженствующему изображать небеса. — Жили-жили, не тужили — и нате вам, пироги с котятами! Мне чихать, что ты там накропал про подводные лодки и атомные бомбы, пусть с тобой за это наши особисты разбираются — а они тебя, гада, вскорости возьмут за кислород! — но за то, что ты про меня вагон херни нагородил, я тебя сейчас понесу на пинках по всем углам, и ни хера мне за это не будет, все равно за тобой, того и гляди, особисты явятся, попинают еще почище!

— Вы не особенно-то… — подала голос девчонка.

Кацуба развернулся к ней:

— А ты сиди и не вякай! Ты кто такая?

— Невеста, между прочим! — отрезала она задиристо. — Скоро заявление подадим, вот!

Она даже привстала с задорным видом, явно намереваясь защищать кавалера от любых посягательств. Созерцавший ее Мазур уже примерно догадывался, кто будет главой семьи, если дойдет до законного брака, — парнишечка выглядел сущей тряпкой, и совсем не подходил на роль крутого репортера а-ля Невзоров. А это уже странно и заставляет задуматься…

— Да какое заявление? — заржал Кацуба. — Я ж ему вскорости женилку оторву, и будет он тебе без всякой надобности!

— Жди, разорался! — огрызнулась девчонка. — Разобью сейчас окно, заору на всю улицу…

Видимо, как только она поняла, что нападавшие к уголовному миру определенно не относятся, твердо решила сражаться за двоих.

— Я тебе заору! — пообещал Кацуба. — Сиди смирно!

— А ты мне не указывай! Крутые нашлись!

— Нет, лялька, ты сама подумай, — с надрывом пожаловался Кацуба. — Он же меня подставил, твой хахаль, как в жизни не подставляли! Говорю тебе, сроду мы никаких девок силком в баню не таскали! На кой хрен оно нам надо, если шлюх и так немеряно, только свистни? — И сыграл мгновенную смену настроения, у пьяных в дым весьма частую: — Не, я ему щас всю жопу распинаю, а Вовка тебя подержит, чтобы не дрыгалась. Так я тебя к окну и подпустил…

— Ох, Витька, говорила я тебе, что вляпаешься… — вздохнула она с таким видом, словно была лет на десять старше.

— А куда деваться? — машинально огрызнулся он, но умолк, побледнев.

— Ах ты, падла! — рявкнул Кацуба и кинулся к нему. — Деваться ему некуда? Щас ты у меня головой в унитаз денешься!

— Э! Э! Э! — заорал Мазур, обхватив его поперек туловища и оттаскивая подальше. — Вася, не заводись, что-то я тут чую за всем этим хитрожопое…

Кацуба с превеликой неохотой дал себя оттащить и малость успокоить. Закинул голову, присосавшись к бутылке — но на сей раз, Мазур заметил, только делал вид, будто хлебает. Роли определились, и Мазур, честно отыгрывая свою, сообщил:

— Витек, ты его не заводи, он в Афгане контуженный и битый по горячим точкам, в любой психушке с распростертыми объятиями примут, так что ментами не пугай, отмажется… Ты мне скажи честно: ну на кои хрен ты про него такую херню написал? Точно тебе говорю, херня полнейшая. Ты, если можешь оправдаться, язык на запоре не держи, я его долго не удержу…

— Удавлю! — взвыл Кацуба, не трогаясь, однако, с места.

— Говорила я тебе, влипнешь! — укорила жениха юная невеста.

— Лизка! — прямо-таки взревел тот.

— Молчать! — рявкнул Кацуба. Покачался посреди комнаты, круто свернул к постели и плюхнулся рядом с отшатнувшейся невестой Лизой. — Лиза, говоришь? Лиза-Лиза-Лизавета, я люблю тебя за это, и за это, и за то, что ты пропила пальто… Лиз-за, ты со мной не играй, а то озверею… Во что этот придурок влип, говоришь? Ну-ка, колись, а то будет тут варфоломеевская ночь… Если он тут ни при чем, ты мне покажи, кто при чем, чтоб я ему яйца и выдернул…

Газетер дернулся — но Мазур, заслонив его спиной, показал вынутый из-под куртки пистолет. Потом демонстративно пистолет уронил, так, чтобы девчонка видела, не спеша подобрал.

— Вовик! — радостно заорал Кацуба. — Я, бля, и забыл, что пушку брал! — Выдернул пистоль из кобуры, неуклюже помахал им возле свеженькой Лизиной мордашки. — На дуэль вызывать не буду — влет подстрелю!

Вот теперь лица у молодой парочки стали одинаково бледными. Черные пистолеты выглядели убедительно, а разобиженные господа офицеры выглядели достаточно пьяными, чтобы не думать о последствиях…

Перехватив умоляющий Лизин взгляд, Мазур отобрал у Кацубы пистолет:

— Вася, Вася! Ты ж так в нее шмальнешь, а она ни при чем, чуешь? Лизавета, ты уж не темни, душевно тебя прошу, нашкодили — извольте выкручиваться… Я Ваську знаю…

— Они его завербовали! — выпалила Лиза с отчаянным лицом человека, прыгающего в одежде в холоднющую воду. — Вот и ходит теперь на поводке, как пудель!

Витек скорчился, зажимая ладонями виски, простонал:

— Зря ты так, — сказал Мазур. — Она умная. Она тебя, дурака, от Васькиной пули спасает… Кто вербанул-то, Лиза? Ты тихонько, никто и не услышит… — и наклонился, подставив ухо.

«Ах, вот оно что, — подумал он, услышав произнесенную шепотом аббревиатуру — несколько честных советских букв. — Соседушки дорогие, конкуренты, мать вашу. То-то конторой за версту попахивало… Все сходится, господа офицеры! Вот только — зачем?

— Так, — сказал он. — Вася, захлопни пасть и посиди смирненько, тут обмозговать треба… Водки хочешь, Лиза?

— А давайте! Только вы его придержите…

Мазур, чувствуя, что смотрится в ее глазах не столь уж и скверно, галантно поднес рюмку вкупе с яблоком. Она лихо осушила, скупо куснула яблоко и заторопилась:

— Они его, дурака, вербанули на валюте. Все крутят дела с валютой, у всех проскакивает — а Витьку подловили по невезению, при всех уликах и свидетелях, и взялись раскручивать… Знаете, как они его пугали!

— Так ты еще и стукач? — рявкнул Кацуба.

В глазах у него явственно мелькнуло неприкрытое страдание — это ему следовало вести допрос, но опрометчиво выбранная роль пьяного скандалиста выйти из образа не позволяла…

— Тихо, Вась! — сказал Мазур. — Тут пошло заграничное кино, сам видишь… Витек, она нам мульку не гонит?

Витек, с лицом самоубийцы, старательно замотал головой.

— Так-так-так… — протянул Мазур, изобразив голосом некую долю сочувствия. — Значит, они тебя и подвязали газетку издавать? И статейку эту идиотскую они подсунули? Кино, бля… Что ж с тобой теперь делать-то? Не убивать же, в самом деле…

— Хоть попинать! — предложил Кацуба. — Нет, пусть он, выродок, точно опишет, кто его мотал, может, киска звездит, как нанятая, лапшу мне вешает…

— Да? — обиделась Лиза. Вскочила, распахнула секретер, бросила Мазуру на колени кипу листков, густо покрытых машинописными строчками. — Вот он с чего и переписывал!

— Р-разберемся, — промычал Кацуба, смяв листы и запихнув их в карман. — Ну, раз такие дела — полетели, Вова, комбату срочно жаловаться. Он им устроит клизьму с дохлыми ежиками… — Уже в дверях остановился, погрозил кулаком: — И смотри у меня, писатель! Если что, душу выну!

Мазур загромыхал следом за ним по лестнице. Отступление было проведено грамотно и вовремя, ничего не скажешь. Можно было, конечно, потрясти парнишечку насчет внешнего облика и фамилии совратившего его следователя — но нет гарантии, что фамилия настоящая. А если квартира на подслушивании, сюда уже могли выехать «соседи», пора уносить ноги, чтобы не влипнуть в излишние сложности…

На лавочке грустил потрепанный бомжик в клочковатой бороде. Кацуба мимоходом сунул ему в руку наполовину опустошенную бутылку и побежал к машине.

— А ведь не врут деточки, а? — спросил он, выворачивая на Кутеванова.

— Не врут, — кивнул Мазур. — По крайней мере, все это прекрасно ложится в гипотезу… Оперативнички, которые не привыкли защищаться от постороннего вторжения, чересчур уж наглый наезд на базу посредством разболтавшейся печати… Но зачем? Я понимаю, могли купить одного-двух — но против нас целое подразделение действует, ручаться можно…

— А может, купленный высоко сидит, — бросил Кацуба.

— Надо ж теперь к генералу…

— Успеется, — отмахнулся Кацуба не без легкомыслия. — Генерал все равно по делам смотался в штаб округа. Напишу на базе рапорт по всем правилам и хай оно идет, согласно бюрократии…

— А они его тем временем спрячут?

— Пусть прячут. — Кацуба правой рукой похлопал себя по карману. — Все на пленочке, друг мой. Да и не побежит он рассказыват — потолкуют сейчас со своей Лизкой по уму и решат сидеть тихо, как мышки. В Лизочке, помимо сексапильности, характер чувствуется, определенно. Ведь расколола, паршивочка, или, что вероятнее, сам ей в соплях и слезах признался, совета просил, как дальше жить…

…Зеленые створки разъехались в стороны, пропуская машину на базу, но часовой, вместо того, чтобы посторониться, вышагнул наперерез. Кацуба поневоле затормозил. Тут же из караулки вышел незнакомый пехотный капитан и распахнул дверцу со стороны Мазура:

— В чем дело? — Мазур полез наружу, на ходу вытаскивая из кармана пропуск, — вполне возможно, после взрыва меры безопасности, как водится, удесятерили, все мы задним умом крепки. — Вот…

Капитан забрал у него пропуск и, не глядя, сунул в нагрудный карман:

— Мазур Кирилл Степанович?

— Так точно, — ответил Мазур, напрягшись.

— Личное оружие при вас?

— Сдайте оружие, — сухо приказал капитан, положив руку на кобуру.

Мазур огляделся по сторонам — сзади уже стояли двое, между ним и воротами, чернявый широкоплечий лейтенант и сержант, по возрасту годившийся скорее в капитаны. Они стояли в положении «вольно», оружия в руках не было — однако Мазуру хватило беглого взгляда, чтобы распознать хорошо подготовленных волков…

Он вытащил пистолет и рукояткой вперед протянул капитану. Двое моментально встали по бокам, и за спиной с лязгом захлопнулись ворота. Часовой, украдкой зыркая на происходящее, отошел к темно-зеленому «грибку».

— Пройдемте в штаб, — капитан держался вежливо-отстраненно.

Из машины на них бесстрастно смотрел майор Кацуба.

Глава шестая
А вас, Штирлиц, попрошу остаться…

Скромные труженики специфических профессий еще во времена становления ремесла, в эпохи, не обремененные электроникой и писаными документами, открыли простую житейскую истину: попасть на допрос к своим — не в пример хуже, нежели к противнику. И дело тут не в перечне грядущих неприятностей — порой свои тебе нарежут ремней из шкуры в ситуации, когда чужие ограничились бы парочкой оплеух…

Все дело в нешуточной психологической плюхе. Человек мгновенно изымается из прежних отношений, из прежней системы и переходит в иное качество: окружающие остаются на своем месте, а он словно бы уже чужой…

Невесть откуда взявшаяся троица отконвоировала Мазура в штаб, а там, в комнате, куда Мазур прежде как-то не захаживал, обнаружился еще один пехотный капитан — согласно форме. Содержание оказалось несколько иное: капитан предъявил документы, из которых явствовало, что он вообще-то в миру — капитан третьего ранга и имеет честь состоять в контрразведке флота. Того самого, к которому был приписан и Мазур всю свою сознательную военную жизнь. Легко догадаться, что неожиданная встреча сослуживцев протекала отнюдь не в теплой и дружественной обстановке. По голове, правда, не били — контрразведчик, исполненный свойственной его ремеслу бюрократической загадочности, вдумчиво проверил документы Мазура, хмуро сличил фотографии с оригиналом, а потом непринужденно упрятал документы в стол.

Дальше все было предельно просто. Внутреннее расследование. Домашний арест. Стопка чистой бумаги в палец толщиной, заботливо врученная авторучка с запасным стержнем. Обосновавшийся в коридоре, под дверью его комнаты, ряженый сержант. Телефон отключен. Жратву, правда, принесли в обед, согласно распорядку, даже одарили блоком сигарет (зато свои, что лежали в комнате, исчезли, определенно на предмет проверки. Вообще Мазур без труда обнаружил, что комнату в его отсутствие весьма профессионально обшарили). Приказ-пожелание контрразведчика, высказанный столь же бюрократически сухо, был недвусмысленным: как можно более подробно и обстоятельно описать все, что Мазур делал с того момента, как отчалил на плоту из Курумана, — и до той минуты, как вышел на перрон шантарского вокзала.

Время не лимитировано — лишь бы подробнее и обстоятельнее… Как водится, на прощание особист использовал на нем часть их всегдашнего арсенала: якобы всезнающие взгляды типа «советую-не-запираться-нам-все-известно», туманные намеки на то, что вскоре прибудет некто облеченный полномочиями, который Мазуром и «займется всерьез», а также непременное пожелание «подумать как следует». Сточки зрения психиатрии все это именуется «ложная многозначительность» и служит неопровержимым симптомом иных расстройств — но тогда лишь, когда речь идет о гражданах цивильных. Для особистов же всех времен, стран и народов подобное поведение, наоборот, служит признаком их полнейшего служебного соответствия и ничего тут не поделаешь, аминь…

Эмоции пришлось временно отложить в долгий ящик — что бы Мазур ни чувствовал и какие бы слова про себя ни произносил, он был армейской косточкой, офицером от плоти и крови, а потому не собирался заламывать руки подобно истеричной гимназистке. В конце концов, во времена развитого социализма после каждого возвращения из забугорных странствий отписываться приходилось не менее обильно. Сплошь и рядом индивидуумы, подобные хмурому капитану третьего ранга, таращились на вернувшихся ничуть не дружелюбнее, словно априорно подозревали в измене, лжи и вероломстве и были уверены, что «морские дьяволы» по своей собственной инициативе проникали за рубеж, проползши на брюхе мимо погранцов, а чужих профессионалов резали ножиками опять-таки по извращенной страсти к садизму. Скромные труженики специфических профессий смолоду осознают, что их жизнь будет четко делиться на две половины — работа и отписыванье… И не стоит сваливать все на систему — по достоверной информации, на той стороне то же самое, не зря же еще полсотни лет назад там родился милейший эвфемизм «поездка в Канаду» [6] …

Словом, у него был большой опыт отписываться — укладывать самые невероятные и драматические события в косноязычные канцелярские абзацы, от которых человеку непосвященному (и посвященному, впрочем, тоже) неудержимо хочется блевать. И то, что речь на сей раз шла о нем и о жене, ничего, если подумать, не меняло: бывает, смерть лучших друзей приходится описывать корявыми оборотами, способными повергнуть нормального человека в брезгливый ужас…

Однако все это еще не означает, что дело идет легко. В особенности когда приходится подробно формулировать, почему ты посчитал целесообразным убить одну женщину, чтобы спасти другую. Или описывать, как жена собственным телом выкупала вашу свободу у трех подонков. Или объяснять, как ты решился подмогнуть одному гангстеру ограбить другого. Сразу по возвращении ему уже пришлось составлять подробный отчет, но это не меняет дела — от механического повторения на душе ничуть не легче, наоборот…

И все же он был профессионалом и потому старался, как мог. Засиделся до темноты, перенося каждую фразу на бумагу не раньше, чем обкатавши ее в уме до полной и законченной казенщины. С темнотой под окном (его комната была на первом этаже одной из серопанельных трехэтажек) обосновался часовой, расхаживавший с идиотским упрямством автомата. Обычный часовой, при автомате. Мазур мельком оскорбился — и перестал об этом думать, с головой уйдя в писанину.

Потом девчонка-сержант из офицерской столовой принесла ужин. Как и в прошлый раз, караульный пропустил ее беспрепятственно, даже не попытавшись проверить прикрытые крышками судки на предмет веревочных лестниц и напильников — вообще-то ребята-«контрики» должны прекрасно понимать, что оружием «морскому дьяволу» (а равно и средством самоубийства) может послужить практически любой бытовой предмет, начиная от авторучки и кончая электролампочкой, так что, если смотреть с этой точки зрения, у Мазура в комнате и так целый арсенал, равно пригодный и для харакири, и для ближнего боя…

Прикрыв чистым листком стопку исписанных, Мазур хмуро ждал, когда она расставит судки и уйдет. Девица что-то медлила, украдкой поглядывая на него не без почтительного ужаса — вряд ли на базе часто случались такие представления… Мазур не выдержал, поднял голову и уставился на нее вовсе уж неприязненно — и обнаружил, что она, должно быть, уже давненько, делает отчаянные гримасы, пытаясь даже шевелить носом, указывая на один из судков, с умыслом поставленный на особицу.

Мазур поднял алюминиевую крышку. Меж котлетой и стенкой судка обнаружилась туго свернутая в трубочку бумажка. Он кивнул, девица-сержант с облегченным вздохом привела мордашку в нормальный вид и покинула комнату.

Когда дверь затворилась, Мазур развернул нежданный «грипс». Две строчки машинописи в один интервал: «О всех наших делах и базарах — полное молчание. Тогда вытащим. Будешь болтать — поможем утопить. Вася Щербак».

Мазур задумчиво сжег бумажку в пепельнице. Вася Щербак — это, естественно, Кацуба, тут и гадать нечего. Хуже нет — замешаться в веселые межведомственные интриги, а с ним это, похоже, как раз и произошло. Вот и думай теперь: то ли поступать, как советуют, то ли нет…

К полуночи он покончил с писаниной. Бегло пролистал записи, чуя нараставшее беспокойство, и, отложив последний листок, уже мог с уверенностью сказать, что его тревожит.

Все это — исключительно словеса. Доказать, что он написал чистую правду, что он действительно все это пережил, решительно невозможно. Ольга на кладбище, Прохор мертв. Крест растворился на российских просторах, домик паромщика сгорел, лесные пожарники неизвестно где, полковник Бортко может заявить, что он о них в жизни не слышал, не говоря уж о том, чтобы приглашать на опознание. Обитатели «Заимки», честно глядя в глаза, могут до скончания века заверять, что видят Мазура впервые и все его россказни — следствие неумеренного потребления неразведенного спирта…

Зачем глаголевские орлы спалили домик паромщика? И что стоит за посланием Кацубы?

Так и не найдя ответов, Мазур приоткрыл дверь, отдал бумаги бдительно вскочившему со стула сержанту. Тот зачем-то взвесил пачку в руке, как ни в чем не бывало кивнул:

— Можете спать. Если понадобитесь, завтра вам сообщат.

Глупо было бы задираться с ним или задавать вопросы. Мазур вернулся в комнату, разделся и лег. Под окном тихо бродил часовой. При мазуровской выучке ничего не стоило бы обрушиться ему на голову вместе с выбитой ради экономии времени и пущей неожиданности оконной рамой — вот только зачем?

Несмотря на вполне понятную тревогу и некоторый нервный раздрай, он понемногу погружался в сон — в старинной военной мудрости «солдат спит, а служба идет» гораздо больше сермяжной истины, чем может показаться некоторым штатским…

…Вопреки расхожим штампам, кошмары его не мучили. Сны были самые обычные. И проснулся в половине восьмого, как обычно. В восемь появилась сержантесса с завтраком, но на сей раз никаких знаков в стиле Марселя Марсо не подавала. Часовой все еще торчал под окном. Вполне возможно, это был уже другой, не вчерашний. Обитатели базы, народ к загадочным сложностям военной жизни насквозь привычный, старательно обходили стороной дорожку, по которой он прохаживался, притворяясь, будто ничего не видят и никакого автоматчика там вовсе нет, — хотя в том месте, где охранять на первый взгляд совершенно нечего, часовой выглядел столь же нелепо, как коммерческий киоск на взлетно-посадочной полосе авианосца…

Его не беспокоили до самого обеда. С доставкой такового вновь начались мимические сюрпризы: сержантесса, указав взглядом на судки, сделала тремя пальцами жест, словно загоняла себе что-то в вену невидимым шприцем. Мазур понял — и к еде не прикоснулся. Особисты любят такие штучки: запросто подмешают нечто, в общем, легонькое, но надежно парализующее волю и способное вызвать на нешуточную откровенность…

В час дня за ним пришли. Без кандалов и примкнутых штыков, правда. Давешний капитан без стука распахнул дверь и с самым безразличным выражением лица пригласил:

— Пройдемте. Вас ждут.

Ждали его в кабинете без таблички на двери, явно принадлежавшем местному особисту: на обоих окнах — выкрашенная в белый цвет затейливая решетка, в углу — солидный сейф, да и телефонов для скромного кабинета что-то многовато. Все уже было готово для теплой и душевной беседы: в красном углу восседал человек, которого Мазур впервые в жизни видел в штатском, — контр-адмирал Самарин, фигура номер два в контрразведке флота. Капитан третьего ранга по фамилии Крайко скромненько сидел сбоку, а в углу за хлипким журнальным столиком примостился сутулый тип в затемненных очках — несомненно, сто раз проверенный стенографист. Магнитофона Мазур нигде не увидел, но это, понятно, не означало, что его не было.

Настроение, честно признаться, было аховое. Среди своих адмирал Самарин давно уже получил вполне заслуженную кличку Лаврик — как легко догадаться, данную по ассоциации с известным в истории носителем пенсне. Злые языки шептали, что Самарин, будучи слегка близорук, вместо очков носил пенсне как раз потому, что давно прослышал про кличку, и она его самолюбию весьма польстила. Пенсне, правда, напоминало скорее чеховское, но потаенное общественное мнение пришло к выводу, что это проделано для отвода глаз, дабы избегнуть чересчур уж явных ассоциаций. Если отвлечься от фольклора и естественной неприязни строевиков к особистам, следует признать, что Лаврик был неплохим профессионалом, но это лишь усугубляло ситуацию, поскольку крутой профессионал сплошь и рядом может поломать кому-то жизнь и карьеру не в пример искуснее и эффективнее, нежели тупой службист. Каковое умение Лаврик не единожды и показывал. Будь ты хоть светочем гуманизма и рыцарем без страха и упрека, но коли служить тебе выпало в особистах, очень быстро поймешь, что твоя карьера зависит от того, скольких шпионов ты усердно изловил и скольких потенциальных «слабых звеньев» успешно профилактировал… Это вовсе не означает, будто Самарин лепил дутые дела, — но всему флоту известно, что Лаврику лучше не попадаться, если у тебя за душой отыщутся мелкие грешки…

Мазур сел и выжидательно замолчал. От предложенной адмиралом, согласно извечной традиции, сигареты отказался, вытащив свои, — черт его знает, что там могло быть подмешано в Лавриковы сигареты, тем более что сам-то он сигаретку вытащил не из предложенной Мазуру пачки, а из знаменитого серебряного портсигара дореволюционной работы, с золотыми накладками в виде охотничьих собак, подковок и загадочных монограмм…

Мягко шумел кондиционер. Стенографист навис над столиком с видом оголодавшего стервятника.

Держа сигарету, по своему обыкновению, меж большим и средним пальцами, адмирал разглядывал Мазура с хорошо рассчитанным сладострастием сексуального маньяка из импортных ужастиков, прекрасно понимающего, что загнанной в угол растрепанной блондиночке бежать уже некуда. Пенсне придавало ему весьма интеллигентный вид, так и казалось, что сейчас изречет что-нибудь вроде: «А печень у вас, батенька, пошаливает определенно…»

— Капитан, вы ведь профессионал? — спросил Самарин вдруг.

— Пожалуй, — осторожно сказал Мазур.

— Ну, не прибедняйтесь… Скажите мне по совести: если бы вам, окажись вы на моем месте, кто-нибудь изложил столь занимательную историю, какую вы тут так ярко изобразили, — он с легкой брезгливостью коснулся стопочки исписанных листков, в которой Мазур издали опознал свой рапорт, — что пришло бы вам в голову прежде всего?

— Но ведь не все занимательные истории — чистая выдумка? — спросил Мазур, стараясь не заводиться с первых реплик. — Помните операцию «Туман»? Очень многие со спокойной совестью ее бы зачислили по ведомству самой необузданной беллетристики…

— Логично, — согласился адмирал что-то уж подозрительно мягко. — И «Туман», и «Всплеск», да мало ли примеров… Только позвольте вам напомнить, что, в отличие от ваших увлекательных приключений, «Туман» был с самого начала подкреплен конкретными доказательствами. Другое дело, что не всем они казались убедительными — да ведь были доказательства, а?

— Были, — вынужден был кивнуть Мазур.

— Вот видите? А меж тем у вас — одни словеса. Свидетели, которые могли бы подтвердить ключевые моменты, точнее, те, кого вы среди таковых свидетелей перечислили, либо мертвы, либо рисуют картину, полностью отличную от вашей. Разумеется, их можно заподозрить в злонамеренном искажении истины, но вот в чем загвоздка: самые разные люди, коих трудно заподозрить в сговоре, дают показания, решительно расходящиеся с вашими… Все напоминает известную присказку о роте, идущей не в ногу. Вашу «Заимку» проверили с участием госбезопасности — и не нашли никаких улик…

— А вы что же, думали, там на видном месте вывешены некие правила охоты? — вздернул голову Мазур.

— Ну что вы, вовсе не думал… Но как прикажете поступать, когда нет и косвенных доказательств? Домик паромщика сгорел. Местонахождение лесных пожарных, да и саму их личность, установить не удалось. Экологический заповедник и в самом деле располагает вертолетом, приданным группе военизированной охраны, но ни один из членов группы не напоминает описанных вами людей. Изволите убедиться? — Он выложил перед Мазуром веер цветных фотографий. — Может быть, найдете кого-то знакомого?

Минуты через две Мазур отложил фотографии, мотнул головой:

— Абсолютно незнакомые физиономии.

— На «Заимке», кстати, тоже не оказалось описанных вами людей…

— Заговор? — прищурился адмирал.

— Нужно же быть идиотом, чтобы не предвидеть проверки — после того, как мне удалось вырваться.

— Возможно… — адмирал играл портсигаром. — Продолжим? По милицейским данным, ни одного своего сотрудника они не отправляли в засаду на дороге. У пижманской милиции нет данных о трупах, оказавшихся в приблизительно указанном вами месте. Никто никаких трупов в тех местах не находил.

— Я же забрал у одного удостоверение, оно приобщено к моему рапорту…

— Есть такое удостоверение, поддельное, кстати. Не хватает мелочи: доказательств, что вы его действительно забрали у человека, убитого вами. Нет, кстати, доказательств, что вы и в самом деле убили кого-то… Что, вас это не утешает? Вовсе даже наоборот? — Он усмехнулся. — Интересные дела, впервые вижу человека, удрученного тем, что нет доказательств совершенного им убийства… Пойдем далее. Шишигин Павел Матвеевич, рулевой-моторист суденышка под наименованием «Таймень», вас со всей уверенностью не опознал. Хозяйка описанного вами дома помнит лишь «мужчину с милицейскими корочками» и «какую-то женщину». Других свидетелей, по-моему, в вашем списке нет?

— Интересно, а убийства двух прапорщиков тоже не было?

— Имело место, имело, — легко согласился адмирал. — Я и не говорю, будто в названных вами населенных пунктах вообще ничего не происходило. Были убиты паромщик с женой. Были убиты два прапорщика из охраны колонии. Были убиты в Пижмане инспектор уголовного розыска Сомов, капитан роты ГАИ Зыкин, заместитель начальника горотдела майор Завражнов, а также четверо граждан, если можно так выразиться, с обратным знаком — имевших прямое отношение к организованной преступности, а с ними местная проститутка, список прилагается… — он щелкнул пальцем по одной из лежавших перед ним бумажек. — Только опять-таки нет никаких доказательств вашей причастности к череде сих гробовых забав. Это может выгодно свидетельствовать о вашем профессионализме, а может и служить доказательством вашего вранья… Честно признаться, я склоняюсь ко второму варианту. Вы, легко понять, предпочитаете первый. Что ж, каждому свое…

— А как насчет сомнения, толкующегося в пользу обвиняемого? — рискнул Мазур сделать намек на атакующее движение, легонький выпад.

— Мы не в трибунале, — отрезал Лаврик. — Процедура внутреннего расследования вам известна. — Он наклонился вперед: — А еще тебе, несомненно, известно, что своими ножками ты до трибунала можешь и не дойти — непропеченная буханка хлеба на голову упадет из окна столовой или поганка в гарнире к котлетам замешается… Известно это тебе?!

Он не притворялся — глаза за чистейшими стеклами чеховского пенсне горели лютой злобой, до поры скрывавшейся. Мазура поневоле передернуло. Даже делая все возможные поправки на должность Лаврика, его личность и характер, никак нельзя было ждать столь хамского обращения.

И только теперь Мазур сообразил, что за неприметная деталь его подсознательно беспокоила — перед Крайко, под листом машинописи, лежал пистолет. Когда Лаврик клал на стол фотографии, одна задела уголком лист, тот чуть сдвинулся, и очертания пистолета четко обозначились… Это уже не просто хреново — архихреново, как выразился бы Владимир Ильич.

— Я бы попросил… — сказал Мазур разведки ради.

— Пистолета с одним патроном ты у меня, проблядь, все равно не допросишься, — отрезал Лаврик. — Не старые времена.

Наступил тот кристально просветленный миг, когда человек прекрасно понимает, что хуже ему все равно не будет, а потому лучше умереть стоя, чем жить на коленях…

— Извольте объясниться, — сказал Мазур звенящим от ярости голосом. — Пока пенсне целое.

Как ни странно, Лаврик остался спокоен. С улыбочкой открыл портсигар, постучал по крышке сигареткой, выдерживая классическую эффектную паузу:

— Будем объясняться? Или еще повозмущаетесь? Вы, мол, ножиком вражьих супостатов резали, пока я на безопасном берегу штаны просиживал? В таком ключе?

— А почему бы и нет? — сказал Мазур.

— Сигаретку в рот суньте табачком, вы ж ее фильтром пихаете…

Видимо, Мазур сделал излишне резкое движение — лист бумаги мгновенно отлетел в сторону, и в руках у Крайко оказался пистолет со взведенным курком.

— Бросьте ковбойщину, — поморщился адмирал. — Он же профессионал, прекрасно понимает, что деваться некуда…

— А может, ему в голову лезут всякие глупости насчет заложников и торга, — бросил Крайко, опустив, впрочем, пистолет.

— Ну что ему это даст? Нереально… — Лаврик поправил пенсне и нехорошо улыбнулся: — Хорошо, начнем разбор полетов. И начнем мы его с клеветнических измышлений растленной буржуазной прессы, процветающей в мире загнивающего капитала благодаря паразитированию на нездоровых сенсациях, большей частью вымышленных… Вы, насколько я помню, на данном языке читаете? Газетка довольно свежая, позавчерашняя, не угодно ли?

Мазур взял у него газетную вырезку под броским красным заголовком: «Русская акула по-прежнему голодна!» Он и в самом деле владел этим языком настолько, чтобы читать свободно, — но лучше бы не владел…

С первых строчек становилось ясно, что все рухнуло — и не только его гипотетические адмиральские погоны, речь шла о вещах посерьезнее… Рухнула сама операция «Меч-рыба», засекреченная и отработанная с учетом всех возможных мелочей, — кроме подобного сюрприза, о котором речь и не шла. В статье подробно и смачно повествовалось, как доблестной контрразведкой заинтересованной державы был вовремя вскрыт злодейский замысел русских, коварно намеревавшихся выбросить в район испытаний группу боевых пловцов с хитрой аппаратурой. Естественно, те, кто готовил испытания сверхсовременного подводного аппарата, намерены теперь перенести их в другое место и до предела ужесточить меры безопасности с учетом горького опыта. Подробно перечислялись абсолютно достоверные детали: «океанографическое» судно «Азов», которому предстояло в нейтральных водах, неподалеку от острова Икс выпустить аквалангистов, рыболовный траулер «Зубатка», которому предстояло, имитировав кораблекрушение, отвлечь судно охранения и дать возможность пловцам установить аппаратуру. В довершение всего, там красовались фамилии куратора операции контр-адмирала Триколенко (сиречь Морского Змея) и непосредственного руководителя группы капитана первого ранга Мазура. В качестве иллюстрации был даже приложен предполагаемый маршрут «Азова» — насколько знал Мазур, совпадавший с реально намеченным. Это был провал — звонкий, оглушительный, безоговорочный. Всякому, кто хоть чуточку разбирался в таких вещах, ясно было: вскорости полетят погоны, свистя, словно бумеранги, звездопад начнется такой, словно Земля вновь пересекает очередной метеорный поток… Как водится, граница меж правыми и виноватыми будет чисто условной, пальба пойдет по площадям…

— Впечатления? — вежливо спросил адмирал.

— Паршивые впечатления, — честно признался Мазур.

— Отрадно слышать. Постараюсь сделать вам восприятие окружающей действительности еще более паршивым… Только вот что — я плохо верю, что вы попытаетесь устраивать танцы с саблями, но все же постарайтесь без резких движений, вы же профессионал и должны трезво взвешивать шансы… — он вытянул очередной листок и скучным голосом стал читать: — «Согласно установочным данным, поступившим по линии госбезопасности, в Эрлангене местными контрразведывательными органами задержан по подозрению в шпионаже в пользу иностранного государства подданный данной страны Герхард Скуле, в течение последних трех месяцев имевший регулярные контакты с гражданином России Ярополовым, под прикрытием коммерческой деятельности ведущим активную разведывательную работу. По сообщению источника Петер, через восемь часов после задержания Скуле к начальнику отдела 111-Б обратился представитель Ай-Ди-Эй в стране, установленный нами Реджинальд, заявивший, что Скуле в действительности выполнял для Ай-Ди-Эй функцию почтового ящика, а Ярополов является агентом Ай-Ди-Эй, передающим информацию от источника Фрегат. Данное заявление подтверждается показаниями самого Скуле, данными им во время первого допроса. После соответствующих консультаций руководства двух служб Скуле был выпущен, обвинения сняты. Ориентированные на установление личности Фрегата источники из окружения Реджинальда к конкретным выводам пока что не пришли, однако имевшиеся на данный момент сведения позволяют заключить: Фрегат — кадровый офицер ВМС, в звании предположительно капитана второго или третьего ранга, женатый на женщине значительно моложе себя, в отношении которой в последнее время испытывает определенные подозрения и не исключает ее связи с российскими контрразведывательными органами, в связи с чем нервничает и вновь повторяет просьбу о нелегальной переброске его за рубеж. По непроверенным данным, Фрегат — либо рядовой сотрудник, либо заместитель командира группы, носящей официальное шифронаименование Мурена, предположительное место вербовки — Эль-Бахлак. Дальнейшая разработка проводится форсированными темпами».

— Вот так, сокол мой, — сказал Лаврик. — В вопросы и ответы не поиграем ли? Кто из нас двоих заместитель контр-адмирала Триколенко? Каперанг Мазур вроде бы? У кого единственного в «Мурене» жена была значительно моложе его? Опять-таки у каперанга Мазура. Кто видел из купе, когда следом за ним несли два трупа — супруги и вышеупомянутого гражданина Ярополова? — Он показал Мазуру четкую цветную фотографию субъекта, больше известного тому как Ибрагим-оглы. — Я умолчу о детальках вроде Эль-Бахлака… Да на вас лица нет, милый мой? Водички дать?

Стенографист упоенно работал остро заточенным карандашом. Крайко поглаживал пистолет кончиками пальцев, глядя на Мазура глазами хорошо выдрессированной собаки.

Мазуру нестерпимо хотелось проснуться. Однако вокруг была самая доподлинная реальность, обернувшаяся кошмаром.

— Давайте сопоставим даты? — как ни в чем не бывало продолжал Лаврик. — Инцидент со Скуле произошел — обратите внимание на даты — в те дни, когда вы, если вам верить, романтически странствовали по лесам. Ярополов прилетел из Эрлангена за день до вашей роковой встречи в поезде. Между прочим, «соседи» заверяют, что Ярополов, по их данным, перекачивал сведения за бугор с ведома, благословения и поручения своего босса, хозяина АО «Синильга», несколько дней назад ликвидированного заодно с женой и двумя охранниками — в хорошем стиле, поневоле заставляющем вспомнить о тактике спецназа. И если супругу с охранниками убили прямо на даче, то самого хозяина предварительно отвезли подальше и, прежде чем отправить в мир иной, такое впечатление, душевно с ним беседовали… Интересно получается, Кирилл Степанович? Существуют две версии, ваша и, скажем так, «соседская». Но если ваша ничем не подтверждается, другая, наоборот, твердо подкреплена…

— Косвенными данными, — сказал Мазур, чувствуя, как язык становится толстым и шершавым. — Сплошь косвенными…

— Возможно, — кивнул Лаврик. — Но вы же не ребенок и много раз сталкивались с ситуациями, когда количество косвенных данных переходит в качество, а? Случалось? Вот видите… Вы, конечно, звучно бия себя в грудь, будете уверять, что вас подставили, на вас отоспались — и тому подобное… Вообще-то вполне приемлемый вариант… не будь кое-каких коварных подробностей. Безоглядно полагаться на информацию от «соседей» никто у нас не собирается — и никогда не собирался. Независимо от них «эрлангенское дело» проверял «Аквариум». И пришел к тем же выводам. По крайней мере, все так и происходило — существует незадачливый Скуле, работавший на американцев под носом у родной контрразведки, как водится, не посвященной в такие сложности, его в самом деле арестовали сгоряча, и давно известный «Аквариуму» Реджинальд его в самом деле вытаскивал. А это означает, что они в то время не намеревались прекращать операцию, рассчитывали и дальше качать информацию от нашего таинственного Фрегата. Местным они о Фрегате, разумеется, ничего не сообщали — лишь в самых общих деталях. Но в окружении Реджинальда и в самом деле циркулирует именно такая информация о Фрегате, более того— «аквариумные» докопались, что Фрегат, помимо всего прочего, всерьез подумывал о ликвидации собственной супруги… — Он осклабился. — Кстати, мой дорогой, — когда безутешный вдовец буквально через пару дней после похорон начинает драть маменьку своей благоверной, пусть даже еще вполне сексапильную, это не в его пользу играет, в особенности если и так собрано о нем масса неприглядного… Согласны кратенько охарактеризовать ситуацию?

— Бред, — сказал Мазур.

— Или — провал. Что-то не сладилось. Произошел какой-то сбой. И нашему Фрегату пришлось импровизировать на ходу, уже в силу обстоятельств не заботясь о минимуме достоверности, — не давала ему жизнь такой возможности… Отсюда все нестыковки, несообразности и фантастика самого дурного пошиба. Так оно с импровизациями всегда и бывает. Я, конечно, не надеюсь на чудо, но, быть может, выслушаем чистосердечное признание? Простите за пошлую фразу, но ведь и в самом деле может повлиять на вашу участь…

— Бред, — повторил Мазур. — Не в чем мне признаваться. Вам не приходит в голову самый простой вариант?

— Что всеми странностями, нагроможденными вокруг вас, некто отвлекает внимание от истинного виновника? И «крот»— кто-то другой? — Лаврик устало улыбнулся. — Вы что, считаете меня приготовишкой? Ну естественно, в первую голову мы подумали именно об этом. Стандартный вариант, и не столь уж редкий. Но против такого варианта есть серьезные возражения. Во-первых, я давно уже питаю стойкое доверие к перекрестной информации, сиречь полученной из двух независимых источников, каковые в данном случае испытывают, мягко говоря, страсть к некоторой конкуренции. Эрлангенская информация полностью отвечает этим критериям, не правда ли? Во-вторых… Во-вторых, даже если предположить, что вас хотели подставить, никто не стал бы разыгрывать столь громоздкую операцию, всецело зависящую от множества неожиданностей… Давайте на секунду поверим, что все так и было, как вы живописно преподносите: вы в самом деле столкнулись с некими нехорошими людьми, которые вас долго и увлеченно гоняли по тайге… Интересно, вы отдаете себе отчет в том, что вариант «спятившего купца Калашникова», если разобраться вдумчиво, вовсе не спасает вас от обвинения в шпионаже? Человек такого пошиба, вздумавший ликвидировать опасного свидетеля своих охотничьих забав, вас попросту убрал бы, не обинуясь. Скажем, на похоронах. Или во время ваших разъездов по городу. Это, простите за цинизм, было бы неизмеримо практичнее, нежели затевать сложнейшую операцию по вашей компрометации через заграницу, — а я не верю, что у рядового, в общем-то, коммерсанта были столь обширные возможности.

— У него там бывали иностранцы, — сказал Мазур. — Черт их знает, кто они такие и сколько весят у себя дома… Такая забава, мне сдается, по плечу только богатеньким, и очень.

— Это все ваши домыслы, — отрезал Лаврик. — Ничем не подкрепленные. Повторяю, вас неизмеримо практичнее было бы попросту убрать, а не затевать грандиозную акцию со втягиванием парочки импортных спецслужб. Чересчур уж быстро, если принять ваш вариант, вас смогли установить… Для коммерсанта, пусть разжиревшего на дурной сверхприбыли, сроки все-таки фантастические. Вы еще бегали по тайге, а в Эрлангене уже полным ходом разворачивалась операция по вашей компрометации? Да мать вашу, каким чудом ваш коммерсант ухитрился прознать про операцию «Меч-рыба»? Что, я вам должен объяснять насчет круга посвященных?

— Вот и поискали бы среди посвященных… — огрызнулся Мазур чисто инстинктивно, тут же почувствовав, что вышло прямо-таки по-детски.

Лаврик поднял брови:

— Ну, капитан… Вам не кажется, что это уже попахивает паранойей? По некоему зловещему совпадению некий «крот» в больших звездах оказался добрым знакомцем хозяина «Заимки», где вы изволили проводить отпуск? И они быстренько договорились уничтожить вашу репутацию? Вы сами-то в такие совпадения верите? Хоть немножечко? — Он поиграл портсигаром. — Лично мне гораздо более соответствующим истине представляется другой вариант. Фрегат — это вы. И работали вы в тесном контакте с обоими покойничками из «Синильги» — Ярополовым и его боссом. Вполне возможно, вы и в самом деле побывали на «Заимке». И что-то у вас там не сложилось, что-то пошло наперекор вашим ожиданиям. Скажем, вы нервничали и рвались за бугор. А там решили, что вы в принципе и не нужны более, что «Меч-рыбу» по каким-то их соображениям гораздо выгоднее провалить с шумом и плясками… И пешки вроде тех двоих больше не нужны. Не такая уж редкость в практике разведки. Тут опять что-то произошло. По чести говоря, я готов допустить еще, что вы запаниковали, ударились в бега, вы как-никак битый волк, рыбка пиранья, и ухлопать вас отнюдь не просто… И начались ковбойские приключения. С этого момента ваши показания истине, очень может быть, более или менее соответствуют… Хоть и далеко не во всем. Как насчет такой гипотезы, дружище Фрегат?

Мазур сидел, сгорбившись, устало смотрел на него. Не было сил шумно протестовать, бить себя в грудь. Он понимал, что идет ко дну, как оброненный за борт колун, но решительно не представлял, что можно сказать или сделать. Не находил лазеек в хитро сплетенной сети обвинения, куда можно просунуть хотя бы голову. Лазеек…

— Постойте, — сказал он. — А нападение на трассе, по дороге в Ермолаево? Это что, мне тоже привиделось? И похищение, и все прочее? Есть три свидетеля, помимо меня…

У него упало сердце, когда адмирал, даже не дослушав, ухмыльнулся с таким видом, словно только и ждал этой реплики:

— А я-то ломаю голову, когда вы сошлетесь на этот триллерочек… Будем его углубленно разрабатывать? Ну давайте… Только потом, чур, не хныкать. Договорились? — он повернулся к Крайко, так и молчавшему все время разговора. — Пригласите коллегу, давненько ждет, сердешный…

Глава седьмая
Пловец из топора хреновый

Несмотря на всю нелепую жуть ситуации, у Мазура легонько ворохнулось в сердце любопытство: что они еще там затеяли, твари? Стоит ли ожидать помощи от Морского Змея, никогда не бросавшего своих? Не может же он всерьез поверить…

Он думал, что Крайко выйдет, но тот снял трубку, набрал короткий внутренний номер и бросил:

Через пару минут появился лощеный субъект в штатском, с терпеливо-брезгливой физиономией опытного врача, вынужденного каждодневно лицезреть уродства и сифилитиков. Если что Мазур и ненавидел в жизни сильнее глубинных бомб — то именно такие физиономии.

— Уж извините, что заставили ждать представителя братской конторы, — сказал адмирал, — но сначала требовалось решить чисто военные вопросы…

Лощеный сложной гримасой дал понять, что все прекрасно понимает и ничуть не обижен. Потом глянул вопросительно:

— Полковник Трунов, начальник отдела военной прокуратуры округа, — глядя честнейшими глазами, произнес Лаврик и предъявил гостю удостоверение.

Судя по лицу пришельца, там именно так все и написано. Мазур и не порывался внести ясность, понятно. Если пошарить у Лаврика по карманам, там можно, пожалуй, отыскать и корочки мажордома шведского королевского дворца— если во дворце есть мажордом…

— Капитан Благоволин, старший следователь. — Он тоже в знак доброй воли предъявил орленый краснокожий документ. — Разрешите приступить?

— Приступайте, — благодушно разрешил адмирал.

Капитан уселся напротив Мазура, профессионально посмурнев лицом, выдернул из темно-красной папочки разграфленный типографским способом лист бумаги:

— Должен вас предупредить об ответственности за дачу ложных показаний… — пробубнил он скороговоркой классическую формулу. — Гражданин Мазур Кирилл Степанович?

Мазур хмуро кивнул.

— Прошу отвечать, — сказал капитан.

— Мазур Кирилл Степанович, — сказал Мазур.

— Инженер-капитан первого ранга.

— Место прохождения службы?

— Плавбаза «Камчатка», Балтийский флот, — отчеканил Мазур заученно.

Капитан задал еще несколько формальных вопросов, занес в нужные графы короткие ответы, помолчал с внушительным видом. «Ну давай, му…ак, — мысленно поторопил его Мазур. — Что вы там еще приготовили?»

— Итак, гражданин Мазур… — протянул капитан. — В каких вы находились отношениях с гражданином Нефедовым Виктором Ильичом?

«Хороший вопрос, — подумал Мазур. — Гадай теперь, что отвечать. Может, в квартире у сопляка все же был микрофончик? Или за ней следили и засекли их с Кацубой? Ситуация…»

— Простите, не припоминаю…

— Да? — капитан сунул ему под нос фотографию, где Нефедов В. И. безмятежно смотрел в объектив и о сложностях жизни, похоже, не задумывался. — А может, припомните?

— А, ну да… — медленно начал Мазур. — Это тот, что издает «Шантарского скандалиста»?

— Именно. А с гражданкой Бойченко Елизаветой Григорьевной знакомы?

— Вот это — нет, — искренне сказал Мазур, догадываясь, конечно, что речь идет о Лизочке-с-характером, но не собираясь облегчать капитану работу.

— Да? Посмотрите, может, и ее припомните?

— Ну да, Лиза… — сказал Мазур. — Но ни отчества, ни фамилии я и не знал…

— Значит, знакомы с обоими?

— Смотря что назвать знакомством. Я у него вчера был дома.

«А, пропади все пропадом», — подумал Мазур и сказал:

— Собственно, не я придумал туда идти…

— Майор Щербак, зам по хозчасти командира данной воинской части, — не без легкой мстительности сказал Мазур.

— Есть такой, — благодушно кивнув, сообщил капитану Лаврик. — И с какой целью вы надумали посетить гражданина Нефедова у него на квартире?

Мазур решил перейти на классический канцелярит:

— В последнем номере «Шантарского скандалиста» была опубликована статья, задевающая честь и достоинство означенного майора Щербака, в связи с чем майор попытался установить источники информации, использованной гражданином Нефедовым в его клеветнической статье…

— Не так быстро, — попросил капитан. — Клеветнической… И что было потом?

— А ничего, — натужно улыбнувшись, сказал Мазур. — Гражданка Бойченко проинформировала нас, что гражданин Нефедов был в свое время завербован тем самым учреждением, к коему вы имеете честь принадлежать, и уверила, что именно вышеназванное учреждение снабдило гражданина Нефедова данным материалом, в приказном порядке обязав опубликовать материал в поименованной ранее газете…

Капитан и бровью не повел — старательно записал все, поставил точку. Спросил:

— С вашей стороны к гражданину Нефедову применялись меры физического воздействия?

— Ни боже мой, — сказал Мазур. — После столь сенсационного признания мы квартиру попросту покинули. Оба мы с майором Щербаком — люди законопослушные и понимаем все тонкости оперативной работы столь серьезного учреждения…

Он заметил, что капитан записал его ответ в виде краткого: «Нет». И заторопился:

— Эй, я это подписывать не буду…

— Искажаете ответы, — сказал Мазур.

— Ничего подобного. Я спросил, применялись ли вами к Нефедову меры физического воздействия, и ваш ответ перевел как «нет». Я был неправ?

— Правы, — сказал Мазур. — Только вы все же мои слова внесите в протокольчик…

— Пожалуйста, — пожал плечами капитан и старательно вывел несколько строчек. — Быть может, с вашей стороны имели место угрозы убийством или причинением телесных повреждений?

— А относительно гражданки Бойченко?

— Девочку мы вообще не задевали, — сказал Мазур. — Тем более что она как раз и сообщила нам реабилитирующие гражданина Нефедова факты.

— Ну конечно, — с простецким видом сказал Мазур. — Мы-то решили, что он попросту искал дешевой сенсации. Но если человек выполнял негласное задание столь серьезного учреждения, то это совсем другое дело…

Откровенно говоря, он питал зыбкие надежды, что удастся столкнуть Лаврика с этим лощеным гусем. Не получилось, увы, — адмирал ничуть не заинтересовался столь сенсационными и пикантными откровениями…

— Они что, подали жалобу? — спросил Мазур.

Капитан с откровенной издевкой глянул ему в глаза:

— Да нет. В нынешнем своем состоянии подавать жалобу им было бы крайне затруднительно. Гражданин Нефедов и гражданка Бойченко найдены убитыми в квартире, которую вы имели неосторожность посетить. Не угодно ли?

Он достал несколько черно-белых фотографий и веером раскинул их перед Мазуром, словно опытная гадалка — карты. Адмирал, подавшись вперед, поднял брови. Зрелище, признаться, было малоаппетитное, даже для тех, кто к смерти привык давно: молодого любителя сенсаций, запутавшегося в играх с серьезными конторами, Мазур узнал сразу, а вот Лизе, судя по всему, пуля угодила в затылок, и выходное отверстие пришлось на лицо…

— Ну, а я какое к этому имею отношение? — спросил Мазур.

— Где вы были в момент убийства?

«Болван, — тоскливо подумал Мазур, — ничего умнее не мог придумать?» И сказал:

— Вы мне сначала напомните, когда убийство произошло, сам я совершенно не в курсе…

— Меж девятнадцатью и девятнадцатью тридцатью.

Мазур облегченно вздохнул:

— Тогда придется вас разочаровать. Мы вернулись на базу около шести, и сразу же меня… гм, посадили под присмотр пары ангелов-хранителей. Один ангел неотступно торчал у дверей, а второй гулял под окном. Так что алиби у меня железобетонное.

Адмирал милостивым наклонением головы подтвердил это, стоило капитану вопросительно воззриться на него. Однако не похоже, чтобы капитана это повергло в печаль, наоборот, он выглядел вполне удовлетворенным. А значит, следовало ждать очередных сюрпризов…

— В каких отношениях вы находились с гражданином Лобановым Семеном Сергеевичем?

— Я о таком гражданине впервые слышу, — сказал Мазур, не кривя душой. — Может, вы мне его предъявите? Если не вживую, то хотя бы в виде фотографии?

Мазур долго разглядывал совершенно незнакомую физиономию, вернул снимок, мотнул головой:

Даже если мысленно подрисовать бороду и усы, изменить прическу — личность сия была ему незнакома.

Капитан с непроницаемым видом вытягивал из папки несколько исписанных убористым почерком листков:

— Гражданин Лобанов, начальник службы безопасности акционерного общества «Синильга», был задержан нами сегодня, в девять часов утра, в результате оперативно-розыскных мероприятий, суть которых я раскрывать, простите, не буду. Под давлением улик сознавшись в двойном убийстве, гражданин Лобанов заявил, что оно было совершено по приказу лица, идентифицированного нами как капитан первого ранга Мазур Кирилл Степанович. В свое время гражданин Лобанов получил от гражданина Ярополова… данная личность вам тоже неизвестна?

— Известна, — вынужден был сознаться Мазур.

— Прекрасно. Так вот, Лобанов, находившийся в зависимости от Ярополова как согласно служебному положению, так и имеющимся в распоряжении Ярополова компрометирующим материалам на Лобанова, неоднократно был вынужден выполнять поручения, находившиеся в прямом противоречии с законом. В начале августа Ярополов представил ему лицо, впоследствии идентифицированное как Мазур Кирилл Степанович, и заявил, что Лобанов обязан выполнять любые распоряжения последнего. Встреча состоялась на базе отдыха акционерного общества «Синильга», находящейся в тайге и более известной как «Северная заимка». — Он упоенно декламировал свою канцелярщину, казалось, вот-вот начнет помахивать авторучкой, как дирижерской палочкой. — У гражданина Лобанова во время пребывания на «Северной заимке» создалось впечатление, что в отношениях меж данной парой — Мазур и Ярополов — подчиненное положение занимает скорее последний, что, по мнению Лобанова, нашло подтверждение в происшедшем на его глазах инциденте… — Он вытащил из кармана аудиокассету и чуточку растерянно обвел взглядом контрразведчиков. — Простите, у вас магнитофона не найдется? Я как-то не подумал…

Повелительный взгляд адмирала — и Крайко полез в шкаф. Особисты люди запасливые, магнитофон там, конечно, отыскался. Разыгралась короткая мимическая сценка: капитан инстинктивно отстранил руку с кассетой, когда Крайко потянулся было ее забрать, они переглянулись, хохотнули, и Крайко широким гостеприимным жестом пригласил Благоволина к столику с магнитофоном. Тот перемотал пленку, послушал при минимальной громкости, остался стоять рядом, словно боялся, что кто-то нападет и вырвет бесценную улику. Стенографист вопросительно уставился на Лаврика и, увидев недвусмысленный жест, торопливо схватил новый карандаш.

— …его там чаще звали Адмиралом. Такое впечатление, в шутку. Или Кириллом, — послышалась чуть испуганная скороговорка. — Адмирал — это, конечно, не зря, кто-то говорил, он моряк… Военный, не торговый.

— Вам это достоверно известно? — спросил гораздо более спокойный голос, в котором Мазур легко опознал благоволинский.

— Ну, я бы не сказал… Помню, был разговор мимоходом. Не станешь же расспрашивать всерьез, сами понимаете. Мало ли что. В нашем деле голову отрывают и за то, что молчишь, и за то, что языком треплешь… Но кто-то говорил, что он моряк, точно. Даже шутка промелькнула насчет Балтийского флота…

— Расскажите подробно об имевшем место инциденте…

— О драке меж Ярополовым и Мазуром.

— А… Ну, это был не инцидент, а самая обычная бытовушка. Шерше ля фам, один, стало быть, пошел шерше, а другой уже тем временем нашел.

— Вы мне давайте тут без зубоскальства. В вашем положении только и зубоскалить…

— В моем положении, капитан, только и зубоскалить — хуже все равно не будет, хоть посмеяться…

— Понял, молчу… В общем, эта адмиральская красоточка, даром что законная супруга, не особенно и протестовала, когда ее пытались уманить в темный уголок. А потом получился прокол, за хозяйским столом не сидел, не больно-то приглашали, зато адмирал с Прохором Петровичем квасили по-черному… вы уж простите, я босса именно так называть привык, когда он на «Заимке», настрого было вдолблено: кто его сдуру назовет настоящим имечком, вылетит оттуда, как ракета…

— Я понял. Продолжайте.

— В общем, Прохор с Адмиралом кушали водочку тет-а-тет, а Олечку отчего-то не позвали, и она скучала. Ну, Коля Ярополов такого не стерпел, тот еще кобелино, он и взялся развеивать ей скуку, как умел. И нет бы ее увести куда подальше — залегли прямо в адмиральских покоях. Думали, он задержится. А он ни с того ни с сего поперся в свои апартаменты — может, взять что… Как я понял, Коля только-только взялся ее разоблачать — а тут нарисовался Адмирал. Вы бы видели, как он Колю мудохал…

— Ну, и что вы здесь видите необычного? — послышался смешок Благоволина. — По-моему, самая обычная картина…

— Необычное в том, что Коля и пальцем не шевельнул, пока его Адмирал возил на пинках по коридору. Абсолютно это на него не похоже. Будь ты хоть раззаконный муж, хоть самый почетный гость, не стал бы Коля плюхи сносить с христианским смирением… Не тот типаж. А он, я вам говорю, гнулся, как последняя шестерка. Вот тогда я и понял, что Адмирал — та еще карта в колоде… Имеет право учить сапогом по морде. Такое Коля разве что от Прохора Петровича снес бы, да и то под вопросом… Отмудохал его Адмирал, как проститутку Троцкого, разве что без ледоруба, голыми руками. Да такому ледоруб и не нужен, я таких приемчиков в жизни не видел…

— А ничего особенного. Попинал Колю, навесил пару плюх женушке — и пошел дальше пить. А я убрался подальше от греха, повел Колю синяки зализывать. А назавтра улетел в Шантарск, как раз вертолет туда подался…

Благоволин выключил магнитофон, выщелкнул кассету и убрал ее в карман:

— Не было ничего подобного, — сказал Мазур.

— Но в «Северной заимке» вы с женой были?

— Капитан, если вы не возражаете… — решительно вмешался Лаврик. — Пребывание гражданина Мазура на «Заимке» — отдельная тема, которая скорее в нашей компетенции, и мне не хотелось бы ее затрагивать преждевременно. Или вы настаиваете?

— В общем, не особенно, — сказал Благоволин. — Это может и подождать, мне другие аспекты прояснить хочется в первую очередь… — Он вернулся к столу и занял прежнее место напротив Мазура. — Так вот, гражданин Лобанов показал далее, что седьмого сентября, около полуночи, встречался с вами возле ресторана «Шантара». Вы, подъехав на машине марки «Волга», передали ему пистолет «ТТ» китайского производства с глушителем и запасной обоймой и приказали с помощью данного оружия совершить ликвидацию Виктора Нефедова, особо оговорив число — то самое, в которое убийство и произошло…

— Я с ним не встречался, — сказал Мазур.

— В таком случае, где вы были седьмого?

Ответить было легко. Нельзя было ответить.

Седьмого, около полуночи, Мазур с Големом как раз и наблюдали за дачей Прохора — куда вскоре ворвались… Предъявлять подобное алиби, конечно, безумие.

Все это в какой-то миг пронеслось у Мазура в голове, и он, как мог небрежнее, сказал:

— Здесь был, на базе. В расположении.

— Это можно уточнить? — повернулся капитан к Лаврику.

— Уточним, — пообещал тот. — Дело нехитрое.

— Итак, гражданин Мазур?

— Все, что я мог сказать, сказал, — произнес Мазур. — Ваш Лобанов брешет, как сивый мерин, — вот и вся истина.

— Другими словами, вы категорически отказываетесь подтвердить его показания?

— Отказываюсь, — сказал Мазур. — Любые его показания. И те, что у вас есть, и те, что он еще даст.

— Откуда такая уверенность?

— Оттого, что я его в жизни не видел, — сказал Мазур.

— Вы понимаете, что последует очная ставка?

— Что подобные показания мы обязаны рассмотреть со всей серьезностью?

— Что тут непонятного?

— Распишитесь, — он подождал, пока Мазур вдумчиво перечитает и распишется, спрятал все свои бумаги, уставился на Мазура откровенно хозяйским взглядом. — Товарищ полковник, как вы понимаете, неизбежна очная ставка и прочие формальности…

Судя по его взгляду, он жаждал Мазура, словно семиклассник-девственник — смазливую соседку по парте. Еще немного, и пустит слюни. Мазур поневоле ощутил себя конфеткой, попавшей в руки двух капризных ребятишек.

— Я все прекрасно понимаю, капитан, — сказал Лаврик не без металла в голосе. — Как видите, на данном этапе я вам оказал все возможное содействие. Не скрою, еще и потому, что наши цели где-то перекрывались… Но сейчас, уж простите, нам с этим гражданином еще нужно какое-то время вдумчиво поработать… У вас есть возражения?

Возражений у капитана имелась масса, достаточно взглянуть на его разочарованную физиономию, но он их благоразумно удержал при себе. Лаврик знал, какие документы себе нарисовать: перед военной прокуратурой «сосед» поневоле должен был стушеваться, потому что сам, подобно армейцам, под этой веселой конторой ходит…

Уходя, капитан послал Мазуру столь откровенный взгляд, означавший что-то вроде: «Как я жажду нашей новой встречи, милый!», что даже стенографист выдавил из себя кислую улыбку, не говоря уж об адмирале с Крайко, ухмылявшихся предельно откровенно, с адресованной Мазуру жестокой насмешкой.

— Надо же, как он с вами жаждет побеседовать, дружище Фрегат… — протянул Лаврик.

— Я не Фрегат, — сказал Мазур.

— Да уж какой из вас фрегат… — согласился адмирал. — Скорее топор, который плавает хреново… Интересные новости нам принес в клювике «сосед», верно? Ну, так зачем вам понадобилось мочить бедного мальчика?

— Это они… Они сами, — сказал Мазур, чувствуя себя полным идиотом.

— А им — зачем? Из врожденной подлости? — Лаврик досадливо поморщился. — Да им этот мальчишечка был крайне необходим живым — чтобы дополнить увлекательные показания этого Лобанова…

— Не думаю — уверен, — сказал адмирал. — Потому что успел кое-что проверить. Интересная мозаика складывается, дражайший Кирилл Степанович. Неопровержимо установлено, что Нефедову дал деньги на издание газеты и помог побыстрее получить лицензию не кто иной, как Ярополов. А магазинчик и та квартира, откуда вы столь киногенично освобождали своих «товарищей по плену», как столь же неопровержимо доказано, принадлежат все той же фирмочке «Синильга», которая с таким постоянством всплывает в связи с вами, о чем ни зайдет речь… — Он на миг озверел лицом и пристукнул ладонью по столу. — Я вас умоляю: хватит мне преподносить старую песню о компрометации! Не-ло-гич-но! Уж простите профессионала — нелогично и глупо! Если принять этот вариант, мы обнаружим, что они вас «компрометировали» ценой ощутимейших для себя потерь. Засвечены их люди — мы ведь быстренько установим тех, кто провел инсценировку вашего «похищения», засвечены их объекты. Мало того — этот их Лобанов вдруг признается в двойном убийстве для того только, чтобы доставить вам побольше неприятностей! Это даже не «мыльная опера» — боевик для дошколят «Пузырь, соломинка и лапоть»! Что там у вас еще в запасе? Все сговорились против вас — и «соседи» тоже? Весь мир идет на вас войной? Бедное мое дитятко… — Он был в непритворной ярости, хоть и старался сдерживаться. — Вы мне лучше объясните, почему убивец Лобанов валит все именно на вас! Его босс мертв, Ярополов мертв — вот вам два прекрасных кандидата, на которых любой мало-мальски смышленый злодей с радостным визгом и повесил бы все, начиная от Адама и кончая вчерашней аварией молоковоза возле зверосовхоза! И попробуйте вы его уличить! Нет, он отчего-то прицепился к вам… Где вы были вечером седьмого?

— На фуязе, — сказал Лаврик. — Капитан, каюсь, у меня в отношении к вам начинает рождаться этакая легонькая брезгливость — то ли вы меня упорно считаете дураком, то ли сами не продумали все, как следует… Мы же не в расположении зачуханного стройбата, в конце-то концов! Перемещения машин вашей группы в журнале, как и надлежало, не регистрировались, но часовые проинструктированы… Ваша «Волга», где, кроме вас, находился еще один орелик, предположительно — старший лейтенант Бирюков, покинула базу чуть позже одиннадцати вечера и вернулась около часа ночи. Где вы раскатывали?

— Бог ты мой, — сказал Мазур. — Да за водкой ездили, если уж откровенно. Я вам могу во всех подробностях киоск на Кутеванова, где мы затарились «Абсолютом», описать и даже нарисовать. И киоскершу описать могу: Саша Бирюков ее минут десять в гости зазывал, она его хорошо должна помнить. Меня малость похуже, я в сторонке торчал, не до девочек было…

Голема пришлось сдать — все равно его вычислят максимум через полчаса. Ничего страшного, впрочем: он о таком раскладе заранее предупрежден и будет с железным упорством держаться легенды, благо «Абсолют» они покупали именно там, и с юной ларечницей Сашка заигрывал достаточно долго, чтобы запомнила как следует… Как они брали комбинезоны со склада, как клали назад, не видела ни одна собака, оружие и гильзы покоятся на дне Шантарского водохранилища в километре от берега — тут все чисто, комар носу не подточит. Однако, похоже, все это как раз против него и оборачивается…

— Значит, за рулем был все-таки Бирюков?

— Да, — сказал Мазур. — Это криминал?

— Вот смотрю я на вас, капитан, и, честное слово, сожалею о позабытых временах «активного следствия»… — признался Лаврик. — Впрочем, нельзя сказать, что они канули в забытье во всей полноте…

— Валяйте, — сказал Мазур. — Раз пошла такая пьянка… Вы уже наверняка пролистали мое досье, прекрасно знаете, что не противопоказан мне ни пантопон, ни прочие «микстурки правды». Я просто требую, в конце концов, чтобы меня побыстрее накачали пантопоном или иной гадостью…

«Вообще-то и без его соизволения накачают, и весьма скоро, надо полагать. Ну и ладушки. Конечно, может очень быстро выплыть на свет божий убийство Прохора, но лучше уж отвечать за него, чем оказаться в роли источника по кличке Фрегат».

— Можем, конечно, и накачать, — задумчиво сообщил адмирал. — Вот только, к великому моему сожалению, не уверен я, что это нас приблизит к истине. Вы ведь профессионал, превзошли все методики поведения на допросе. Не хуже меня знаете, что и хваленые «сыворотки правды» сплошь и рядом дают сбои…

— Но, насколько я понял, меня еще не приговорили? — спросил Мазур.

— А голосок-то дрогнул самую чуточку… — осклабился Лаврик.

— Интересно, у вас на моем месте не дрожал бы? — огрызнулся Мазур.

— Как знать, может, и дрожал бы… Конечно, никто вас пока не приговаривал. У меня пока что и ордера нет. Но будет, — обнадежил адмирал. — Очень скоро будет. Тогда и побеседуем уже всерьез, закрутим карусель на полную мощность — с очными ставками, перекрестными вопросами и прочими прелестями. И Бирюкова порасспросим, и вашего командира, и кой-кого еще…

— А «соседи»? — спросил Мазур с вялым ехидством.

— Я вас могу на сей счет успокоить. — Лаврик снял пенсне и принялся его протирать носовым платочком. — К ним вы попадете не раньше, чем вас выпотрошу я. Тут, как вам должно быть ясно, открывается широкий простор для комбинаций: можно вас им передать, на чем они усиленно настаивают, а можно и не передавать. Очень уж чревато — человека с вашей памятью и опытом отдавать посторонней конторе, пусть и братской, на вас висит столько подписок и отчетов, что людям сухопутным совершенно ни к чему знать про иные морские забавы…

Угроза была неприкрытая. Хватало в прошлом ситуаций, когда проштрафившийся до трибунала не доходил, поскольку покидал наш бренный мир гораздо раньше, чем ему хотелось. Кроме внутренних расследований, бывают еще внутренние приговоры — но выносят их не раньше, чем вина будет доказана неопровержимо. А пока что есть темные места и прорехи в слепленном на скорую руку обвинении, Мазур вовсе не пытался прибавить себе бодрости, он просто знал, что голова еще торчит над водой. Как бы ни свирепело командование, какие бы маты ни сыпались в высоких кабинетах, какую бы накачку Лаврик ни получил — офицеров его ранга и биографии не списывают в расход походя, тут вам все-таки не Голливуд… Или это он себя старательно убаюкивает?

— Признаюсь честно, мне очень хочется вам верить, капитан, — сообщил Лаврик, водрузив пенсне на нос. — Послужной список, вся грудь в орденах… До сих пор среди «морских дьяволов» не было ни единого случая предательства. Только это еще не аргумент и не индульгенция. Я могу понять, когда человека подставляют, компрометируют, но скажу вам совершенно откровенно, ни разу за все время службы не встречался со случаем, когда нет ни единого «за» при адском скоплении «против»…

Мазур бледно усмехнулся:

— Коли уж речь зашла о послужном списке и орденах… Мне кажется, я имею право требовать, чтобы были проверены все абсолютно версии? В том числе и самые безумные?

— Можете, — со вздохом сообщил Лаврик. — Мы ведь еще только начали, по первой опрокинули, так сказать… — Он лениво повертел портсигар и спросил вдруг: — Знаете историю, как погиб последний на Руси Змей Горыныч?

— Поселился он, аспид, вблизи деревушки, затерроризировал мирных землепашцев и какое-то время жил припеваючи. Таскают ему в условленное место пироги, самогонку, девок водят — не жизнь, малина. Только однажды не оказалось на пригорке ни пирогов, ни пышек. И длилось так неделю. Отощал Горыныч, озлел — и полетел в деревню разбираться. Смотрит, в деревне что-то не то — окна выбиты, двери на одной петле болтаются, народишко попрятался незнамо куда. Сел он, бедолага, посреди улицы, расшеперился и вопит: «Куда ж вы все подевались, ироды?» А в ответ ему из-за угла тихий такой, испуганный голосок: «А ты кто есть?» Ревет Горыныч: «Я — Чудо-юдо!» За углом словно бы и повеселели в одночасье: «Юде?! Фойер!» Мораль сей басни такова: права правами, а человеку сплошь и рядом приходится доказывать, что он не верблюд… — и он с треском захлопнул портсигар. — Можете идти. Посидите, подумайте, а там и продолжим, благословясь…

Мазур направлялся к месту своего заточения в сопровождении двух хмурых конвоиров, которые притворялись, что никакие они не конвоиры, шагали не в ногу по сторонам, один даже что-то игривое насвистывал. Еще издали он увидел, что под окном по-прежнему маячит часовой. И окончательно уверился, что дела хреновые: если и удастся каким-то чудом из всего этого выскочить, будущее крайне проблематично, после такого скандала люди повесомее его вылетали из рядов с позором. Если его и не признают шпионом по кличке Фрегат, лучшего козла отпущения все равно отыскать трудно…

Время ужина давно прошло, и он вяло подумал, что кормить сегодня не будут. Но не прошло и десяти минут, как в коридоре простучали каблучки, явилась сержантесса с судками. Мрачно куривший у окна Мазур на сей раз оглядел ее внимательнее и пришел к выводу: девочка старше, чем ему казалось, лет двадцати пяти, не меньше. Решительно не представляя, куда ему присобачить это ненужное открытие, он направился к столу. Сержантесса что-то не торопилась уходить — снова очередные тайны мадридского двора?

Остановившись перед ней, Мазур вопросительно взглянул, ожидая новой порции мимических откровений.

Не дождался. Приложив палец к губам, дева подняла правую руку — и поток чего-то невесомо-обжигающего ударил ему в лицо. Мир вокруг погас мгновенно, словно повернули выключатель.

Глава восьмая
Самые душевные ребята

Неудобство в левой руке становилось все сильнее, в конце концов Мазур, не открывая глаз, попробовал пошевелиться — и моментально чьи-то жесткие ладони придавили его плечи, а над самым ухом командный голос рявкнул:

Он подчинился, чувствуя, как из руки выходит игла, как руку сгибают в локте, предварительно сунув к месту укола комок ваты. Медленно открыл глаза.

Пожилой капитан с «запьянцовской змеюкой» в уголках воротника старательно укладывал в металлическую коробку шприц и резиновый жгут. Прямо за спиной у него было окно — другое, совсем не то, что в импровизированной камере. Там взгляд сразу же утыкался в соседний серопанельный дом, а здесь вплотную к окну стояли толстые ели с морщинистыми сероватыми стволами. И комната была другая, гораздо больше. А может, так казалось из-за спартанской меблировки: кровать, на которой лежал Мазур, темный двухтумбовый письменный стол, пара стульев. Впрочем, комната выглядела чистой, недавно отремонтированной, даже попахивало слегка свежей краской. В углу сидел майор Кацуба, а на углу стола, покачивая обутой в сверкающий сапог ногой, восседал генерал Глаголев, белокурая бестия сибирского розлива, разглядывая Мазура с совершенно непонятным выражением лица. За окном уже смеркалось, стояла тишина.

Доктор, повинуясь мановению генеральской десницы, покинул комнату, не оглянувшись на пациента. Мазур пошевелился, сел, старательно держа согнутой в локте левую руку. В общем, он себя чувствовал нормально, только во рту еще стоял странноватый привкус чего-то едко химического.

— Что ж это вы, голубчик, в обморок брякаетесь посреди коридора? — поинтересовался Глаголев насмешливо.

— Да погодите, какой коридор… — сказал Мазур, оглядев себя и обнаружив, что одет в чужие джинсы и незнакомую рубашку, а ноги и вовсе босы. — Эта стерва мне чем-то шарахнула прямо в лицо…

— Полная ясность мысли, мгновенная адаптация, а, Кацуба? — бросил Глаголев через плечо. — Как самочувствие?

Мазур пожал плечами:

— У некоторых, случается, голова потом раскалывается пару часов, — сообщил генерал насмешливо. — А этот — как огурчик.

— Водоплавающий, — поддакнул Кацуба. — У них, говорят, биохимия другая.

— Зато начальство то же самое, пальцем деланное, — хохотнул Глаголев. — Это меня с их суперменством самую чуточку примиряет. — Он неуловимым движением соскользнул со стола, прошел к Мазуру, блистая сапогами, остановился почти вплотную. — Ну что, оклемался, шпиён долбаный? Как там тебя кличут — Корвет? Или Бригантина? Да не надо зыркать на меня так глазами, каперанг, в нынешнем твоем состоянии реакции у тебя все равно замедленные, успею уклониться, а там и врежу со всем усердием… Кацуба, опять недоработка? Почему клиент босиком? Сходи, пошукай там в запасниках да носки прихвати… Сигаретку дать, Ихтиандр?

— Можно, — сказал Мазур, напрягшись от непонимания происходящего.

Глаголев сунул ему пачку, поднес зажигалку. Подхватив стул одним пальцем под спинку, перенес его к кровати, уселся на него верхом. Закурил сам, не отрывая от Мазура холодных синих глаз, усмехнулся:

— Поворот все вдруг, капитан. Так у вас, по-моему, говорят? В случае резкой смены курса? Ладно, не буду вам мотать нервы на плетень, внесем полную ясность. Дерьмом вас облили весьма даже качественно, и бултыхаться бы вам до сих пор в этой поганой субстанции, не попадись на вашем пути парочка душевных ребят — то бишь мы с Кацубой. Специализация у нас такая: вытаскивать из неприятностей водоплавающую фауну… Могу вас обрадовать: все прежние неприятности кончились. Вопросы будут?

У Мазура просто-напросто не было сил радоваться, а уж тем более восторгаться, не говоря уж о том, чтобы бросаться на широкую генеральскую грудь и орошать ее слезами умиления. Он всего лишь спросил:

— Значит, Фрегат — это кто-то повыше?

— Почему — выше? — молниеносно отреагировал генерал. — А не просто «кто-то другой»?

— Потому что я не верю, будто это кто-то из наших…

— Похвально, — сказал Глаголев. — Дух корпоративности, морская душа, гвозди бы делать из этих людей… Кирилл Степанович, меня не далее как в прошлом году предал человек, которому я верил почти как себе. С тех пор я как-то остерегаюсь верить — предпочитаю знать. Я понятно излагаю? А то у некоторых после этого препарата и в самом деле долго трещит голова…

— Нет, все нормально, — сказал Мазур.

— Ну да, вы же вдобавок на седьмом небе, услышав, что все кончено и ваше доброе имя вам торжественно возвращено… Вы, кстати, не вполне правы, если так думаете. Ничего еще не кончено, а доброе имя вам возвернули в неофициальной обстановке, свидетелями чего стали мы с Кацубой да еще два-три человека, подобно нам, болтливостью не страдающие. Так что не торопитесь прыгать до потолка. Право же, рано.

— Вас интересует настоящий Фрегат?

— Ох, Кирилл Степанович… Самая страшная тайна Фрегата в том, что его никогда не существовало.

— Да так вот, — сказал Глаголев, скалясь. — Не было никакого Фрегата. Хотя, в определенном смысле… Я многословен, правда? Что поделать, все мы живые люди, и после двухнедельной бешеной работы поневоле тянет резонерствовать, душевно рассказать кому-то, какой я молодец, умница и крутой профессионал. Пожалуй, это нервное. Все-таки годы… Остается утешаться тем, что ваше положение даже похуже моего — у меня самую чуточку растрепались нервишки, но вы-то — вы вообще мертвы…

— Все мы смертны, — сказал Глаголев. — Что хуже всего— мы, как выражался классик, внезапно смертны. Подбросит некая сука в безобидный судок с котлетой крохотную таблеточку, действующую гораздо эффективнее выстрела в висок — и падает человек мертвым с вышеупомянутой недоеденной котлетой во рту. И, что интереснее, любая экспертиза, пусть даже составленная из профессоров «кремлевки», не погрешив против профессиональной выучки, признает, что смерть воспоследовала от сердечного приступа. Что удивительного в том, что у человека в вашем положении внезапно остановилось сердце? Если вы шпион — от лютого стресса, а если честный человек — от незаслуженных переживаний. Вы, в конце концов, не мальчик и сердчишко давно поднадорвали, скитаясь по морям?

— Значит, эта стерва с судками…

— Ну— Ну— Ну, — остановил его Глаголев жестом. — Вы мне моего верного лейтенанта не забижайте. Способная девочка. Я же сказал насчет таблетки. Которую вы непременно сожрали бы с котлетою в качестве бесплатного приложения, если бы не Катенька. Вы ей потом торт купите, я скажу, какие девке нравятся… В общем, вы вдруг, едва откушав ужина, брякнулись на пол в совершеннейшем бесчувствии — в каковой позиции вас Катенька и обнаружила, придя за пустой посудой. Шум, визг, суета, срочно забросили вас в вертолет и по кратчайшей линии меж двумя точками повезли в гарнизонный госпиталь. Слопай вы таблеточку — которую Катюша тем временем упаковала в мешок вместе со вторым да и укрыла под форменной юбкой, — в госпиталь вас доставили бы уже холодного. Но как легко догадаться, вы отведали нашей химии — и потому, имея снаружи классический вид трупа, внутри были все-таки живы. А дальше все было гораздо проще. Возле трупов народу обычно мало, располагая некоторыми возможностями, нетрудно не один труп потаенно вывезти, а дюжину. Дюжина нам, правда, ни к чему, Кацуба прихватил вас одного. Вот только для всего остального мира, и в первую очередь для обитателей базы, вы сейчас лежите после вскрытия где-то в морозильнике. И такое положение дел, скажу откровенно, на какое-то время сохранится. В морге у меня человек бдит, да и не полезут они в морг — полное впечатление, наживку заглотнули. Тем лучше. Но загробная ваша жизнь, уж не взыщите, будет проходить под моим строжайшим контролем…

— Кто? — спросил Мазур.

— Плохие парни, — сказал Глаголев чуточку рассеянно. — Плохие парни, кому же еще? Хорошие таким делом заниматься не станут, логично? Что-то вы, друг мой, бледноваты, подлечить треба…

Он достал из стола бутылку джина с роскошной многоцветной этикеткой, плеснул в пластмассовые кофейные чашки:

— За загробную жизнь, а?

Вернулся Кацуба, сунул Мазуру кроссовки и новенькие носки, еще скрепленные ниточкой с бумажным ярлыком, потом бесшумно устроился в углу с ленивым видом.

— Даже когда в деле еще не было окончательной ясности — я о вашем злодейском шпионаже, — меня смущала эффектная, романтическая декорация, — сказал Глаголев. — Таинственные свидания на затерянной в тайге «Заимке», ссоры посреди диких ландшафтов, роковые страсти, бегство… Вас, моряков, уж простите, испокон веку отличала романтика самого бульварного пошиба — кортики ваши, адмиральские чаи, склянки-банки… У меня сразу родилось подсознательное недоверие. То, что среди «морских дьяволов» не было еще ни одного предателя, с точки зрения теории вероятности ни в чем еще не убеждает: даже среди апостолов нашелся один стукач, несмотря на строжайший отбор. Есть другое, гораздо более существенное возражение, опирающееся на личный опыт. И на закрытую статистику. Процент шпионов среди подобных вам боевых псов, какой бы державе они ни служили, невероятно низок. Что обусловлено, по-моему, не столько высоким моральным обликом, сколько многолетней дрессировкой. Охотничья собака просто не умеет переходить на противоположную сторону, поддаться вербовке со стороны зайцев или лисиц. Шпионаж — дело скучное. Секретные сведения обычно таскают в клювике противнику неприметные серенькие мышки с мозолями от долгого сидения на канцелярском стуле, а покупают их столь же невидные лысоватые типы самого заурядного облика, сроду не бегавшие по крышам с пистолетами, а роковых красоток видевшие лишь по телевизору… Наконец, рядовых спецназовцев вербовать попросту глупо — от них никогда не получишь регулярной и ценной информации, они сами не знают вплоть до последнего момента, куда их пошлют и кого заставят резать. Это азбука. В общем, с самого начала ваше дело показалось мне чересчур красочным, эффектным и романтическим, чтобы быть истиной. И шито оно было как раз в расчете на некоторые особенности человеческой психологии, на людей определенного склада. Самарин ваш, Лаврик, — твердый профи, за ним числится не одна приличная операция, которой можно гордиться. Но в данном случае декорации и антураж были рассчитаны как раз на его тип характера и способ мышления. Вам ведь известно, что такое психологическая карта?

— Конечно, — сказал Мазур. — Только я своей, понятное дело, не видел сроду, когда нам показывали наши досье…

— И не покажут. Лаврику, впрочем, тоже. Но тот, кто операцию разрабатывал, ставил все в расчете на конкретного человека, вашего мудозвона в пенсне. По-моему, они достигли цели? Лаврик, собственно, уже вынес вам приговор. Нет?

— Да, — сказал Мазур.

— То-то… Впрочем, должен признать, они сработали не столь уж плохо. Вас не особенно-то и мазали дерьмом, тут все тоньше: вокруг вас было старательно нагромождено столько неясностей и странностей, что это с точки зрения любого здравомыслящего человека превосходило критическую массу. Еще и благодаря тому, что вы ухитрились наворотить кучу дел… Высший пилотаж не в том, чтобы вывалить кучу фальсифицированных улик. Наши плохие парни достигли большего: создали ситуацию, в которой вы, даже после скрупулезнейших проверок, навсегда останетесь на подозрении, следовательно, в лучшем случае вылетаете в отставку и всю оставшуюся жизнь проживете под колпаком у тех, кто в конце концов пришел к выводу, что дыма без огня не бывает… Вы, часом, не питаете иллюзий насчет наших отцов-фельдмаршалов? Самых высоких?

— Никаких, — угрюмо сказал Мазур.

— И правильно. Они, в общем-то, неплохие люди, но должность обязывает. Когда разгорается скандал, подобный вашему, его сплошь и рядом стараются погасить не скрупулезнейшим добыванием полной и окончательной истины, а чисто косметическим ремонтом. Поскольку гипотетическая истина частенько уже не влияет на понесенный урон и не способна ничего исправить, а торопливое нанесение косметики, наоборот, спасает престиж всей системы… Согласны? Умница. Именно поэтому ваша смерть устраивает всех— и тех, кто верит в вашу виновность, и тех, кто по профессиональной въедливости все же предпочел бы для очистки совести еще раз проверить все сомнительные узелки. Не будем к нашим фельдмаршалам излишне строги — мы на их месте, боюсь, рассуждали бы точно так же. Помер каперанг Мазур — и гора с плеч. То ли он, паскуда, шпион, то ли нет, но очень уж много вокруг него нагромоздилось всякого, уж в чем-то да виноват. А допрашивать его с широким применением «сывороток правды» было как-то не с руки — знает чересчур много, такого, что и среди своих вспоминать не стоит, ради вящего спокойствия…

— Вы что, хотите сказать…

— Ну, ну, не щелкайте клыками. Не столь уж скверного мнения я о вашем адмирале. Ваша контора санкции на ваше устранение не давала, они просто-напросто вздохнут облегченно, а это все же две большие разницы, верно? Ладно, не буду вас мучить. Во всей этой истории камнем преткновения оставался один-единственный вопрос: почему вас с такой яростью и усердием пытались скомпрометировать? Вы его себе не могли не задавать…

— Еще бы, — сказал Мазур.

— Необходимы цель и мотивы. Они были. И скажу вам со всей откровенностью: хотя мы с Кацубой ребята неглупые, существовала реальная опасность, что у нас так и не будет ничего, кроме подсознательного недоверия к официальной версии, которое к делу не подошьешь и трибуналу для органолептического осмотра не предъявишь. На ваше счастье, появился чертик из коробочки. Для начала я вас с ним познакомлю. — Он протянул Мазуру синюю расческу. — Поскольку это дама, причешитесь как следует, она в вас должна сразу увидеть серьезного человека… — Он склонился к Мазуру, сузив глаза: — Насчет предельной секретности происходящего я напомню лишь мимоходом — вряд ли вы забыли, что валяетесь в морге, и, если вдруг заявитесь к вашим командирам в живом виде, заработаете одни неприятности, вплоть до того, что вновь перейдете в разряд покойников, и на сей раз уже по-настоящему… Вы, голуба моя, оказались в центре столь секретной операции, что никаких грозных подписок с ее участников не берут и орденами не награждают — просто-напросто за хорошее поведение позволяют остаться живыми… Пошли?

Он вышел в коридор первым. Коридор был высокий, длинный и, по непонятно откуда взявшемуся убеждению, напоминал скорее больничный: то ли большие промежутки между дверями без номеров, причем неравномерные, то ли едва уловимый запах медикаментов заставляли в первую очередь подумать о лечебнице… Здание, должно быть, немаленькое, судя по лестничной клетке, куда свернули, — внизу, как минимум, один этаж, наверху несколько…

Генерал поднялся на самый верх. На площадке была одна-единственная дверь, обитая коричневым дерматином. Глаголев нажал кнопку — но внутри не слышалось звонка. Через несколько секунд тихо клацнул замок, генерал потянул на себя дверь, оказавшуюся что-то уж подозрительно толстой, обитой с внутренней стороны тем же простецким дерматином — но торец, как Мазур и подозревал, посверкивал металлом, над которым чуть-чуть выступали три ригеля сложного замка. Детина в пятнистом комбинезоне без знаков различия, словно бы невзначай державший их под прицелом «Клина» с глушителем, опустил автомат не раньше, чем дверь закрылась за вошедшими. Второй, сидев шии за столиком с мониторами, так и не встал, ограничившись кивком.

— Так уж заведено, — негромко сказал Глаголев, шагая в конец коридора. — В приличном заколдованном замке принцессу всегда стерегут на совесть… Кирилл Степанович, спешу предупредить: люди, которых я вам сейчас представлю, не самозванцы и не актеры, поэтому, умоляю, воздержитесь от удивленного аханья и глупых вопросов типа: «А вы не врете?»

Этот коридор гораздо больше походил на приличную гостиницу: ковровая дорожка, темно-коричневые полированные двери, красивые светильники, торцевое окно представляет собою витраж с сине-красно-желтым геометрическим узором, и возле него устроен крохотный холл с мягкими креслами и кашпо по стенам. Не доходя до него, Глаголев резко остановился, постучал, вошел не дожидаясь ответа. Мазур двинулся следом, чувствуя себя немного неуклюже в чужой одежде, самую малость великоватой.

Самый обычный гостиничный номер. У столика, ближе к двери, сидела та самая темноволосая молодая женщина, которую Мазур видел в глаголевской вотчине, упрятанной посреди военного городка. Только сейчас она была в синем платье. Как и в прошлый раз, красотка показалась Мазуру чуточку скованной, очень уж напряженно сидела, сдвинув колени, словно примерная школьница в классе, по невинности своей и не пытавшаяся использовать против строгого учителя безотказное оружие — очаровательные ножки. Мужчина, шагнувший им навстречу от окна, был Мазуру незнаком, но он чисто машинально встал на несколько секунд по стойке «смирно», потом, правда, опомнился и раскланялся вполне штатским образом. Однако Мазуру эта стойка успела сказать многое, и он в полной растерянности успел подумать: «Не может же быть…» Сухопарый, жилистый, подтянутый по-военному мужик, примерно ровесник Мазу pa, — и штатская одежда точно так же кажется маскарадной…

— Знакомьтесь, господа, — как ни в чем не бывало произнес Глаголев по-английски, усаживаясь первым. — Кирилл Мазур, военно-морской флот. Лейтенант-коммандер Крис Меллинг — база Уорбек-Бей, военно-морские силы США. Дженнифер Деспард, помощник окружного прокурора штата Пенсильвания. Капитан первого ранга Мазур — начальник группы, только что утвержденный командованием, однако, как частенько случается, еще не посвященный во все детали. Я имею в виду ваш участок работы, мисс Дженнифер, исключительно ваш… Мне пришло в голову, что первое знакомство, каковое приходится устраивать в молниеносном ритме, будет чуточку непринужденнее, если вы прочтете маленькую лекцию господину Мазуру, дабы он проникся серьезностью момента…

— Вы хотите сказать, он совершенно не в курсе? — голос у нее был приятный, чуточку хрипловатый, не свободный от той же скованности.

— Во всем, что касается вашего… объекта.

Мазур, сидевший с каменным выражением лица, украдкой переглянулся с долговязым лейтенант-коммандером — и словно бы смотрел на свое отражение в зеркале, оба мгновенно прокачали друг друга и оценили должным образом… Два боевых пса, чутьем определившие в момент, что к завитым болонкам отношения не имеют и всю сознательную жизнь провели в борющихся за выживание стаях…

Очаровательная Дженнифер протянула Мазуру цветную фотографию и произнесла, старательно выговаривая слова по всем правилам грамматики, словно имела дело с неграмотным туземцем из джунглей, знакомым с английским лишь по этикеткам на консервных банках:

— Этот человек — кандидат в вице-президенты на предстоящих выборах, которые состоятся, согласно нашим правилам…

— Джен… — насмешливо поморщился долговязый Меллинг. — Ты бы еще перешла на «пиджин-инглиш». Генерал ведь предупреждал…

— Я с вашим языком немножко знаком, — торопливо сказал Мазур по-английски, чтобы выручить девушку из неловкого положения (у нее явственно запунцовели кончики ушей). — Хотя философские диспуты вести и не взялся бы… Можно посмотреть? Я бы сказал, лицо данного джентльмена вызывает доверие и поневоле располагает к себе, хотя сдается мне, помощник прокурора не станет везти за тридевять земель фотографию безгрешного ангела… У него, кстати, хорошие шансы?

— У него великолепные шансы, — тихо сказала Джен уже нормальным голосом. — Это больше, чем шансы — по всем прогнозам. Если не случится чуда, Рэмпол и Дреймен пройдут в Белый дом, как лыжник по трамплину…

— Это, как я понимаю, Дреймен? — спросил Мазур.

— Да. Роберт Стайвезант Дреймен… вас интересуют детали биографии и политической карьеры?

Мазур оглянулся на Глаголева. Тот чуть заметно мотнул головой.

— Расскажите лучше, что он натворил, — сказал Мазур. — Человек со столь честной рожей, похоже, по мелочам не работает…

— Откровенно говоря, он не успел еще натворить ничего серьезного, — сказала Джен. — Но мы обязаны его остановить как раз из-за того, что он сумеет натворить в будущем… Это человек мафии, господин Мазур, и отнюдь не мелкая пешка — крупная фигура, которую ведут к восьмой горизонтали шахматной доски еще более крупные фигуры. Знаете, у профессионалов из наших определенных структур вечной головной болью была как раз эта предсказанная, но все же казавшаяся несбыточной ситуация — человек мафии, обосновавшийся в Овальном кабинете…

— Постойте, почему в Овальном? — спросил Мазур. — Насколько я знаю, вице-президент у вас — фигура чисто декоративная…

И осекся. Все верно, американский вице-президент, как заведено исстари, служит исключительно для мебели — стоит позади хозяина Овального кабинета на торжественных церемониях, перерезает ленточку на открытии приюта для престарелых попугаев и тому подобное. А потому в Штатах на пост вице-президента «задвигали» тех, от кого хотели избавиться, навсегда выкинуть из политической жизни — вроде того, как опального члена Политбюро ЦК КПСС отправляли заниматься сельским хозяйством, что означало для него полный крах карьеры…

Однако есть одна-единственная ситуация, мгновенно выводящая пешку в ферзи. Тому, кто возжелает провести своего человека в обитатели Овального кабинета, нет нужды протаскивать его на пост президента США. Вполне достаточно сделать его вице-президентом — каковой в случае смерти президента автоматически занимает его место согласно конституции. Получится гораздо проще, дешевле и эффективнее — если только у вас есть должные возможности устранить президента США… Возможно, хозяева импозантного мистера Р. С. Дреймена для приличия выждут несколько месяцев — но вряд ли станут затягивать надолго, на их месте Мазур не стал бы копаться, чтобы президент не успел обрасти связями, ставленниками на ключевых постах и влиятельными сторонниками…

— Вы поняли? — спросила Джен. — У вас так изменилось лицо…

— Интересно, сколько жизни они отмерят президенту? — натянуто усмехнулся Мазур.

— Вряд ли много, — сказала она с таким выражением, словно готова заплакать.

— И у вас нет никакой возможности его остановить?

— Будь такие возможности, мы бы здесь не сидели… — призналась она в том, что Мазур и сам уже понимал. — Разве только с помощью снайперской винтовки, но на это не пойдут…

Мазур перехватил хищную ухмылку заокеанского моряка— ясно было, что он-то с превеликим удовольствием использовал бы как раз аргумент с оптическим прицелом. В чем Мазур его безусловно поддержал бы. Но решения, надо полагать, принимают политики, а они в первую голову боятся скомпрометировать себя. Случай и в самом деле пикантный донельзя, как сыр с червями для гурманов… Вздумав решить вопрос с помощью дальнобойной винтовочки, можешь подставиться так, что сто лет не отмоешься…

— Одно маленькое уточнение, — сказал Глаголев. — Наш фаворит предвыборной гонки имел неосторожность прошлым летом посетить здешние места, где довольно опрометчиво принял участие в экзотической охоте.

— Ах, вот оно что… — выдохнул Мазур.

— Именно, — сказал Глаголев. — Мисс Дженнифер, могу вас заверить — капитан Мазур человек скромный, и у него никогда не закружится голова от того, что он держал в своих руках судьбу лично мне симпатичного президента Рэмпола. Будущего президента, конечно, но я верю вашим аналитикам, когда они прорицают, что в Белом доме водворятся именно Рэмпол с Дрейменом… Я рад, что вы наконец познакомились и, смею надеяться, понравились друг другу — ибо, мисс Джен, я не способен представить мужчину, которому вы не понравились бы… С вашего позволения, мы вернемся к конкретным деталям через часок. А сейчас нужно решить парочку неотложных вопросов…

Он встал, небрежным жестом пригласил Мазура следовать за ним, на пороге обернулся и послал очаровательной помощнице прокурора самый любезный взгляд, бравший начало где-то у точеных щиколоток и повторявший все плавные изгибы фигурки. Она отважно пыталась ответить совершенно спокойным взглядом — но щечки предательски заалели.

— Очаровательная кошка, а? — спросил Глаголев в коридоре как ни в чем не бывало. — Жаль, пугливая чуточку, боится русских генералов, глупая…

— Это все — правда. — Глаголев распахнул ближайшую дверь и бесцеремонно подтолкнул Мазура внутрь. — Это самая настоящая помощница прокурора. И ваш коллега, как вы, похоже, сообразили, самый настоящий.

— Почему — Пенсильвания? — тупо спросил Мазур.

— Потому что именно тамошний окружной прокурор решил поставить все на карту и вылезти в новые Джимы Гаррисоны. Он этого Дреймена давненько отслеживает, пасет, как ангорскую козочку…

— Значит, мне предстоит подтвердить…

— Тьфу ты! — с сердцем сказал Глаголев. — Ну какого черта вы можете подтвердить, если Дреймен был там прошлым летом? Напрягите фантазию и подумайте, для чего нам здесь нужен американский спецназовец — не охранять же добродетель Мисс Пенсильвании? И для чего мне вы, такой красивый?

— Акция? — спросил Мазур.

— Ну конечно, мой дорогой Ихтиандр. Примитивный «Сникерс» — только не через «ай», а через «е» и «эй»… [7] «Заимку» предстоит тихонько выпотрошить, взяв молниеносным налетом, а потом, обретя искомое, быстренько раствориться в лесной глуши — скромности ради. Вас этому слишком хорошо выучили. Американскую версту коломенскую — аналогично. Вам надо объяснять, что за подразделение дислоцируется на базе Уорбек-Бей?

— Да нет, что там объяснять, — сказал Мазур. — Это «красные береты», дураку ясно…

— Ага. Я понимаю, что прежде вы их старательно резали, если сводила судьба, но теперь предстоит поработать на пару. Или испытываете моральные терзания?

— Да нет, какие там терзания… Просто чересчур уж неожиданно все свалилось на голову.

— Думаете, для меня это зрелище — шайка «красных беретов» в коридорах моей конторы — было скучным и обыденным? — хмыкнул Глаголев. — Ничего не поделаешь, приходится сотрудничать… Благо выгода обоюдная.

— Какая будет группа? — спросил Мазур.

— Командир, как уже говорилось, — вы. С вами пойдет Меллинг, трое его людей, четверо моих… и, увы, очаровашка Джен. Таковы условия игры, ничего не попишешь, придется тащить ее с собой. Обе стороны, как легко догадаться, подозревают друг друга в нечестной игре…

Мазур с сомнением пожал плечами:

— Я, конечно, понимаю, что там — не ядерный центр, помню тамошних орясин. Мы их сделаем в два счета, и все же— сводная группа, без тренировок на дубль-макетах… Или вы даете время?

— Нет, — сказал Глаголев. — Не будет никаких тренировок. И в поход вам выступать нынче же вечером, за сутки кораблик как раз дошлепает до расчетной точки… Кораблик, — повторил он, похлопав Мазура по плечу. — Это придаст любимую вами долю морского колорита, а? Хотя продиктовано, конечно, в первую очередь соображениями дела. Итак, тренировок не будет — это минус. Но у вас будет точнейший план объекта и полные сведения о его гарнизоне и системах охраны. Это, безусловно, плюс. В конце концов, вы все профессионалы, за исключением Женечки-Джен, — но она самые веселые моменты визита пересидит где-нибудь под елочкой…

— Что там нужно взять?

— Свидетелей. И видеокассеты. Там есть коллекция видеокассет, я это знаю совершенно точно. Запечатлены на кассетах самые пикантные моменты таежных охот — с упором на поданные крупным планом рожи охотничков. Великолепные доказательства, которые вкупе с показаниями некоторых субъектов способны оборвать политическую карьеру не одного мистера Дреймена… В общем, у нас есть несколько часов, чтобы обговорить все детали: суденышко отойдет с темнотой. Что крутите буйной головушкой?

— Я все же профессиональный военный, — сказал Мазур. — И впутываться в такую операцию, по линии другого ведомства, без приказа от вышестоящих… Тем более — эти иностранцы…

— А вы, гражданин, не забыли, что, как бы поделикатнее выразиться, временно померши? И если сунетесь к вышестоящим, вас засунут в камеру, откуда могут вынести ногами вперед?

— Все равно, ситуация настолько сложная…

— Ангел мой, вы себе еще не представляете, насколько она сложная… — сказал Глаголев с волчьей улыбкой. — Я бы, ради экономии времени, попытался сыграть с вами втемную, но так уж сложилось, что, экономя на времени, рискуешь проиграть в эффективности, а то и поставить под удар всю операцию… Чего доброго, и в самом деле будете рваться назад в узилище… Вы, серьезно, до сих пор не поняли, кому обязаны всеми неприятностями? Помните даты? Дезинформация о вашей причастности к выдаче «Меч-рыбы» была прокручена через Эрланген, когда вы еще бегали по тайге. Самарин вам нисколечко не соврал, все так и обстояло: контрразведке аккуратненько сдали Скуле, вывели их на успевшего покинуть страну Ярополова… А это означает, что ваш «паспорт прикрытия» был в сжатые сроки идентифицирован через Питер, ваша личность установлена — и в пожарном порядке проведена компрометация. Вполне возможно, они попросту испугались, решили сгоряча, что сказочки об отпуске — для отвода глаз, что вы заброшены с конкретным заданием, что на них вышли… Потом-то, надо полагать, разобрались, но механизм уже крутился, это их вполне устраивало, и давать заднего хода не собирались. Зачем, если вы все-таки ухитрились выбраться из тайги живым и вас все равно предстояло убирать? А все эти театральные фокусы с похищением и позаимствованными из кинотриллеров пытками, с помощью которых ваших родственничков пытались заставить назвать ваше подлинное имя, — фокусы и есть. Очередная пакость, призванная как можно больше запутать дело.

— Послушайте, — сказал Мазур. — Но это же означает… Это не в возможностях коммерсантов или криминала…

— Ну, вопрос, конечно, дискуссионный — в наши-то дурные времена… Однако в данном конкретном случае вы правы. Ваша пресловутая «Синильга» и шизофреник Прохор — не более чем размалеванный занавес. Не исключаю, в самом начале это и впрямь было частное сафари для земляков и зарубежных друзей — но потом «Синильгу» так набили агентурой, что можно со спокойной совестью говорить о ней, как о филиале «соседей»… Ну да, — сказал он скучным, будничным тоном, — это «соседи», вы в какой-то момент подошли вплотную к разгадке. Совершенно правильно подметили, что они позволили себе некоторую беззаботность, как люди, совершенно не предполагавшие, что на их объекты могут нападать диверсанты извне… Впрочем, трудно винить их за такое легкомыслие. На них и в самом деле никогда практически не нападали, привыкли, что все их боятся и уважают… Подставьте их в уравнение вместо иксов-игреков — и все сойдется… Абсолютно все. Даже обормот Крайко, который остановил киску Катеньку с целью проверить, не передают ли вам записок в судке с котлетою — и, чуть разведя пальчики, уронил туда крохотную, незаметную таблеточку… ну, я вам уже рассказывал, что с вами было бы в результате. При известной ловкости это проделывается незаметно, но Катенька была строжайше проинструктирована и чего-то в этом роде ждала. Приятно сознавать, что я просчитал все правильно, следующий ход, в общем, так и просчитывался — чтобы окончательно все запутать, вас следовало убрать.

— Дело житейское, — усмехнулся Глаголев. — В наших долгих и теплых отношениях с «соседями» факт самый обыденный — мы к ним проводим своих дятлов, они к нам, тут уж как кому повезет… Вы еще не поняли, в чем таится главная пикантность? В самом деле?

— Значит, где-то в штабах все-таки сидит «крот»…

— Господи боже мой! — поморщился Глаголев. — Положительно, я начинаю думать, что судьба свела с идеалистом и романтиком… Нет никаких «кротов». Нет в этой игре никаких иностранных агентов — кроме тех, что сидят через пару комнат отсюда. Есть только две отечественные конторы, которые упоенно преследуют свои интересы. По большому счету «соседям» плевать на успех или провал «Меч-рыбы». Для них гораздо важнее собственные успехи. Вы представляете, что такое — держать в кулаке охотника на людей, нашего милого вице-президента, а в будущем, очень даже вероятно, и президента США? Где-то я их понимаю: перспективы головокружительные… Возможно, при другом раскладе мы бы попытались либо перехватить у них добычу, либо подключиться к игре. Но у меня другой приказ: топить этого сукина сына еще до выборов. Вполне можно успеть. А если даже произойдет накладка и до инаугурации не успеем, ничего страшного. Неделя-другая тут роли не играет, вице-президенты вылетают в отставку, как намыленные, прецеденты известны…

— Лихо… — сказал Мазур.

— Если уж пошел откровенный разговор, идти надо до конца, — произнес Глаголев с той же хищной улыбкой. — У вас нет ни единого шанса соскочить с поезда. Повторяю, вы вляпались в игру, где кое для кого награда простая, но чрезвычайно ценная — жизнь. Дело в том, что операция «Тайга» — как ее назвал какой-то идиот — проводится исключительно армейцами двух стран. Без малейшего участия политиков. Если это выплывет наружу раньше времени — наши заокеанские партнеры получат астрономические сроки там, у себя, а мы, соответственно, здесь. Или, если они не успеют покинуть матушку-Россию, вся компания будет обживать здешнюю зону — потому что с точки зрения законов обеих стран все мы не более чем теплая компания государственных изменников… Мы играем без политиков. Ну их к черту. Бывают ситуации, когда солдаты всегда договорятся… Выгода обоюдная: если все пройдет гладко, наши коллеги по ту сторону океана сохранят за собой кое-какие крайне им необходимые угодья, на которые уже положили глаз друзья мистера Дреймена и всерьез намереваются с его помощью впоследствии отобрать у армии. А мы, со своей стороны, получим трудами подельщиков кое-какие выгоды на переговорах по обычным вооружениям в Европе. Ситуация проста: двое на необитаемом острове, у одного есть спички, у другого — коробка… Не стану врать, что я с вами был полностью откровенен, но не соврал ни разу и главное изложил. Понимаете, почему? — Он замолчал, пытливо глядя на Мазура, потом хохотнул: — Понимаете… Обратной дороги вам нет. Невозможно отказаться и тихонечко уйти. Во-первых, я вас не выпущу. Во-вторых, если и выпущу, очень скоро вас прикончит Крайко. — Он похлопал Мазура по колену. — Ну, а когда вы окажетесь на корабле, смыться оттуда будет и вовсе невозможно, против четверых моих мальчиков не потянете… Как говорится, попала собака в колесо — пищи, но беги. Ну, а после того, как вы возьмете «Заимку», которую вы просто обязаны взять, не будет никакой необходимости за вами надзирать. Потому что единственной вашей защитой от «соседей» станем мы. Ну, как я вас перевербовал, Штирлиц?

— Значит, командир группы — это фикция?

— Отчего же, — сказал Глаголев. — Вы, в конце концов, опытный диверсант, бывали на «Заимке», имеете там парочку личных врагов… Вы остаетесь командиром, пока не сделаете неосторожного шага в сторону. В этом случае, уж не посетуйте, вас мягко и незамедлительно покритикуют, последний раз в вашей жизни… По-моему, условия не столь уж обременительные, а?

— Если бы я мог вам верить…

— Уж простите за пошлую фразу, но нет у вас выбора, — сказал Глаголев. — Или рассчитываете на здравый смысл Лаврика? Увы, придется положиться на мое слово. Мы не предатели. И янки — тоже. Все так и обстоит — армейцы двух стран решили поправить кое-какие несообразности политической жизни, ко взаимной выгоде. Есть и личные мотивы, понятно. Открою вам один секрет: мы с Кацубой — малость проштрафившиеся. Оказались во глубине сибирских руд, словно в почетной ссылке. А я вдобавок уже здесь лопухнулся самым позорным образом. Сумел поправить дело, но все равно пятно осталось… Для нас это — шанс с большой буквы. Для вас — тем более. В игре задействованы не только сухопутные «большие звезды», но и флотские. Вернетесь героем — героем и будете. Победа все спишет. Попадетесь «соседям» — шлепнут на месте, пожалуй, не доведут до трибунала ни вас, ни всех остальных…

— А там есть кассеты? — тусклым голосом спросил Мазур, глядя в пол.

— Есть. Я не зря отправляю вас в такой спешке. Сегодня утречком мы взяли человека, приехавшего в Шантарск с «Заимки». И поговорили по душам. Там хранится еще один комплект видеоархива. Они, как вы совершенно справедливо подметили, все еще не допускают мысли, что на них могут напасть, притихли с окончанием охотничьего сезона, сделали генеральную уборочку, отпустили по домам часть персонала, всяких там кухонных мужиков и баб, но ликвидировать объект никто не собирается. Так вот, его не будут искать суток двое. Потом, конечно, забеспокоятся, а очень скоро — всполошатся. Меня пока не подозревают, но не стоит благодушествовать… В общем, у вас — двое суток. Я, пока вы валялись в беспамятстве, имел дипломатичную беседу с Лавриком. Он считает, что ваша столь внезапная смерть от инфаркта на территории базы — не вполне то, что подходит для данной ситуации. И потому я без труда его убедил: гораздо лучше будет, если вы все же выкарабкаетесь трудами реаниматоров, но по дороге на аэродром попадете в аварию. — Он вскользь глянул на часы. — И часика через два вы в нее попадете. Я вам гарантирую красиво пылающую на обочине машину и штучки три обожженных до полной неузнаваемости трупов — в моргах, куда свозят бомжей, этого бесхозного добра… Смею думать, «соседей» это окончательно запутает — то есть они решат, что все концы убраны и дело закончено…

Мазур посмотрел ему в глаза:

— А где гарантии, что я все же воскресну?

— Как дите малое, честное слово, — усмехнулся Глаголев. — Какие, к черту, гарантии? На бумажке, что ли, написать: «Обязуюсь не отрывать каперангу Мазуру умную головушку, в чем и подписуюсь?» Гарантии у вас простые — каста. Вы морской житель, а я сухопутный, но мы все же оба — армия. Армия, которая играет против своего старого конкурента, отнюдь не впервые в истории, кстати… И верить приходится не мне, многогрешному, а, я бы выразился, типичному представителю вашей же касты… Это уже на подсознательном уровне — собаки всегда объединяются против кошки, не требуя друг у друга гарантий.

— А волки сплошь и рядом рвут друг друга.

— У нас мало времени, чтобы играть в слова…

— Ну, а если я все же предпочту красиво погибнуть? От полной безысходности и невозможности разобраться, где тут истина?

— Хотя бы, предположим, я пройду через ваших мальчиков…

Мазур неотрывно следил за сидевшим напротив генералом, прекрасно понимая, что перед ним не старпер, прячущийся за спинами подчиненных, — верзила с холодными варяжскими глазами был противником нешуточным. Однако Глаголев, на вид по крайней мере, казался расслабленным. И не похоже было, чтобы реплика Мазура его привела хоть в малейшее замешательство.

После долгого молчания Глаголев искренне рассмеялся:

— Глупости. Я же знаком с вашим досье — насколько удалось влезть. Блестящие морские офицеры государя императора, штатские генералы путейского ведомства, гонор и гербы, анненские кортики, дуэли на пленэре… Вы счастливец, я-то сам из мужиков, совершенно нечем похвастаться, не говоря уж о генеалогических изысках. Так вот, сударь мой, на мое счастье, вы принадлежите к тем редким экземплярам, которые всерьез озабочены восстановлением порушенной чести. Ну не станете вы нырять в небытие, оставляя пятно на фамилии… Это прекрасные побудительные мотивы: чувство чести и чувство мести. А с местью в данном случае все обстоит просто прекрасно: на «Заимке» вас ждет парочка типов, с которыми вы посчитаетесь, визжа и суча ножонками от оргазма. Это меня привлекает… Ну, кончим болтовню и поговорим о деле?

— Хорошо, — сказал Мазур. — Если уж говорить о деле… Вся эта хитроумная затея с уловлением в сети будущего президента — государственная операция или самодеятельность каких-то больших бонз, озабоченных в первую очередь своим карманом?

Почти без промедления Глаголев сказал:

— Неглупо… Ладно, обратной дороги у вас все равно нет. Мысль верная. Есть бонзы, которым при успехе дела, как легко догадаться, в карманы потечет золотая река, какой еще свет не видел. Что вашу задачу лишь усложняет. Попади вы в плен к конкурирующей государственной конторе, у вас был бы зыбкий шанс — а при данном раскладе нет ни единого. Даже как у боевого пса — у игроков такого уровня своих бультерьеров хватает, сто раз проверенных, так что никто не станет вас перевербовывать.

— А отсюда вытекает, что взять «Заимку» — еще не самая сложная задача, а? — спросил Мазур. — Главное будет — смыться с нахапанным.

— В яблочко, — сказал Глаголев. — Я иллюзий не питаю: ежели база профильтрована моими людьми, ежели в стане «соседей» у нас есть засланные казачки — по теории вероятности возле меня просто не может не оказаться ихних Штирлицев. Поэтому главные сложности нагромождены как раз вокруг отхода…

Глава девятая
Если довериться солдатам…

Немногим приходилось лицезреть со стороны место собственной гибели, оставаясь при этом во плоти и крови, а не в виде пресловутого астрального тела, порхающего вопреки законам природы невидимо и неслышимо для смертных.

Мазур этой сомнительной чести удостоился, сидя в кабине «газели». Вообще-то к Шантаре можно было проехать несколькими маршрутами, но Кацуба, определенно с умыслом, покатил в сгущавшихся сумерках мимо мясокомбината на окраине города — и, не притормаживая, предупредил:

— Будет поворот, смотри внимательнее. Справа ты и упокоился. Поворот коварный, там частенько бьются, так что подозрений никаких…

Было еще достаточно светло, чтобы рассмотреть далеко под откосом валявшийся на боку фургончик «скорой помощи» — мятый, словно попавшая под гусеницу трактора консервная банка, черный, выгоревший. Зеленый склон откоса пропахан широкой бороздой, на дороге уже ни зевак, ни милицейских машин.

— Хорошо летела, — сказал Кацуба. — Что твой Икарушка с небес. Ты не переживай, случается и похуже. Есть один тихий городок южнее Панамского канала, где куча народу до сих пор свято верит, что я в конюшне сгорел, лошадки меня, понимаешь, с испугу затоптали, когда выводить пытался. Конь — животное умное, а вот поди ж ты, из горящей конюшни его нипочем не вытащишь, упирается всеми четырьмя… — ухмыльнулся он. — И могу побиться об заклад, что одна милая вдовушка до сих пор ставит свечки за упокой, от этого и жить легче…

Он свернул возле серого здания речного вокзала сталинской постройки и покатил в конец набережной, к небольшому белому теплоходу, бросив мимоходом:

— Прикрытие довольно надежное. Речники сейчас в параличе и трансе, у них эти кораблики нанимают кому не лень — главным образом богатенький народ для веселых пикников. Так что встретить их можно на реке где угодно. Команда, правда, наша, сам понимаешь, так оно надежнее как-то…

— Или наоборот, — сказал Мазур.

Кацуба покосился на него:

— Соображаешь… Только от утечки все равно не уберечься — слишком много народу задействовано, как ни сужай круг.

Мазур кивнул на бродивших по набережной людей, мимо которых они медленно проезжали:

— А это ничего, что нас так мало?

— Да ну, обычное дело, — сказал Кацуба. — Вполне приличное количество для пикничка. Намедни какой-то новорус «Достоевского» фрахтовал — и загрузился на него лишь со своей телкой и парой охранников. А «Достоевский» вашего корыта раза в три поболе.

Микроавтобус остановился у трапа. Пожалуй, в одетой модно и небедно компании, устремившейся на теплоход, и впрямь трудно было заподозрить спецгруппу — Глаголев озаботился снабдить их яркими сумками, парочкой магнитофонов и целым штабелем прозрачных упаковок с пивными банками, каковую поклажу все и тащили с бодро-нетерпеливым видом людей, жаждущих поскорее развлечься после то ли праведных, то ли неправедных трудов. То, что на всю компанию приходилась одна-единственная дама, тоже вряд ли кого-то удивит — можно подыскать массу разнообразных объяснений.

Мазур собрался вылезти следом за всеми, но Кацуба придержал его за локоть:

— Погоди-ка. — Подождал, пока все скроются, понизил голос, хотя остерегаться было уже вроде бы и некого: — Есть одна хитрая деталька. Глагол — человек недоверчивый. И, когда вся эта импортная компания уходила в столовую подкрепиться, он посылал ребят проверить апартаменты. Любопытная штука обнаружилась. Там, куда поселили мужиков, моментально прописались «клопики», весьма современные. Ну, мы не стали их снимать с шумом и помпой, а попросту разместили в номере поблизости техника с кучей хитрых детекторов… В общем, выяснилось, что эта гладкая кошка вовсю подслушивает своих, регулярно и старательно. Хотя подслушивать, сразу скажу, было и нечего — ну, мы ж параллельно слушали тоже, сам понимаешь. И делали выводы. Если подвести итоги, получается следующее: у кисы есть весьма компактная аппаратура нескольких разновидностей, которую она таскает с собой постоянно. Сразу по размещении с той самой нашей фазенды, на которой ты с ними познакомился, пришел кодированный радиосигнал, продолжительностью в шесть секунд. То ли в городе у нее есть нелегальная подстраховка, то ли сигнал пошел на какой-нибудь спутник — их сейчас столько развелось… Видимо, докладывала что-то типа того, что прибыла благополучно, и все пока идет по плану. Не можем же мы ее обыскивать, игра идет на всем возможном доверии, да и попали они к нам, минуя таможню, черта можно было в лифчике протащить… В общем, первое — у нее есть связь, второе — она своих мальчиков ретиво и усердно подслушивает.

— А вас не пыталась? — спросил Мазур.

— Нет, — тут же серьезно ответил Кацуба. — Проверяли. Ты эти детали учитывай…

Подумав, Мазур сказал задумчиво:

— Вообще-то — самое обычное поведение. На ее месте и в ее положении. Прокуроры везде одинаковы. Или у вас насчет нее есть сомнения?

— Никаких пока. Вроде бы та, за кого себя выдает. Просто ты за ней приглядывай. Вряд ли они рискнут смыться с добычей единолично, не та ситуация… Ты как профессионал рискнул бы на их месте вести свою игру, сидя где-нибудь в географическом центре США? Смываться, обманув хозяев?

— Вряд ли, — заключил Мазур.

— То-то. Здесь весь интерес — в будущей совместной игре, доверие, если можно так выразиться, подневольное. Но все равно — поглядывай. Кстати, она и пушечку притащила с собой, в отличие от мужиков. Мы к ней под юбку не лазили, но по всем приметам вроде бы стандартный кольтовский «Лоумен»… — Он со вздохом хлопнул Мазура по колену. — Ну, давай, что ли… Аста маньяна! [8]

…Обуревавшие Мазура чувства являли собой нечто среднее меж противным ощущением камешка в ботинке и неудачными попытками вспомнить улетучившийся сон. Клубок противоречий — вот и вся недолга. С одной стороны, ему даже в лучшие времена не доводилось возглавлять группу, прямо-таки увешанную от ушей до каблуков самой заковыристо-компактной электроникой, суперсовременными штурмовыми ножами, чрезвычайно удобными в скоротечных схватках хеклер-коховскими трещотками «МП-5-А-3», глушителями ко всему огнестрельному и прочими плодами больной фантазии секретных конструкторов. Обычно он привык обходиться более спартанским прожиточным минимумом, что не означало, будто пользоваться всем этим не умел. Да и сам штурм глаголевские ребятки, надо отдать им должное, расписали идеально, Мазур как профессионал поневоле снимал перед ними несуществующую шляпу. Наконец, за вычетом аппетитной прокурорской помощницы, все поголовно были великолепными компаньонами для предстоящей забавы, лучших и не подберешь.

С другой стороны, он чувствовал вполне понятный легонький раздрай в мыслях и чувствах, пусть и имевший мало общего с внутренним сопротивлением. Очень уж привык, что сосавшие сейчас пивко в кают-компании импортные ребятки всегда находятся по другую сторону, и их надлежит если не резать, то, по крайней мере, опасаться, не поворачиваясь спиной и не приближаясь на дистанцию выстрела или броска ножа. А от того, что работать с ними на пару приходилось не в дальних экзотических странах, а в родных, почитай, местах, и вовсе нереальными казались окружающие пейзажи.

Правда, и они испытывали некую внутреннюю зажатость, конечно, обуреваемые теми же мыслями. Это политики с обеих сторон за последние десять лет привыкли лобызать друг друга взасос и оказывать друг другу мелкие услуги в обмен на крупные чеки — военным перестроиться было чуточку труднее. Оставалось надеяться на профессионализм, вбитый в гены. И на удачу, естественно.

Будь у него в запасе несколько суток, все прошло бы полегче: хватило бы времени притереться и, чем черт не шутит, вспомнить прошлую жизнь, где непременно отыскались бы общие, заочные знакомые. С присущим профессионалам цинизмом, чего доброго, и чуть сентиментально обсудить иные минувшие операции вроде «Торнадо» или рейда на Эль-Бахлак. В конце-то концов, они не по природной извращенности тыкали друг в друга ножичками на глубине — политики послали, Родина велела, как просто быть ни в чем не виноватым, солдатом, солдатом…

Да только времени не было. Без всяких реверансов оказались за столом, во главе которого восседал Глаголев, за точнейшими картами. Ледок помаленьку и растаял. Зато теперь Мазур пару раз перехватывал взгляд майора Прагина, глаголевского личарды, выполнявшего при Мазуре благородную роль галерного надсмотрщика, в общем, спокойный такой взгляд, вовсе даже не людоедский, но, что характерно, исполненный несуетливой готовности располосовать глотку от уха до уха в случае производственной необходимости… Майор был низенький, жилистый, с незамысловатым лицом пьющего комбайнера из захолустного колхоза — следовательно, как подсказывал Мазуру опыт, не в пример опаснее, нежели верзила с накачанными до всех мыслимых пределов мышцами. Интересно, он тоже из проштрафившихся в неведомых миру переделках?

Теплоход, хоть и невеличка, все же для такой компании был словно шварценеггеровский пиджак, напяленный на лилипута. Со всеми удобствами можно было разместить человек сорок. И потому Мазур — да и остальные тоже — чувствовали себя здесь чуточку неловко. И держались вместе: молчаливые янкесы, молчаливые глаголевские спецназовцы, вовсе уж немногословный майор Прагин и красотка Джен, нервничавшая вполне явственно, — так, что, вопреки слухам о помешавшихся на здоровом образе жизни американцах, истребляла сигареты в диком количестве. Что лишний раз доказывало: под любыми широтами прокурорские нервы искрят, как поизносившаяся электропроводка…

Команда держалась так, словно ее и не было, и теплоходик под лирическим названием «Жемчужина» плывет самостоятельно, этаким Летучим Голландцем сибирских широт. Разве что время от времени появлялся бравый субъект в форменной фуражке речника и на ухо докладывал что-то Прагину. Судя по некоторым признакам, это были стандартные рапорты на предмет того, что все пока идет благополучно.

Когда Прагин объявил, что пора и на боковую, Мазур рискнул ослушаться — недолго думая, направился на палубу следом за Дженнифер, отправившейся подышать на сон грядущий свежим воздухом. А может, и не дышать — баловаться со своими неизвестными аппаратами. Подглядывать за женщиной офицеру как-то неприлично — но, во-первых, есть прямой приказ, во-вторых, вряд ли она будет заниматься на палубе какими-то интимными женскими делами вроде переодевания колготок. А в-третьих, было скучно, и спать нисколечко не хотелось.

Майор перехватил его у самой двери, с ленивой бдительностью поинтересовался:

Мазур не собирался с ним цапаться из-за пустяков, гонора ради, — но и на цыпочках маршировать перед надсмотрщиком не стоило. Довольно нейтральным тоном ответил:

— Мне, знаете ли, поручено кое за кем приглядывать в любое время дня и ночи…

Видимо, о его благородной миссии Прагин был осведомлен — кивнул и посторонился. Мазур не спеша прошел на корму, где и обнаружил искомое: Джен стояла у высоких перил, и не похоже, чтобы баловалась с миниатюрной аппаратурой: ладони на перилах, поза спокойная. Под тесными джинсами много не спрячешь — зато под мешковатой курткой может скрываться все что угодно, вряд ли она оставит свои причиндалы в каюте, коли уж и своих подслушивает, пренебрегая чужими…

Без особых колебаний он подошел, остановился рядом и, как сущий джентльмен, негромко кашлянул. Девушка резко обернулась:

— Простите? — галантно осведомился Мазур.

Она сказала спокойнее, чуть сердито:

— Ваш генерал-супермен уже пытался залезть мне под юбку. С соблюдением всех светских приличий, правда…

— Да что вы говорите? — изумился Мазур. — Когда я с ним общался, он себе ничего похожего не позволял… Может, он решил, что у вас под юбкой шпионский агрегат подвешен? Профессия у него такая.

Ага! Ручаться можно, хотела потянуться к чему-то, скрытому под курткой, но в последний миг опомнилась. Пожала плечами:

— Насколько я могу судить, профессиональными интересами там и не пахло. Обычное мужское хамство.

— Слава богу, хоть не русское, — сказал Мазур. — Потому что у меня есть стойкое убеждение, что и американский генерал не отказался бы от кое-каких действий, связанных с вашей юбкой…

— А это обязательно? Приставать?

— Помилуйте, — сказал Мазур. — Просто нам с вами нужно побыстрее установить тесные рабочие отношения. Я старший группы, а вы представляете закон… правда, в условиях, когда не работают все и всяческие законы, но какая разница?

— И как вы себе представляете тесные рабочие отношения?

Следовало признать, что девчонка его срезала. Мазур не без смущения переступил с ноги на ногу:

— Действительно, как-то сразу даже и не представишь… Но все равно, следует как-то перейти на менее чопорные отношения. Только не подозревайте меня в эротическом беспокойстве…

— Загадочная русская душа? — бросила она насмешливо.

— А что? — сказал Мазур. — Мы люди простые, патриархальные…

— И потому нам следует немедленно выпить водки, закусив ее икрой?

— Хотите верьте, хотите нет, — сказал Мазур. — В жизни не закусывал водку икрой, плохо представляю себе этот процесс…

— Пожалуй, — согласилась она, на сей раз без насмешки. — У вас безукоризненный английский, я бы скорее вас приняла за долго жившего в Австралии англичанина или американца-южанина…

Совпадение это или нет? Очень уж странное попадание в десятку. В свое время Мазуру ставили именно такой акцент: чтобы даже особо дошлые люди могли его принять за долго жившего среди кенгуру и бумерангов уроженца Альбиона или парня, родившегося южнее линии Мейзон-Диксон. Помогает в иных командировках. Именно так: чтобы собеседник поломал голову — то ли англичанин, то ли американ-южанин. А девочка с первого выстрела… Странно. Неужели помощников прокуроров у них учат разбираться в подобных лингвистических тонкостях? Кажется, понятно, что Глаголев имел в виду. Но, с другой стороны, будь она подставочкой ЦРУ или иной веселой конторы, неужели столь легкомысленно проговорилась бы, показав ненужные в ее профессии знания?

— У нас английскому не так уж плохо учат, — сказал он в конце концов, чтобы не затягивать паузу. — Слышали, быть может?

— У вас? — Она явственно подчеркнула, что под этим словечком имеет в виду нечто конкретное, а не Россию вообще. — Ну да, наши парни, что со мной прилетели, тоже болтают по-русски так, что их можно принять за здешних…

— Ну, я себя и не выдаю за помощника прокурора, — сказал Мазур.

— А я, по-вашему, выдаю?

— Нет, я просто хотел сказать, что не стараюсь прикинуться мирным обывателем, вам же обо мне должны были чуточку рассказать.

— Ага. — Она помолчала. — Интересно, сколько американцев вы убили?

— А вы спросите как-нибудь у прилетевших с вами мальчиков, сколько они убили русских, — сказал Мазур спокойно, ничуть не задираясь. — Ведь определенно случалось…

— Я понимаю, — сказала она не без строптивости. — И можете на меня положиться во всем, что касается дисциплины. Но это еще не значит, что эта командировочка мне нравится…

— Вот совпадение, мне тоже.

— Это ведь не в Америке придумали — охотиться на людей, словно на оленей…

— Джен, вы забыли одну крохотную детальку, — сказал Мазур. — Но весьма многозначительную. Придумали-то наши доморощенные Эдисоны, зато мы с вами вынуждены таскаться по диким лесам как раз из-за ваших соотечественников… Которые, узнав про здешнее сафари, о правах человека отчего-то не кричали… Ну что, боевая ничья?

— Пожалуй, — сказала она, подумав. — А вы — коммунист?

— Бывший член партии, — сказал Мазур, сплюнув за борт. — Давайте не будем углубляться в теоретические дебри? Вам все равно не понять… Нельзя было заниматься кое-какими делами, не записавшись в партию, — как у вас невозможно остаться в славных рядах ЦРУ, будучи голубым или наркоманом…

— Но вы не против демократических реформ в России?

— Вы прелесть, — сказал Мазур. — Я вами очарован. Можно, я возьму вас за руку?

— Я серьезно спрашиваю.

— Я всегда был сторонником западного мира, — сказал Мазур доверительно. — Я просто мечтаю покинуть эту империю зла. Вывезите меня отсюда в чемодане, ладно? Или выходите за меня замуж, чтобы потом воссоединить семью… Выразить невозможно, как я жажду припасть к стопам мраморного Авраама Линкольна, облобызать их с радостным воплем…

Она совершенно серьезно ответила:

— Но у вас сейчас демократия, зачем же бежать в США?

«Очаровательный ребенок, — подумал Мазур. — Такой живой, милый, непосредственный…»

— Там, куда мы плывем, демократией что-то не пахнет, — сказал он хмуро. — А вот при коммунистах такого безобразия не было.

— Ладно, оставим теорию, — сказал Мазур. — Подумайте лучше, как нам с вами повезло. В прошлые времена, будь мы героями шпионского романа, у нас было бы только два варианта будущего. Смотря где роман написан. Если у нас, вы в конце концов пленились бы идеями коммунизма и остались бы здесь строить социализм из материала заказчика. Если у вас, я непременно прозрел бы, осознал преступную суть коммунистического режима и упорхнул бы следом за вами в Штаты, где стал бы уличным проповедником или продавцом мороженого… Слава богу, мы от этих штампов избавлены, вам не кажется? — фыркнул он. — Впрочем, в обоих вариантах не исключалась бы эротическая сцена с нашим участием: в нашем романе изображенная предельно пуритански, с отеческим поцелуем в лобик, в вашем — гораздо более раскованная… Нет?

Она наконец засмеялась:

— Нет, вы и правда на русского совершенно не похожи…

— А вы их много видели? То-то…

Ночь стояла лунная, хоть иголки собирай. Они оставили Шантарск далеко позади, давно уже потянулись дикие места, бравшие начало, в общем, не так уж далеко от города, если плыть или ехать на север, — ив чистом небе висела огромная, пухлая, ярко-желтая луна, освещая тайгу так, что четко выделялось каждое дерево, а звезд высыпало и вовсе неисчислимо. Будь на сердце поспокойнее, можно блаженно любоваться ночной красой, исподтишка пытаясь залучить в ладонь тонкие девичьи пальчики…

— Ужасно не хочется сбиваться с романтической ноты, — сказал Мазур, — но для нашей экспедиции такая погода хуже личного врага. Я бы предпочел самый поганый дождь с туманом, обычно в это время года дожди льют, как из ведра. Такое уж у нас везение… Вообще места, наверное, непривычные, а?

— Да нет, — отозвалась она чуть погрустневшим голосом (видимо, тоже вернулась на грешную землю). — Я из Мичигана, там хватает похожих мест, только река у вас пошире…

— То-то и заверяете, что умеете ходить по лесу? А я думал, странствовали в скаутах.

— У нас далеко не везде есть скауты. Теперь вы впадаете в штампы…

— Что делать, — пожал плечами Мазур. — Непременно хотите идти к объекту?

— Это моя обязанность, — сказала она сухо.

«Может, так оно и есть, — подумал Мазур. — А может, просто девочке страшновато оставаться одной на русском пароходе, где полно загадочных бывших коммунистов. По-человечески понятно. Ладно, посадим под елку на опушке, как того зайку из детской песенки, пересидит веселье. А если провалимся — всем и так кранты, от вертолета той марки, что приютился на «Заимке», теплоходу не уйти… От любого другого, впрочем, тоже. От реки до «Заимки» всего километров десять, как выяснилось, просто вертолет тогда описал широкую дугу, предосторожности ради…»

— Вам не кажется, что за нами кто-то летит? — спросила она внезапно.

Мазур старательно прислушался. Шум двигателей теплохода совсем не слышен, чуть заметно шумит рассекаемая форштевнем вода, но с неба никаких звуков вроде бы не доносится.

— Может, и послышалось, — сказала она торопливо. — Но однажды так явственно слышался шум в небе, то ли самолет, то ли вертолет, не разобрала. Далеко позади. И вроде бы красный огонек перемещался. Очень высоко. Тут проходят трассы?

— Конечно, — сказал Мазур. — Может, рейсовый и видели. Хотя я к майору все-таки схожу, пусть поставит кого-нибудь до утра на корме, чтобы смотрел и слушал…

— Неловко как-то, решат, что подняла панику… Показалось, скорее всего.

— Ничего, — сказал Мазур. — В таких делах лучше перебрать, чем проглядеть…

Они еще минут пятнадцать простояли у перил, перебрасываясь редкими фразами, но подозрительных звуков в небе так и не услышали, а подозрительных огней не усмотрели. Взглянув на часы, Мазур махнул рукой:

— Ну все, со спокойной совестью можно покидать пост. Или хотите помедитировать в одиночестве?

— Да нет, какие медитации?

Пожалуй, и впрямь не походило, чтобы она все это время так уж тяготилась его присутствием. При современном развитии спецтехники баловаться с миниатюрной рацией можно и в каюте… Даже не обязательно вывешивать антенну в иллюминатор.

— Тогда пойдемте спать? — спросил Мазур. И поторопился добавить: — Каждый в свою сторону, конечно…

Глава десятая
Профессионалы

Четверых Мазур оставил возле двух изб, где высоко вздымалась радиоантенна, а неподалеку все еще обитал в яме гнуснопрославленный медведь-людоед, — то ли он почуял идущих, то ли просто бдил по ночному времени, слышно было, как порыкивает и дерет когтями бетонные стены.

Остальные шестеро бесшумной вереницей скользнули дальше, по обочине узкой тропинки, держась возле крайних деревьев, так, чтобы луна осталась слева, и тени идущих слились со сплошной стеной леса, скользили по стволам, изламываясь. Мазур назад не оглянулся ни разу — четверых с майором во главе хватит за глаза. Если пленный не соврал, там только двое, а если и соврал, во что, вспоминая глаголевских орлов, плохо верится, все пройдет точно так же…

Он двигался последним, критически наблюдая за неузнаваемой в покрытом «лохматками» комбинезоне помощницей прокурора. Правда, поневоле приходилось признать, что пока что никаких хлопот она не доставляла и не давала поводов для критики. Шла довольно тихо, не наступая на частенько попадавшиеся сухие ветки, — быть может, и не врала насчет безмятежного детства, проведенного близ мичиганских лесов. Впрочем, спотыкаться и сослепу ломиться сквозь кусты было бы мудрено: луна светила, словно спятивший прожектор, так, что злость брала, тени казались аккуратно вырезанными из черной фотобумаги, все вокруг напоминало старинную гравюру без малейших переходов-полутонов между черным и белым, желтый круг, покрытый темными пятнами сухих морей, пробуждал в крови, честное слово, древнее желание выть долго и протяжно, захлебываясь звериным ликованием. В диком несоответствии с моментом Мазур отчего-то вспомнил, как капитан-лейтенант Рудницкий, хлебнувший в операции «Оркан» столько, что хватило бы на четверых, сошел с ума и зациклился на одном-единственном страхе: панически боялся, что на ровном месте, средь бела дня, вдруг провалится в далекое прошлое, и это неимоверно обострялось как раз в лунные ночи, как ни завешивали окна в палате, как ни подбирали палату так, чтобы лунный свет в нее не проникал, бедолага неведомым шестым чувством угадывал наступавшее полнолуние — и начиналось…

Позади, несомненно, уже расставались с жизнью радист и его напарник, согласно здешнему штатному расписанию обитавшие по соседству с медведем. Уже на берегу, сразу после того, как они оттащили в тайгу черные резиновые лодки, майор Прагин вполне будничным тоном сообщил Мазуру, что наверху мудро порешили свидетелей, за исключением языков, не оставлять. Шутник со страстью к каламбурам мог бы заметить, что свидетелей решили порешить. У Мазура эта новость не вызвала ни внутреннего сопротивления, ни приступов гуманизма — всех мало-мальски непричастных обитателей отсюда уже убрали, остались откровенные холуи, хоть краешком, да замешанные в охотничьих играх, сами выбирали судьбу, нечего о них и плакать…

Шагавший впереди поднял руку, и вереница враз застыла на месте. Мазур рысцой выдвинулся в авангард. Тяжело болтавшийся на шее ночной бинокль не понадобился — впереди, на огромной прогалине, чуть призрачно белело длинное строение из рифленых листов оцинкованного железа, крайне напоминавшее коробку из-под обуви. Два окна, обращенные к опушке, где стоял Мазур, были темными. Поблизости красовался самый прозаический деревянный сортир, сработанный, правда, аккуратно, из тесаных досок, — а подальше темной обтекаемой глыбой стоял вертолет с обвисшими лопастями, со знакомым номером. Посадочная площадка, выложенная дырчатыми железными листами, вполне могла вместить еще парочку таких же. У самых деревьев на противоположной стороне прогалины — огромный резервуар с различимыми даже отсюда красными буквами ОГНЕОПАСНО. Все оборудовано по-хозяйски, с расчетом на долгую и спокойную жизнь. У входа в домик на гнутом кронштейне горит яркая лампа, свечей на двести пятьдесят, — ну да, в избе рядом с радиостанцией работает дизель, кабели проложены под землей, все удобства…

Мазур все-таки поднял к глазам бинокль, разглядывая большую конуру, куда уходила толстая цепь, — собачка безмятежно дрыхла. Послюнил безымянный палец, оттопырил его, повернул вправо-влево. Слабенький ветерок, едва заметное колыхание воздуха все же присутствовало, — но, облегчая задачу, ночной зефир струился от домика к засевшим на опушке диверсантам.

Все было расписано заранее, как по нотам. Но Мазур, памятуя, что повторенье — мать ученья, придвинулся к Джен, показал ей на усыпанную сухими иглами землю под ближайшей сосной, погрозил пальцем. В серебряном лунном сиянии ее лицо было совсем юным и азартным. Без даль нейших понукании опустилась на землю, села, обхватив руками колени, положив рядом кургузенький короткоствольный револьвер. Кивнув на него, Мазур погрозил уже кулаком. Она заверила размашистыми жестами, что все прекрасно понимает и в ковбоев играть не будет. Для вящего душевного спокойствия револьвер следовало бы отобрать вовсе, но Мазур опасался, что девчонка начнет барахтаться — страшновато ей в компании бывших членов КПСС, понимаете ли…

Как заправский дирижер, Мазур принялся управлять своей командой. Указательным пальцем ткнул в грудь одного из «красных беретов», показал на вертолет — мало ли что, вдруг кто-то в нем устроился на ночлег… Приложил к голове ладони, сделав из двух пальцев каждой руки подобие ушей, вручил одному из глаголевских орлов пластиковый пакетик, кивнул на конуру. Вряд ли здешних собачек обучали не подбирать с земли жратву — не было такой нужды. Можно, конечно, упокоить и из бесшумки — но палить придется наугад, может завизжать…

Еще несколько скупых жестов — и роли распределены получше, чем в Большом театре. По телу в одно неуловимое мгновение пробежал привычный, неописуемый словами холодок — ощущение последней секунды перед ударом, когда остановиться уже нельзя, как нельзя задержать рушащуюся на берег волну прибоя, когда закончились все расчеты и начался б о й… А бой бывает самым разным, вовсе не обязательно шумным.

Тот, кому поручили собаку, бесшумно перемещался, перебегая от дерева к дереву. Оказавшись напротив конуры, метрах в тридцати, развернул пакетик и положил кусок мяса в широкую черную резинку большой металлической рогатки. Опустился на одно колено, оттянув резинку до предела. Отпустил.

Над прогалиной мелькнула словно бы смазанная полоса — кусок мяса, для пущей привлекательности аромата пропитанный вкусовой добавкой (и кое-чем не столь приятным), влетел прямо в широкое полукруглое отверстие будки. Явственно слышно было, как потревоженный пес, звякнув цепью, вскочил, рыкнул спросонья. Несколько секунд тишины — и он показался из будки, лег башкой наружу, зажав между передними лапами нежданный подарок, обнюхал. И в три глотка разделался с коварным угощением.

Отрава подействовала почти сразу же. Послышался короткий придушенный визг, и пес, чуть подавшись наружу, свалился на бок, немного подергался, застыл. Следовало бы его пожалеть, чуть ли не единственного здесь, кто ни в чем не виноват, но не было времени на лирику. Понаблюдав и убедившись, что глаголевская фармакология сбоев не дает, Мазур дал отмашку ладонью.

Все происходило в совершеннейшей тишине. Фигуры в лохматых комбинезонах с разных сторон короткими продуманными зигзагами кинулись к домику, держась так, чтобы их не видно было из окон. Кроме одной, быстро приближавшейся к вертолету. Еще несколько секунд — и двое заняли позиции у боковых стен, а Мазур, одним прыжком преодолев круг света у крылечка, встал вплотную к двери. Двумя пальцами левой руки попробовал ручку. Когда она послушно подалась, осторожненько потянул дверь на себя. Отошла, самую чуточку. Ага, крючок, и не более того…

Просунул в щель лезвие ножа — зазубренным обушком вверх. В две секунды приподнял крючок, аккуратненько опустил его, чтобы не звякнул. Потянул дверь так осторожно, словно вывинчивал взрыватель мины, стоя на полусогнутых, готовый в любой момент в прыжке уйти в сторону. Возле самого его уха замаячила широкая черная трубка глушителя — напарник подстраховывал.

Тишина. Из распахнутой двери пахнуло устоявшимся теплом жилища: несвежие постели, тушенка, лук, оружейная смазка… На цыпочках Мазур скользнул внутрь, быстро и бесшумно перемещаясь по методу ниндзя — подошва ставится за подошву, при сноровке словно на роликовых коньках катишься…

Судя по жизнерадостному храпу, все трое обреченных дрыхли здоровым сном, и это походило на казарму в том далеком городке с заковыристым названием, но там Мазур не испытывал ничего, кроме инстинктивного стремления сделать работу хорошо, а здесь в висках горячо, блаженно пульсировало предвкушение мести… Он переместился вдоль стены, все еще сжимая в руке нож, не прикоснувшись к висевшему за спиной автомату. Поднял указательный палец — и в окно за его спиной ударил луч мощного фонарика, а в руке тенью скользившего за ним напарника вспыхнул второй.

Нервы у спящих оказались вовсе уж железными — заворочались, не открывая глаз, переваливаясь на животы, но Мазуру хватило времени, чтобы опознать в крайнем слева (две койки из пяти пустовали) «капитана» Толика, командовавшего ряжеными солдатами, захватившими Мазура с Ольгой на берегу.

Условный жест напарнику — и автомат того дважды плюнул негромкими щелчками, тускло-желтыми язычками огня. Два тела дернулись на постелях, замерли, конвульсивно подергивая ногами в угасающем ритме. Теперь можно было и позволить себе пару секунд, не более, чисто личного времени…

Видимо, некий инстинкт вырвал «капитана» из сна. Он ошалело взметнулся, щуря глаза, вслепую нашаривая прислоненный к стене рядом с койкой автомат. Дав ему пожить еще секунду, Мазур метнулся вперед, окруженный ореолом от бьющего прямо в спину яркого луча — и всадил нож по самую рукоять, прямехонько под ребро. Он был из тех, кому прекрасно знакомо ощущение отлетающей души, передающееся через руку с ножом, как удар тока, — когда убитого тобою навсегда покидает жизнь, и на миг перед убийцей словно распахивается в иной мир окружающая реальность… Словами это не передашь, как ни старайся. То ли ангелом смерти сам себе кажешься, то ли ощущаешь прикосновение безумия…

Все. Нету больше у обитателей «Заимки» ни радиосвязи с Большой Землей, ни вертолета. По рации, согласно заранее отданному приказу, ласково пройдутся первым попавшимся гаечным ключом либо просто прикладом автомата, следовало бы заодно изуродовать приборы в кабине вертолета, но это будет совершенно излишний вандализм, поскольку вертолетчик — вот он, коченеет себе…

…Освещенный полной луной сказочный городок был по-прежнему прекрасен — чудо, возникшее словно бы по мановению волшебной палочки, кусочек Древней Руси, неведомой силой перенесенный в чащобу. В серебристом лунном свете тускло сияли позолоченные двуглавые орлы на шпилях теремов и восьмиконечный раскольничий крест над церквушкой, загадочно посверкивают многоцветные витражи, длиннющая тень от башни протянулась по всей прогалине, упираясь в ближайшую сопку. Даже знакомый флаг висит над воротами, обмякнув в безветренном воздухе. Мазур покосился на замершую рядом Джен — еще немного, и совершенно по-детски разинет рот, вряд ли она ожидала, что поганое логово охотников за людьми смотрится со стороны так чарующе…

Положительно залюбовалась… Мазур легонько подтолкнул ее локтем, она опомнилась, виновато улыбнулась. Присевший на корточки спецназовец возился со своими тремя приборами, соединенными в единый блок. Остальные стояли и сидели в вольных позах, прислонившись к деревьям. Поблизости тихонько журчала речушка, протекавшая через волшебный деревянный городок и исчезавшая вдали меж сопок. В городке светилось одно-единственное окошко — в главном тереме, сбоку. Судя по колыхавшимся на потолке той комнаты разноцветным отблескам, кого-то в «час волка» мучила то ли бессонница, то ли тяга к искусству, и он смотрел цветной телевизор. Возможно, караульный.

— Ну? — спросил Мазур, когда оператор, налюбовавшись на зеленые загадочные синусоиды и переливы цветных лампочек, поднял голову.

— Сигнализация по периметру. Датчики короткого радиуса, типа «Ожерелье», принцип действия…

— Я знаю, — сказал Мазур. — И ничего больше?

— Ничего, ручаюсь. Даже странно чуточку…

— Чего там странного? Самоуверенный народ, вот и все… Пульт локализовали?

— С большой долей вероятности — во-он в том теремке.

— Простите… В том теремке, ручаюсь процентов на девяносто.

— То-то, — проворчал Мазур. — А как насчет часовых?

— У них там есть кто-то на вышке. Один. В бинокль не видно, но детектор фиксирует.

— Значит, верхолаза будем делать в первую очередь… — сказал Мазур. — Давайте поплавок.

Он подошел к речушке, взял у оператора черный пластиковый шар размером с апельсин, ногтем передвинул крохотный выключатель и, опустив поплавок к самой воде, разжал ладони. Шар, казалось, топориком пошел ко дну — но на самом деле он лишь погрузился на точно рассчитанную глубину, и течение моментально потащило его прочь, к «Заимке». Оператор с сосредоточенным видом прижал обеими ладонями наушники.

Мазур наблюдал через его плечо, как меняются в окошечке небольшого прибора маленькие зеленые цифирки: 7… 9… 10… Течение было медленное, и шарик удалялся от них довольно неспешно. Вот он уже в пятнадцати метрах, в девятнадцати… Зеленые цифирки уже сложились в трехзначное число — но все равно, в пределы «Заимки» поплавок пока что не проник, расстояние до забора выверено лазерным дальномером до сантиметра…

Оператор обратился в статую. Цифирки менялись. 321… 322… 323… Все! Он уже плывет через «Заимку», скоро должен оказаться под ближайшим деревянным мостиком, бревенчатым, горбатым. Оператор совершенно спокоен, не шевельнулся. Нет больше нужды производить в уме вычисления, прикидывать расстояние на глазок. Главное и так ясно: никакой решетки или иной преграды нет, поплавок прошел беспрепятственно. И дальнейшая его судьба уже никого не интересует, пусть себе плывет до Шантары, а там, если повезет, — в Северный Ледовитый океан…

— Ну? — нетерпеливо спросил Мазур.

— Ничего нового. Придется подождать. Если там есть какой-то сюрприз, непременно всполошатся…

Ждать в таких условиях — хуже некуда. Секундная стрелка перемещается так медленно, что поневоле тянет подтолкнуть ее мизинцем, в кончиках пальцев возникает противный зуд, здесь бессильны выучка и опыт… Они старательно выждали четверть часа, но сказочный городок оставался погруженным в сон, ни одно окно не зажглось, ни малейшего шевеления между теремами. Пора начинать, благословясь…

Мазур с надеждой взглянул на небо. Слева, над самым горизонтом, виднелся серовато-белый клочок облака, но обещанное военными синоптиками непогодье, как частенько с такими предсказаниями и бывает, запаздывало. Среди россыпи звезд ярко, самодовольно сияла луна, волчье солнышко. Вздохнув про себя, Мазур распорядился:

На сей раз Джен предстояло оставаться под серьезным эскортом — три прикрывающих лба плюс ручной пулемет. Мало ли какие неожиданности случаются, из пессимизма следует ожидать самой коварной засады. Он в который уж раз вспомнил вымученную усмешку Глаголева, когда речь зашла о взаимных внедренках. И, вздохнув про себя, принялся привычно набрасывать на плечи ремни акваланга.

Сочетание было самое сюрреалистическое — бескрайняя тайга и снаряженные по всем канонам аквалангисты. Подводная лодка в степях Украины. Но что поделать, если безымянная речушка самим своим существованием подсунула решение, а противник, будем надеяться, убаюканный магическим словом «тайга», вовсе даже не подумает о боевых пловцах…

Как и следует старшему по званию — известно, генерал посылает в бой, а адмирал ведет, — Мазур первым опустил ноги в реку. Встал в ней, вода доходила до груди, обтекала, мгновенно появилось знакомое ощущение, будто комбинезон липнет к телу. Холода не чувствовалось — комбинезоны рассчитаны на водичку и похолоднее. Он пару раз переступил ластами по дну, привыкая, присел, оттолкнулся, перевернулся на спину, прижимая к груди упакованный в непромокаемый мешок автомат, словно морская выдра — детеныша. Пошевелил ластами — и тихонечко поплыл по течению лицом вверх, в полуметре от поверхности. Акваланг был хитрой конструкции, разработанной как раз для подобных случаев, — и на поверхности не появилось ни единого пузырька. Мазура охватило ни с чем не сравнимое чувство полета, скольжения в полной невесомости, невероятной свободы, доступной лишь избранным. Но он, мгновенно спохватившись, отбросил эйфорию, принялся легонько загребать выброшенной вперед левой рукой, готовый моментально извернуться, если кончики пальцев встретят подводный камень. Он вновь был морским дьяволом — акула всегда останется акулой, была бы кругом вода, а уж челюсти не подведут…

Сквозь прозрачную воду светили чуть размытые звезды. Что-то упруго-верткое, скользкое по касательной задело бедро, ощутимо ударило, пропало — это проснувшаяся крупная рыба метнулась подальше от столь странного соседства. Хорошо, что дело происходит в Сибири. В одной жаркой стране один изобретательный на выдумки генерал, в отличие от хозяев «Заимки» решивший предусмотреть любые случайности, запустил в окружавший его поместье ров парочку крупных крокодилов, которых держал впроголодь. У Прохора такие штучки не прошли бы — в холодной сентябрьской воде сибирских рек любой непривычный крокодил быстренько откинул бы ласты. Впрочем, хитроумному генералу крокодилы не помогли — любые случайности может предусмотреть лишь господь бог. Хапавшего не по чину да еще вдобавок ко всему возмечтавшего стать президентом при живом предшественнике генерала элегантно и чисто мочканули за пределами поместья, с помощью варианта, которого он не предусмотрел…

С башни пловцов не заметить, даже если всматриваться. Мазур, когда вышли к «Заимке», не поленился залезть на кедр и убедился, что вода, несмотря на лунное сияние, кажется совершенно непрозрачной, если смотреть сверху. Пока что все идет гладко. Вот если бы удрать с добычей удалось так же легко. «С добычей, которую не только не взяли, но и в глаза еще не видели», — тут же напомнил он себе, ритмично вдыхая воздух.

Над головой неспешно проплыли торцы тонких бревнышек, составлявших изгородь, матово белевшие над самой водой. Ну вот, началось веселье… В два гребка Мазур оказался ближе к поверхности, почти касаясь ее стеклом маски. И попал в полосу густой тени — это он плыл мимо одного из подсобных строений. Сейчас будет первый мостик, а вылезать на сушу следует за вторым, с башни ничегошеньки не заметят — тут против наблюдателя работает ее высота и форма наподобие Эйфелевой, дальние окрестности прекрасно видны, просматриваются, как на ладони, но то, что творится у подножия, не усмотришь, разве что перегнувшись через перила можно увидеть, однако кому придет в голову перегибаться? Он там наверняка дрыхнет…

Ровная полоса тени от мостика поперек речушки, заслонила от Мазура звезды. Ну что ж, вот вам живая иллюстрация того, как жизнь вышла из воды на сушу… Без всплеска вынырнув на поверхность, он цепко ухватился пальцами за кромку берега, подтянулся, в два счета перевалился на сушу, оказавшись на довольно широкой полосе земли под мостиком. Через несколько секунд из воды столь же бесшумно показались две обтянутые черным руки, и по другую сторону речушки, словно зеркальное отражение Мазура, выбрался на берег лейтенант-коммандер, а там вынырнули еще двое — один сел рядом с Мазуром, свесив ноги в воду, другой примостился возле американца.

Привычными движениями четверо распаковали мешки с автоматами. Почти бесшумно клацнули затворы. От ворот долетело звяканье железа — чертовы собаки что-то почуяли. Вроде бы их не учили поднимать тарарам при ночном шевелении внутри периметра, но могут забрехать из чистого усердия… Ничего, под первым мостиком уже замаячили две черные фигуры, натягивающие рогатки.

Со всей возможной осторожностью Мазур высунулся из-под мостика. Цепи загремели громче — псы спешили освидетельствовать предметы, столь неожиданно плюхнувшиеся поблизости от них. Ага, один, мимолетно обнюхав кусок мяса, заглотал без колебаний, второй еще зевает, но вот и он целеустремленно потопал к гостинцу, волоча цепь. Извините, милые, необходимость, как сказал бы мой заокеанский напарник — в этом нет ничего личного… Первый уже заваливается. Вот и у второго подкосились ноги. Ничего страшного — сторонний наблюдатель вполне может решить, что собаки попросту прикорнули поодаль от конуры, позы довольно естественные, мертвая собака, в отличие от человека, почти всегда принимает естественную позу и кажется спящей…

Рывком сдернув ласты, Мазур дал отмашку тем, под соседним мостиком. Начиналась кадриль. Последовали ответные жесты, из которых он сделал вывод, что его команда принята и понята. Ну, господи, благослови…

Он первым выскочил из-под мостика и, скрючившись в три погибели, перебежками, по-лягушачьему запрыгал к башне, не выходя из ее тени. Оглянувшись, увидел, что остальные столь же бесшумно и целеустремленно крадутся к расписанным заранее объектам. В конюшне шумно фыркнула лошадь — но это уже не имело значения, пусть даже застигнутые врасплох обитатели «Заимки» и успеют выстрелить пару раз, плевать, нет у них никакой тревожной кнопки, мгновенно сообщившей бы в Шантарск о нападении, и это главное, лишь бы отсечь мышку от норки, а там можно и поиграть…

Он тенью крался по широкой лестнице — пролет за пролетом, словно зигзаги на генеральском погоне, конца им нет… Лестница сработана со всем тщанием — ни одна доска не скрипнула, ни один гвоздь не расшатался, умеют работать русские плотнички, не все спились и повымерли, это ж надо было сотворить такое чудо для таких сволочей…

Когда она кончится, мать ее? Снизу не доносилось ни малейшего шума, хотя к работе давно уже приступили, — что ж, да здравствует русско-американское братство, пусть мимолетное, в общем, неплохо получается, если довериться солдатам…

Мазур немного запыхался — не пацан все-таки, чуть взмок под комбинезоном, скорее от нервного напряжения. Пространство вокруг смыкалось все теснее — башня сужалась в полном соответствии с парижской бабушкой. Над головой уже появилась широкая площадка, в квадратном проеме люка колюче светят звезды…

Затаив дыхание, Мазур преодолел последний пролет. Еще шаг — и голова поднимется над люком. Сверху не доносится ни единого звука… нет, прошуршало что-то, табачком потянуло… Ну!

Со всей осторожностью погладив подошвами — уже успевшими обсохнуть — гладко оструганные доски, убедившись, что нога не соскользнет, Мазур присел, оттолкнулся. И одним прыжком оказался на площадке, со всех четырех сторон окруженной высоким, по грудь, сплошным деревянным барьером.

Спиной к нему стоял человек и, облокотившись на барьер, лениво пускал дым. Мазур аккуратно прицелился ему под левую лопатку, положил палец на курок.

И передумал — что-то знакомое усмотрелось в плечистой фигуре часового. Видна роскошная, расчесанная борода… Мишаня, гнус таежный! Надо же, оклемался, хотя в свое время Мазур бил на совесть… Что это он вдруг табачищем вздумал организм поганить — неужто от переживаний?

Сделав два коротких бесшумных шажка, Мазур переместился совсем близко и, не снимая пальца с курка, спросил вполне дружелюбным тоном:

— С чего закурил, Мишаня?

Эффект вышел ожидаемый — сигарета, рассыпав веер искр, вмиг улетела за барьер, а здоровяк Мишаня дернулся так, словно ему в зад вогнали пятидюймовое шило во всю длину. Впервые в жизни Мазур убедился, что оборот «подскочить от неожиданности» вовсе не выдуман, — Мишаня, точно, подпрыгнул от этакого сюрприза, хоть и невысоко. Гулко налетел спиной на высокий барьер, выпучил глаза, едва нашел силы выдавить что-то вроде:

В приливе бешеной радости Мазур повторил громче:

— Что закурил, Мишаня, спрашиваю, ты ж не дымил…

Здоровяк левой рукой слабо отмахнулся от него, словно от привидения. Мазур с усмешкой держал палец на курке — поймал себя на том, что испытывает прямо-таки наслаждение, но ничуть этим не огорчившись. Первобытное в нем подминало все остальные чувства. Уголком глаза он заметил прислоненный неподалеку к ограждению карабин, отступил на два шага и предложил самым приятельским тоном:

— Будешь ружьецо хватать? Я не тороплю…

— Ты как здесь… черт… — почему-то шепотом выговорил Мишаня.

— Проходил вот мимо, — сказал Мазур.

Не расслабляясь, окинул быстрым взглядом площадку — на столике в углу черный радиотелефон с толстой антенной, бутылка газировки, какие-то свертки… С точки зрения уставов Мазур вел себя совершенно непозволительно, играл с мышью, чтобы потешить душу, — но внизу стояла полная тишина, и это, пожалуй, давало право самую чуточку отпустить натянутую струну. Пусть подохнет, прекрасно понимая, что подыхает, и зная, от чьей руки. Если небеса не гарантируют высшей справедливости на грешной земле, мы создаем слабое ее подобие, ибо не нами сказано, но нами старательно усвоено: «Око за око, зуб за зуб…» Я их не трогал, спокойно плыл мимо, не собираясь убивать и лишний раз доказывать, что могу выжить там, где нормальный человек обязан сгинуть…

Наконец-то! Медленно-медленно, словно борясь с невидимыми веревками, тянувшими его назад, Мишаня, скособочась, не сводя с Мазура выпученных глаз, потянулся за карабином. Почему-то он не кричал, хотя давно уже должен был понять, что посетил его не призрак, а гость из плоти и крови. Спокойно подождав, когда широкая ладонь сомкнется вокруг цевья карабина, а другая обхватит шейку приклада, когда ствол проделает половину должной траектории, Мазур нажал на спуск. Один-единственный раз. В его руках знакомо дернулся «Хеклер-Кох» — и Мишаня, на миг нелепо замерев в несуразной позе, стал клониться, упал, придавив грудью карабин. Старомодный картуз свалился с головы (верзила, как и в прошлый раз, был одет по моде безвозвратно ушедшего века), упал рядом изнанкой вверх, словно готовился принять милостыню.

— Проходи, не подают… — беззвучно пошевелил губами Мазур, на миг вновь ощутив липкий холодок безумия, мягкой лапкой прошедшийся по вискам.

Кажется, его трясло. Но кто-то внутри, холодный, деловитый и собранный, тут же напомнил: рано сходить с ума… Он, скалясь, шагнул вперед и ногой перевернул труп — всегда следует проверить, многие, считавшие себя суперменами, на этом и ловились, уверив себя, что в жизни не напортачат…

Нет, все надежно. Уже не дышит. Мазур отпустил автомат, повисший на ремне, взял со столика бутылку. Вспомнил ту клятую газировку на даче, но рука дрогнула лишь на мгновение: нет, слишком невероятное стечение обстоятельств понадобится, чтобы… Точным ударом смахнул пробку о край столика, запрокинул голову. Прохладная пенистая жидкость потекла на комбинезон, но пролилось совсем немного. Осушив бутылочку, Мазур кинул ее в угол и, не взглянув больше на мертвеца, стал спускаться.

В главном тереме звонко разлетелось стекло. Мазур присел на корточки, нацелив ствол в ту сторону. Через несколько секунд тягуче заскрипела дверь конюшни. Мазур был уже на полпути к земле, все звуки долетали четко. Он побежал, перепрыгивая через несколько ступенек.

Из конюшни выскочил человек — пятном белеет рубашка, белеет смутное пятно лица, — держа за середину карабин, опрометью метнулся к воротам. Стоявший на площадке Мазур прицелился с должным упреждением, потянул спуск. Бегущий, подломившись в коленках, стал падать навзничь. Тишина, только фыркают и перебирают копытами потревоженные лошади. По двору бесшумно пробежал черный силуэт с задранной на лоб маской, остановился, увидев, что выскочивший из конюшни лежит неподвижно.

— Что там? — окликнул Мазур, выбежав из тени башни.

— Все в порядке, сэр, — чуточку возбужденно откликнулся лейтенант-коммандер. — Выскочил неожиданно, как чертик из коробочки, прыгнул на подоконник, успел разбить стекло… Парни взяли этих двух тепленькими. Старик спал, а молодой смотрел телевизор…

— Сколько жмуриков? — спросил Мазур.

— У нас — двое, про остальных еще не знаю…

— Проверьте конюшню, осторожненько, — распорядился Мазур.

Но в конюшне, кроме лошадей, никого больше не оказалось. Похоже, виктория была полная — шнырявшие меж строений черные фигуры одна за другой, оборачиваясь к Мазуру, подавали ему знаки, гласившие, что все чисто. И все же он бросил подошедшему майору:

— Соберите людей, как следует прочешите «дворец». Очень уж грандиозная махина, там где-то еще и подвалы есть…

Сам вынул фонарик из кармана на бедре, зажег и, обернувшись в сторону опушки, где оставил четверых сподвижников, описал ярким лучом несколько кругов — сигнал присоединиться к вечеринке, потому что до конца еще было далеко…

Глава одиннадцатая
Остров сокровищ, инкорпорейтед

Вступление помощницы прокурора на покоренную территорию особой торжественностью не отличалось и напоминало скорее визит начитавшейся раннего Хемингуэя «белой охотницы» к пресловутым зеленым холмам Африки. Мазур поневоле залюбовался — со всей снисходительностью человека, проделавшего главную и, особо стоит подчеркнуть, грязную работу. Как выразились бы его далекие предки, чьим любимым занятием было запекать крестоносцев прямо в доспехах на хорошем огне, — отвалил кавал работы. Джен влетела в калитку, такое впечатление, повизгивая от нетерпения, как и все, щеголявшая в маскировочном комбинезоне и бушлате в тон, — Джен, подруга Тарзана, извольте любить и жаловать. А африканские ассоциации возникли оттого, что следовавшая за ней троица была нагружена одеждой и прочей экипировкой тех, кто нагрянул на «Заимку» водным путем, налегке, — бушлаты, комбезы, высокие ботинки, рюкзаки, аппаратура и даже парочка компактных одноразовых гранатометов для полного счастья. Народ был привычный и пер на горбу все это богатство довольно резво — но со стороны три груды экипировки, из-под которых едва просматривались ноги, выглядели слегка сюрреалистически. Пришлось распахнуть створку ворот экономии времени ради.

Мазур тем временем успел распорядиться, чтобы акваланги сбросили в колодец, а сейчас следом отправились и резиновые комбинезоны. Наступал самый веселый момент — когда приходится сломя голову улепетывать с добычей, тут уж следует избавиться от любого лишнего грамма. Добычи, правда, они еще не видели, но Мазур не сомневался, что она есть. Прежде чем одеться, расставил посты — пулеметчика на вышку, троих по двору, тасовал своих и заезжих, как карточную колоду, чтобы само собой возникло боевое братство, и все окончательно перемешались. До сих пор, правда, не было никаких шероховатостей — как-никак профессионалы…

Он еще застегивал на себе ремни хитроумной портупеи, к которой можно было пристегнуть и прицепить уйму всяких полезных вещей, когда к нему подлетела Джен, воинственно держа правую руку в кармане пятнистого бушлата.

— Попросили бы кобуру, неужто не дали бы? — проворчал Мазур. — Таскать оружие в кармане — чистая профанация…

— Еще не искали, признаться, — сказал Мазур. — У нас и так забот хватало…

Он взглянул на часы — время пока что не поджимало, но все равно следовало поспешить. До Шантары два часа ходу, да еще придется по душам побеседовать с пленными и, не исключено, долго и вдумчиво уговаривать их быть паиньками…

— Показывайте, где тут наши найденыши, — повернулся Мазур к оказавшемуся ближе всех Брауну.

Так уж сложилось, что под настоящими фамилиями выступали лишь лейтенант-коммандер и майор Прагин. Трех молчаливых глаголевских ореликов Мазур знал, как Иванова, Петрова и Сидорова, а заокеанские, соответственно, были — Смит, Джонс и Браун. Ради той же экономии времени, чтобы не тратить время на запоминание подлинных имен, которые все равно предстояло очень быстро забыть.

Мазур шагнул к терему — и в кильватер ему тут же пристроился походный штаб в лице майора, лейтенант-коммандера и, конечно, Джен. Точно, начиналось самое веселое: в полном соответствии с богатыми традициями кладоискательства. Когда все участники окончившегося успехом предприятия, нашаривая под тельняшками пистолеты и ножи, начинают оценивающе коситься друг на друга, заранее подозревая соседей в тех же замыслах, которые питают сами, прикидывая, не уменьшить ли число пайщиков до самого минимального… «Пожалуй, — мельком подумал Мазур, — у американцев гораздо тревожнее на душе — мы как-никак у себя дома, в самом буквальном смысле близ центра России, а они оказались затерянными в Сибири. На их месте я бы тоже легонько переживал…» Они шагали по роскошным хоромам, все так же напоминавшим дурную декорацию из голливудского фильма: сводчатые потолки из полированных кедровых плашек, повсюду на уступчатых стеллажах сверкают огромные старинные самовары, на стенах висят дуги, ярко расписанные, с гроздьями колокольчиков, иконы понатыканы без всякого складу и ладу… Судя по лицам американцев, окружающая аляповатая роскошь производила на них большое впечатление. Возможно, они в простоте своей свято верили, что поместья сибирских латифундистов так испокон веку и выглядели.

— Кого первого, сэр? — спросил шагавший впереди Браун. — Мы их, как вы и приказывали, оставили там, где взяли…

— Ведите к старику, — сказал Мазур не раздумывая. — Да зажгите свет, что ли, теперь никакой разницы…

Первым шагнув в высокую дверь, Браун нашарил выключатель. Ермолай свет Кузьмич пребывал в тишине и покое — лежал на постели в одном исподнем, умело и старательно опутанный белыми нейлоновыми веревками, с надежно вставленным в рот кляпом, и не какой-то импровизированной самоделкой, а надежным изделием из тех, что выпускают малыми сериями невидимые миру мастерские, где последний слесарь держит дома в шкафу кителек с погонами. После вульгарной роскоши терема его комнатушка выглядела весьма аскетически — железная кровать, двустворчатый шкаф, тумбочка, почерневшая икона в углу с тусклой лампадкой. Святой пустынник, да и только. Лишь валяющаяся на тумбочке амуниция портит картину — пистолет из кобуры забрали, а саму оставили за ненадобностью на прежнем месте.

— Ну, здравствуй, старче божий, — сказал Мазур, присаживаясь на край постели. — Так и думал, что свидимся когда-нибудь… Ты мне что, не рад? Лично я, скажу откровенно, радешенек…

Кузьмич, извиваясь, откатился подальше, пока не застрял, привалившись к стене. В глазах стоял столь откровенный ужас, что Мазур посмотрел, не расплывается ли из-под старого знакомого лужа. Лужи пока что не было.

Двумя пальцами вытащив резиновый кляп, Мазур не глядя отбросил его в угол, вытер пальцы о растрепанную бороду пленника и, превозмогая яростное желание выхватить нож, сказал:

— Ну, вякни что-нибудь, старче божий. Ты же, я помню, краснобай, каких поискать.

Краем глаза он видел, как лейтенант-коммандер, склонившись к уху Джен, торопливым шепотом переводит. Пожалуй, она и впрямь не понимала по-русски ни словечка — столь жадное, мучительное любопытство в глазах, пожалуй, не подделаешь. Американец замешкался, и Джен, не раздумывая, подтолкнула его кулачком в бок.

— Живучий ты, я смотрю, — сказал Кузьмич, подбирая каждое слово так осторожно, словно говорил на родном языке впервые. — Неисповедимы пути господни…

— Бывает, — сказал Мазур. — Погода переменчива…

— Издеваться будешь? — спросил Кузьмич обреченно. Лицо у него сплошь покрылось крупными каплями пота.

— А кому не страшно? — Он молниеносно окинул стоящих за спиной Мазура цепким взглядом. — Я вас предупреждаю, гости дорогие: здесь вам не притон, а серьезный государственный объект, так что на каждого из вас найдется статья…

— Ну ты и сволочь, — сказал Мазур не без некоторого восхищения. — Может, еще скажешь, что и ты при погонах?

— Бог не дал, — смиренно сказал Кузьмич.

— Ага, погоны ты больше по другую сторону колючки видел… — Мазур усмехнулся, видя исказившую лицо старика гримасу. — Ну да, рассказали мне давеча твою боевую биографию.

— Ошибки молодости, — философски сказал Кузьмич. — Мало ли по юному неразумию нагрешишь…

— Ладно, хватит, — сказал Мазур. — Я бы с тобой побеседовал как следует, да времени нет, на твое счастье… Кассеты где? Кто у вас гулял с ключиками от сейфа — ты или Полковник? Живо, сволочь старая, ты на свете порядочно пожил, знаешь, когда пора заливаться соловьем, чтобы ремни из спины резать не начали…

— А что с Полковником? — тут же спросил Кузьмич.

— Да лежит тут, неподалеку, — сказал Мазур. — Спеленутый, как младенчик.

— Вот ты с ним и побеседуй. Он у нас человек государственный, облеченный полным доверием и всей ответственностью. А я — дворник на подхвате, у меня биография на ногах гирями висела, так что не делай ты из меня пахана… Если пошло такое веселье, мне бы и самому побыстрее подальше оказаться…

— Окажешься, — с нехорошей улыбкой пообещал Мазур, похлопал его по плечу и встал. — Полежи пока, помолись, чтобы у меня свободного времени не нашлось с тобой о прошлом потолковать…

Комната, куда они переместились, была обставлена не в пример богаче и современнее. Видеомагнитофон все еще работал, никто не потрудился его выключить, и на цветном экране две мулатки в хорошем темпе совращали застенчивую блондинку. На столике у мягкого кресла имел место недурной натюрморт с бутылочкой джина и закуской. Хозяин же, приснопамятный белобрысый крепыш, лежал прямо на полу, куда его сшибли, неожиданно вломившись, еще более тщательно спеленатый, в знакомой Мазуру каппелевской форме, при золотых полковничьих погонах царского образца. При нем пребывал молчаливый Сидоров, бдительно сидевший на застланной постели, — единственный, кто из-за возложенных на него обязанностей не успел снять черный комбинезон аквалангиста.

— Иди, переоденься, — сказал ему Мазур. — Комбез потом кинешь в колодец… Размещайтесь, господа, места хватит. — Сам сел в кресло и дружелюбно-легонько придавил толстой подошвой руку связанного. — Что это вы, ваше превосходительство, в полном одиночестве при форме расхаживаете?

— Привыкаешь, знаете ли, — сказал Полковник с гримасой, которая у нетребовательного зрителя могла сойти за вымученную улыбку. — Проникаешься атмосферой… Вы, случайно, не собираетесь мне показать ордерок от военного прокурора?

— Это называется — играть в профессионала? — спросил Мазур.

— Скорее уж — не ползать на брюхе.

— А если придется?

— Ну, человек, конечно, слаб… Только я и в самом деле профессионал. Наверняка уже знаете?

— Знаю, — сказал Мазур. — И это, по-моему, здорово упрощает дело. Можно обойтись без долгих уговоров и внушительного перечня угроз. Ордера у нас, конечно, нет. Но от этого ваше положение только ухудшается…

— Сигареткой не разодолжите?

Мазур поднял его под мышки, усадил так, чтобы спиной опирался на постель, сунул в рот сигарету и терпеливо поднес зажигалку. Потом сказал:

— Обстановка проста: радиостанцию мы малость покорежили, всю челядь положили. Ничего напоминающего тревожную кнопку здесь нет. Законами и предрассудками мы не связаны…

— Что вы тянете? — вскрикнула Джен.

По-английски, естественно. Голосок дрожал от волнения.

— Ого! — сказал Полковник. — То-то этот субъект ей бормотал на ухо на несомненном импортном наречии… Далеко же вы зашли, ребята, прямиком под расстрельную статью, если попадетесь именно тому, кто вам ее обеспечит…

— Не валяйте дурака, — поморщился Мазур. — Какие там официальные трибуналы при наших играх… Сплошные безымянные покойнички по кустам, вот и все. Ладно, не будем растекаться мыслью по древу. Времени нет. Или ты открываешь сейф так, чтобы при этом не включилось нечаянно никаких уничтожителей и кассеты нам достались целехонькими, или умирать ты будешь так долго и погано, что подумать противно. Вот и все, без красот и щелканья клыков… Или — или. Ну?

— Сигарету вынь, догорела…

Мазур двумя пальцами вынул у него изо рта догоревший до фильтра окурок, швырнул в пепельницу. Повторил:

— А с глазу на глаз нам поговорить нельзя?

— Нет, — покачал головой Мазур.

— Ну ладно, — сказал Полковник решительно. — Поберегу ваше время, поскольку оно одновременно и мое, похоже… Только сначала скажите, что предлагаете. Нельзя же человеку, даже в моем печальном положении, не предлагать совершенно ничего?

— Дохлый шанс на жизнь, — сказал Мазур. — Чем богаты…

— Предположим, не такой уж дохлый, — вмешался майор Прагин. — Я бы уточнил — весьма приличный шанс на жизнь при хорошем поведении.

— Это в свидетели, что ли?

— Чем богаты, — передразнив интонацию Мазура, сказал майор. — Если подойти вдумчиво и с фантазией, раскаявшийся и весьма словоохотливый свидетель может и пожить… А то и зажиться на свете.

— А почему бы вам сейф не подорвать? — кивнул он на секретер. — Ключики вон там, а против кода выставьте свою супервзрывчатку…

— Ты же прекрасно знаешь, что при этом варианте в сейфе моментально сработают термопатроны, — усмехнулся Мазур.

— Это я проверял вашу осведомленность, коллега.

— Проверил? Ну, так как?

— Подождите, я не кончил… Можно встречное предложение? — Он помедлил, набрал воздуха в грудь. — Ребята, вы хоть примерно представляете, сколько это стоит? Если продавать нужному покупателю? Там два десятка кассет, даже если брать ограненными бриллиантами по весу, грамм на грамм, — и при таком раскладе есть риск продешевить. Вы хорошо понимаете, что лежит в сейфе? Какие там рожи на пленках, кроме будущего президента? Я понимаю, покупатели такие, что могут вместо честной расплаты снять скальпы, но мы же все профессионалы, можем разработать беспроигрышную операцию. Каждому хватит на три жизни. Никому из присутствующих еще не надоело горбатиться на политиков?

— Я, кажется, понимаю, отчего лишний комплект пленок столь неосмотрительно залежался в сейфе, — медленно сказал Мазур. — Не оттого ли, что кто-то уже замыслил такую негоцию [9] , только еще не разработал беспроигрышной операции по продаже или вульгарно колебался?

— Считайте, что я вам мысленно аплодирую, — сказал Полковник. — В точку. Были дерзновенные проекты… По-моему, это служит лишним аргументом в пользу моего предложения, — на губах у него появилась гаденькая улыбочка. — Вы, кстати, уверены, что ваш суперменистый генерал так уж и не намерен никому кассеты запродать? Что ваши заезжие напарнички, в свою очередь, коммерческих стремлений не питают? Кстати, господа заезжие, вы уверены, что вас через пять минут не опустят в колодец? Вы, мистер, переведите девушке как можно тщательнее, чтобы она могла участвовать в обсуждении на равных…

Мазур едва не врезал ему ногой по физиономии. Хватка у «соседа» была хорошая — зерна раздора разбрасывал полными пригоршнями. Сейчас, когда обе группы с подозрением поглядывают друг на друга, а сам Мазур, вдобавок, опасается абсолютно всех, подобные неосторожные словечки немедленной схватки, конечно, не вызовут, но рабочие будни способны отравить и осложнить…

— Не пугайтесь русского медведя, — усмехнулся он, оглянувшись на Джен. — Судя по лицу, в ваши нежные ушки уже проник яд… Я вам скажу предельно цинично: соберись мы от вас избавиться, давно бы уже спустили в колодец следом за аквалангами… Это убеждает, а?

— Пожалуй, — ответила она с натянутой улыбкой.

— Бриллианты, конечно, вещь хорошая, — сказал Мазур. — Только торговцы из нас плохие, так что ваше предложение не проходит. Или у кого-то есть иное мнение? — Он оглянулся на молчавших спутников. — Единогласно, как в старые добрые времена… А посему вернемся к нашему варианту. Ответ — немедленно.

— Вы понимаете, что я — весьма ценное приложение к кассетам? — усмехнулся Полковник, силясь придать физиономии максимум беззаботности и даже добившись некоторых успехов.

Переглянувшись с майором, Мазур кивнул:

— Понимаем, не дикари… Итак?

Мазур самолично перехватил ножом веревки. Процессия, не теряя времени, двинулась в путь — впереди Полковник, за ним майор, уперший ему в поясницу пистолет, следом все остальные. Поводырь уверенно вел их по широким лестницам, покрытым коврами, потом свернул на лестницу поплоше и поуже, остановился перед сводчатой деревянной дверью, которую Мазур по его подсказке отпер ключом из внушительной связки. Они оказались ниже уровня земли, в бетонированном подвале, где, пожалуй, можно было и отсидеться, если кто-то агрессивный начнет сбрасывать на «Заимку» бомбы среднего калибра. В стене посверкивала дверца сейфа в половину человеческого роста, с одной замочной скважиной и двумя наборными дисками.

— Руки развяжите, — сказал Полковник.

— Нет уж, — усмехнулся Мазур. — Ты мне сейчас проникновенно выложишь коды, а потом прогуляешься во двор в сопровождении ассистентов. Сам открою.

— Зачем? — по-деловому спросил Прагин.

— А может, он камикадзе, — сказал Мазур. — И в этой стеночке заложена пара пудов взрывчатки. Самый простой способ уйти легко и красиво, избежав будущих неприятностей… Волоките его во двор, скота… — Обернулся и хмыкнул. — Да никуда я не денусь, вы не паникуйте…

— Я останусь, — решительно сказала Джен.

— Ладно, — у Мазура не было времени на дискуссии. — Только отойдите подальше, майор, и если мы тут красиво взлетим на воздух, вы уж постарайтесь, чтобы этот сукин кот помирал беспокойно…

…Оставшись наедине с Джен, он подмигнул:

— Да открывайте вы! — прямо-таки вскрикнула она, чуть побледнев, подалась вперед.

Мазур и сам волновался — насчет взрывчатки под сейфом он мог и угадать правильно. Или не рискнул бы Полковник нарываться на тяжелую смерть? А может, заряды заложены под всей «Заимкой», одна воронка останется от сказочного городка? С-ситуация…

Затаив дыхание, он нажимал стальные кнопки, квадратные, с небольшими, удобными для пальца луночками. Кнопки без малейшего сопротивления утопали в толстых дисках, заподлицо с ними. Пятая, шестая, второй диск, теперь ключ, два оборота вправо, один — влево…

Стиснув ручку во вспотевшей ладони, потянул дверцу на себя — и ничего не произошло, она легко распахнулась. На верхней полке — пачки патронов, стопки купюр в аккуратной, ненарушенной банковской упаковке, какие-то бумаги…

Мазур методично выбрасывал все это на пол — кроме патронов, конечно, чтобы ненароком капсюль не угодил на острую бетонную крошку (пол под ногами был забетонирован без особого тщания, так и бугрился — ну да, у нас хотя бы одну подсобочку да оставят в свинском состоянии, не достичь полного совершенства…). Пачки патронов он передавал Джен, все остальное отшвыривал, убедившись предварительно, что среди бумаг нет ничего любопытного.

Пухлая стопа цветных фотографий, знакомые все лица — Прохор, Кузьмич, Полковник, а это, надо полагать, гости-охотники… ну да, вот и будущий президент в безукоризненном комбинезоне цвета хаки с уймой карманов и пряжек. А это уже отечественная харя, да знакомая такая по телепередачам — надо же, и он…

И этот?! Не врал Полковник насчет бриллиантов по весу… Возможно, фотографии лишь дублируют пленки, но все равно, для порядка следует прибрать к рукам…

Вот оно. Два десятка маленьких черных кассет-крошек, сложенных аккуратным штабельком. На этикетках насквозь загадочные пометки — русские и латинские буквы, цифры. Ну, это уже детали… Мазур, опустошив сейф, для верности заглянул внутрь. Отступил:

— Ну, все. Теперь осталось вас прикончить и зарыть в подвале. Ради всего святого, Монтрезор…

Он осекся, рассмеялся. Заокеанская очаровашка стояла, сторожко выпрямившись, держала правую руку в кармане, и бушлат недвусмысленно оттопыривало кургузенькое дуло.

— Да я же пошутил, — сказал Мазур, отсмеявшись.

Она не улыбнулась, стояла с плотно сжатыми губами. Все-таки изрядная свинья ее шеф, прокурор, мечтающий войти в большую историю, — мог бы и сам поехать во глубину сибирских руд, а не посылать девчонку…

Чтобы рассеять подозрения, Мазур вышел первым, ощущая в спине некоторое неудобство: еще шарахнет сдуру.

— Похоже, ситуация осложняется? — сказал он, обернувшись через плечо. — Теперь еще прибавились загадочные торговцы, решившие сделать на кассетах маленький бизнес. А в общем, следовало ожидать и такого поворота. Так уж человек устроен: если есть у него что на продажу, непременно попытается… Впрочем, это ничего не меняет, я думаю.

В комнате Полковника он, пошарив в секретере, быстро отыскал среди россыпи кассет футляр-адаптатор, позволявший просматривать видеомалышки на обычном магнитофоне. Взял первую попавшуюся, отмотал немного вперед, нажал кнопку.

Джен бездумно, не соображая, что делает, стиснула его ладонь — пальцы у нее были сильные, хоть и тонкие.

Изображение прыгало, словно снимавший перемещался бегом, — мини-камера, конечно, но высококлассная. Мелькали спины в пятнистом камуфляже, ветки, порой все сливалось в сплошную зеленую полосу, сквозь хриплые выдохи то и дело слышались азартные вскрики, сразу и не разберешь, на каком языке, — а где-то впереди слышался дикий вопль и мелькало ярко-красное пятно. Мазур мгновенно понял, что это — спина очередного бедолаги, судя по всему, окончательно потерявшего голову и ломившегося напролом в слепом ужасе. Он смотрел, не в силах оторваться.

Изображение уже не прыгало — похоже, «оператор», описав широкую дугу, зашел сбоку и снимал поляну, покрытую редким кустарником. Человек в красном спортивном костюме уже не бежал — прижавшись спиной к стволу, медленно сползал на землю, и на лице был такой ужас, что человеческого, в общем, и не осталось вообще. Загнанное животное.

Кусты слева колыхнулись, показались охотнички — запыхавшиеся, уверенные в себе. Бежавший первым остановился, с хищной улыбочкой стал поднимать ружье — медленно-медленно, не было нужды торопиться…

— Остановите! — истерически вскрикнула Джен.

Мазур не спеша подошел к магнитофону, он еще успел услышать выстрел, прежде чем картинка исчезла с экрана. Оглянулся, налил из бутылки на столике пальца на два, сунул бокал в руку Джен, прикрикнул:

Сгоряча он произнес это по-русски, но она, не переспрашивая, одним махом выплеснула в рот янтарную жидкость, перекосилась, закашлялась. Торопливо содрав обертку с конфеты, Мазур сунул ей в рот импортное лакомство. Спросил:

— Без обмороков обойдемся?

Она кивнула, вытирая рот ладонью. Выдохнула:

Мазур уже старательно упаковывал кассеты в пластиковый пакет. Он еще загодя положил в карман приличных размеров рулон синей изоленты — и теперь покрывал сверток плотной скорлупой, виток за витком, так, чтобы и капелька воды внутрь не проникла. На всякий случай, мало ли что. Ожидать приходится всего — вплоть до взятия «Жемчужины» на абордаж, когда добираться до берега придется вплавь…

В коридоре простучали торопливые шаги. Мазур уже упаковывал тем же способом ворох цветных фотографий — и, не прекращая работы, повернул голову к двери.

Влетел майор Прагин, держа автомат в руке, дулом вниз:

— Можно сматываться, — сказал Мазур, накручивая виток на виток. — Самое время…

— Вертолет поблизости! Кружит вокруг…

— Ого, — сказал Мазур, не испытывая ровным счетом никаких эмоций. — Может, девочке там, на пароходе, и не показалось? Какой марки?

— Да откуда я знаю… Кружит поблизости. Не видно пока что, но слышно четко…

— Что такое? — вскинулась Джен, напряженно слушавшая непонятный ей, никаких теперь сомнений, разговор.

Мазур прошел к окну, недолго повозился со шпингалетами. Высунул голову в ночную прохладу.

В самом деле, на некотором отдалении, высоко в звездном небе, слышалось явственное металлическое зуденье. Судя по звукам, вертушка выписывала широкие круги. Высота— метров триста, автоматически прикинул Мазур, тип и марку пока что не определить точно. Однако ручаться можно: это не боевой, не «крокодил» огневой поддержки, способный в пару минут разнести «Заимку» на щепочки, так что, глядишь, и поживем…

Поманил пальцем Джен. Она подбежала, прислушалась и, надо отдать ей должное, поняла мгновенно. Никаких вопросов задавать не стала — смотрела вопросительно, с надеждой.

— Майор, — сказал Мазур, — я вроде бы пока что командую?

На простоватой физиономии захолустного комбайнера без труда читалось, что командовать предпочел бы он, — но и приказы вышестоящего начальства обязан соблюдать строжайшим образом. Майор кивнул.

— Отлично, — сказал Мазур. — Мне тут еще возни минут на несколько… Разместите людей для круговой обороны. Пулеметчику на башне сидеть тихо, как мышке, все внимание на окрестности. Вертушка вполне может отвлекать внимание, а подойдут они от леса… Словом, не мне вас учить.

Майор не тратил времени — тут же, полуотвернувшись, нагнув голову к левому плечу, принялся отдавать приказы в микрофон крохотной рации. Шум вертолета вновь надвинулся, уплыл влево, описав приличных размеров дугу.

— Выключить свет? — тихо спросила Джен.

— Бессмысленно, — ответил Мазур, в темноте, но без лишней поспешности наматывая витки. — Если это посторонние, они и так видят все сверху — в такую-то ночь… А если по нашу душу — и так знают…

Майор исчез за дверью. Скинув плоский рюкзак, Мазур забросил туда синий сверток размерами чуть побольше кирпича, перехватил взгляд Джен — прямо-таки по-детски обиженный. Усмехнулся, протянул ей сверток с фотографиями:

— Ну, коли уж братство народов… Только не потеряйте.

По соседним строениям, по земле, по горбатому мостику скользнул желтоватый, слабый свет прожектора. Гул вертолета слышался едва ли не над самыми крышами. Неужели идет на посадку? Теперь Мазур мог со всей уверенностью определить… ага, и гадать нечего. Призрачно белевший в серебристом лунном сиянии Ка-26 повис над восточной оконечностью «Заимки» — пассажирский вариант, с кабиной, где может уместиться дюжина обычных мирных граждан, или вполовину меньшее количество десантников в полном боевом снаряжении… Вертолет, зависший было, дернулся, плавно снижаясь, прошел над воротами с обвисшим флагом, уже совсем решительно стал опускаться неподалеку от них на ровную площадку, старательно освещая ее прожектором. Белый, как кусок рафинада, с красной каймой, красным крестом в круге и большими буквами САНАВИАЦИЯ поперек борта. Со своего места Мазур видел две фигуры в пятнистом, прижавшиеся к воротам с обеих сторон калитки, — но вот заметили их с вертолета или нет?

— Красный Крест? — удивленно спросила Джен.

— Да вроде бы, — сказал Мазур, гася в комнате свет. — Пойдем-ка посмотрим…

Рация у него на плече затрещала, когда он был уже в двух шагах от парадной двери:

— Это Смит, сэр. С вышки. На десять пятнадцать — перемещение нескольких объектов у опушки.

Мазур глянул мельком — горела синяя лампочка, рация стояла на «общем приеме», и значит, сообщение слышали все, но, как и предписывает дисциплина, влезать в разговор не спешили.

— На открытое место вышли? — спросил он.

— Нет. Такое впечатление, что совсем было собрались, но опять оттянулись в лес…

Он глянул на компас, вмонтированный в браслет часов: север, конечно же, «двенадцать», значит, заходят почти с того самого направления, по которому группа должна была отступать. Что это, совпадение?

— Внимание, у ворот, — сказал он, — иду. — Обернулся к Джен. — Оставайся здесь и носу не высовывай… Смит, ваша задача — те, в лесу. Только они. Внимание, все переговоры только на английском.

Их могли подслушивать — и, если у невесть откуда взявшегося противника хромает образование, выходит некоторое преимущество. В конце-то концов, за кладом охотятся самые разные фирмы, и не все обременены изучением иностранных языков…

Приближаясь к воротам, он слышал, как хлопнула дверца вертолетной кабины. Притянул к себе того, что стоял справа от калитки, взяв за угол воротника — это оказался Петров — шепнул на ухо:

— Если свистну, шарахнешь из «флейты». Но не раньше… — и, склонив голову к рации, распорядился: — Всем оставаться на местах, будем работать втроем…

Двое, громко перебрасываясь совершенно безобидными фразами, решительно шагали к воротам. Один в кожанке поверх свитера и форменной летной фуражке, другой в белом халате, без шапки. В глазок Мазур видел, что оставшийся метрах в пятидесяти вертолет выглядит совершенно пустым, — ни огонька в окнах, ни малейшего шевеления внутри, лампочка в салоне не горит. Что ни о чем еще не говорит, понятно. Вот только прямо через стекло стрелять не станут, если все же прячутся внутри, обязательно распахнут дверцу…

— Тишина в эфире, — успел он сказать. — Смит, огонь открывать не раньше, чем преодолеют половину дистанции…

И тут же в ворота замолотили со всей непринужденностью честных заблудившихся путников. Петров бесшумно снял с плеча «флейту» — гранатомет размером с тубус для чертежей, перехватил так, чтобы в две секунды привести в боевую готовность.

Выждав немного, Мазур громко спросил:

— Кого по ночам черт носит?

За воротами обрадованно заорали:

— Есть живые? То-то смотрим, свет горит…

— Глазастый ты, однако, паря, — сказал Мазур, изъясняясь в классическом стиле кинематографического сибиряка (из фильмов, снятых теми, кто восточнее Уральского хребта в жизни не бывал). — Чего надо?

— Да заблудились, понимаешь, — заторопился визитер. — Летели из Старцева, компас накрылся, а радиомаяк вторую неделю на ремонте. Мы шантарские, санавиация… Документы показать?

Широко распахнув калитку, Мазур вышел наружу и сделал два шага вправо, чтобы не заслонять проем, если укрывшимся внутри вдруг придется работать. Двое нежданных гостей поневоле дернулись следом, летчик то ли и впрямь удивился, то ли весьма натурально сыграл удивление:

— Витальич, глянь — чистый спецназ… Тут что, точка какая-нибудь? Сверху что-то не похоже, сущий княжеский терем…

— Ну, так какие проблемы? — спросил Мазур. Он стоял в свободной, непринужденной позе, держа руки подальше от автомата, прямо-таки провоцируя их на агрессию. Заблудившийся вертолет плюс укрывшаяся на опушке группа неизвестных — чересчур уж странное совпадение…

Летчик откровенно вытянул шею, заглядывая во двор (что, в общем, само по себе ничего еще не значило):

— Витальич, точно, терем-теремок… Случаем, не губернаторский? Ты скажи, если мы вперлись в калашный ряд с нашим-то рылом…

— Да как вам сказать, мужики… — задумчиво протянул Мазур. — С одной стороны, где-то и близко, но если по-честному — то не так уж и похоже…

Он откровенно тянул время. У них нервы тоже не железные…

— Что-то я тебя не пойму, мужик… — простодушно рассмеялся летчик. — Нет, ты скажи, куда мы вперлись.

Врач молчал. Под распахнутым халатом у него было надето просторное распахнутое пальто, и Мазуру не понравилось, что под левой подмышкой оно вроде бы оттопыривается посильнее, чем под правой…

— А что нужно-то, мужики? — спросил он, зевая во весь рот.

— Я ж говорю — определиться. А то и ночь пересидеть. Утром пойдем в Пижман вдоль реки…

«А кто ж тебе мешает в такую ночь вдоль реки тянуть?» — с большим удовольствием спросил бы Мазур, но не хотел их всполошить раньше времени. Поначалу летели на большой высоте, откуда не могли не видеть Шантару-матушку…

— Ночь пересидеть — это, конечно, можно, — протянул он столь же лениво. — Только документики сначала предъявите…

— И переночевать пустишь?

— А чего ж, — сказал Мазур, — если документы в порядке.

Летчик полез в боковой карман кожанки, где пистолет ни за что бы не уместился. В тот самый миг, когда Мазур уже касался кончиками пальцев какого-то темно-бордового удостоверения, летун как бы ненароком выпустил его, и оно приземлилось под ногами. «Старый финт», — успел подумать Мазур, старательно нагибаясь — машинально якобы, неповоротливо…

И разогнувшейся пружиной ушел влево, успев в прыжке подшибить ногой молчаливого «доктора», уже почти успевшего выхватить пистолет из-под мышки, — и добавить в падении носком тяжелого ботинка по запястью, так что пистоль полетел в сторону. Летчик, совсем было поверивший, что сумеет огреть Мазура по макушке ребром ладони, застыл в нелепейшей позе, пытаясь сохранить равновесие, — уже нанося удар, вдруг сообразил, что наносит его в пустоту…

Мазур перекатился, вскочил на ноги, сняв с предохранителя автомат, замерев на полусогнутых. Неясностей не осталось, и он громко свистнул. Дверца вертолета распахнулась, звучно шлепнув о выпуклый борт, наружу рванулись темные фигуры — но в трех шагах от Мазура, по ту сторону забора, утробно прошипел гранатомет, из калитки, рассыпая искры, метнулась полоса дыма, распушившимся хвостом зацепив оторопевшего летчика, огненный клубок, вертясь штопором, влепился прямо под высокий двойной винт. В ушах у Мазура еще стояло шипенье «флейты», но его мгновенно перекрыло громыхание взрыва, на месте белого вертолета вспучилось пронзительно-желтое, ослепительное облако, жаркий порыв ветра ударил в забор, в ворота, проявился на миг черный остов фюзеляжа — разорванный, разлохмаченный — нелепым комком отлетела в сторону пылающая фигура и замерла без движения. Высоко взметнувшееся пламя высветило двух замерших незнакомцев — «доктор» успел встать на колени, а оглушенный и ослепленный летчик так и остался скрюченным в три погибели, и короткая очередь из автомата Мазура прошлась по ним, как по мишеням в тире, промахнуться было невозможно, а напортачить — тем более…

Длинная пулеметная очередь раздалась с вышки. Нет нужды возиться с рацией — вышколенный «красный берет» ни за что не открыл бы огонь вопреки приказу, значит, те, с опушки, решились преодолеть открытое пространство лихим марш-броском. Не самое мудрое решение, когда там, куда ты стремишься прорваться с налету, полностью готовы к встрече…

— Смит! — рявкнул Мазур в микрофон, присев на корточки над трупами и в бешеном темпе выворачивая им карманы. — Что там у вас?

— Залегли. Человек десять.

— Отсеките от леса, пусть там и валяются… Что по другим направлениям?

— Все чисто, — короткая пулеметная очередь на миг заставила динамик взорваться диким треском. — Никакого движения, только эти…

— Внимание всем! — позвал Мазур. — Собраться у ворот, уходим! Пленных — с собой.

Ничего интересного в карманах покойников не нашлось. Остатки вертолета все еще жарко пылали, давая достаточно света, чтобы рассмотреть: бордовое удостоверение — пустышка, чистые корочки, ничего нет ни снаружи, ни внутри. Неаккуратная импровизация на ходу…

С равнины послышались автоматные очереди, над головой тонко цвиркнули пули — залегшие на полпути к «Заимке» явно пытались достать пулеметчика, что с их стороны было предприятием если не безнадежным, то уж безусловно утопическим. Пулемет в таких условиях будет господствовать над окружающей местностью, как культурист в палате для дистрофиков…

Мазур невольно поморщился, вновь заслышав беспорядочную автоматную трескотню: автоматы без глушителей, совершенно неграмотная пальба — что за сиволапую деревенщину черт принес?! На мало-мальски серьезных диверсантов это никак не походило — так, самодеятельность, балетный кружок при макаронной фабрике. Только последний идиот решит, будто напугает кого-то хаотичной и непрерывной стрельбой. Руки чесались разобраться с этими дилетантами по всем правилам искусства, но его послали сюда не для показательных выступлений. Отходящий с добычей диверсант — сама деликатность: лишний раз не выстрелит, лишний раз не зарежет, усердно станет притворяться, что его здесь вовсе и нет, ни одна веточка не колыхнется…

Глава двенадцатая
Долог путь до Типперэри, долог путь…

Отходили классическим «караколем», видоизмененным приемом стародавних мушкетеров — под прикрытием скупого автоматного огня пулеметчик в темпе спустился с вышки, останавливаясь на каждой площадке и огрызаясь несколькими очередями, чтобы атакующие не решили, будто он там заснул. Потом рванули к лесу — волчьей цепочкой, след в след, держась так, чтобы «Заимка» осталась меж ними и наступающими. Даже если те догадаются после наступившего затишья, что осажденные пустились в бега, все равно не пойдут в атаку в полный рост и с развернутыми знаменами, справедливо опасаясь ловушки. Опасность тут была в другом — вторая группа могла, передвигаясь по опушке, выйти наперехват и встретить огнем. Однако тайги достигли беспрепятственно, и Мазур окончательно уверился, что столкнулся с дилетантами, обладавшими изрядным аппетитом, но обделенными надлежащим опытом. Это, впрочем, еще не означало, что они — частные лица, отнюдь не означало… Не исключено, что вторжение на «Заимку» стало детонатором, и многие из тех, кто стремился захватить архив, вступили в игру…

Отходили, как и надлежит воспитанным людям, обрабатывая следы антисобачьим аэрозолем и ставя в укромных местах гранаты с проволочными натяжками. Собачьего лая они так ни разу и не услышали, и ни одна оставленная граната не разорвалась в пределах слышимости, но ритуал есть ритуал, и выполнять его следует неукоснительно — заранее не знаешь, когда все это тебе пригодится, а посему отступать от канонов не следует.

Оба пленничка, передвигавшиеся в середине цепочки, со скованными руками и под бдительным присмотром, хлопот, в общем, не доставляли — как-никак Мазур стал злом привычным и конкретным и нынешнее положение никаких недомолвок не таило, а попасть в плен к кому-то другому означало бы столкнуться с полной неясностью насчет будущего и самой жизни… Мазур это понимал так четко, словно читал их мысли.

Едва они углубились в тайгу на пару километров, двигаясь к Шантаре обходным путем, он приостановился, дождавшись, когда поравняется с Полковником, пошел рядом. Спросил:

— Нет соображений, что за народ нагрянул?

— А черт их знает, — пожал тот плечами, старательно уворачиваясь от еловых лап. — В последнее время вокруг зашныряли любопытные личности — охотнички заблудившиеся, туристы…

— И много вы их закопали?

— Сударь мой, мы же не идиоты, — фыркнул тот. — Нельзя, в самом деле, спускать в колодец всех подряд — еще всполошится кто-то и начнет сопоставлять… Хотя, откровенно говоря, одного такого заблудившегося пришлось взять в работу — когда начал махать удостоверением участкового и орать, что обязан тут все осмотреть на предмет выявления самогонных аппаратов. Мы-то знали, что такого участкового в радиусе тысячи верст никогда и не было…

— И что он вам рассказал интересного? — с любопытством спросил Мазур.

— Если бы… Мишаня, дебил, вопреки строжайшему приказу начал поливать из автомата, подшиб его на бегу. Бог ты мой! — вырвалось у него с неприкрытой горечью. — Ведь ясно было, что добром дело не кончится, что мы уже засветились по самое «не могу», пора было эвакуировать все… Нет, этот стратег воображал, что удастся продать кассеты и благополучно смыться…

— У меня такое впечатление, что стенограммы ваших допросов будут читаться, как романы Дюма, — хмыкнул Мазур. — Масса интересного.

— Доживите сначала, — огрызнулся Полковник. — Если охотники начали слетаться, как мухи на падаль, в окрестностях начнется веселье… Вы, как я понимаю, водой приплыли? Будь вы на вертолете, он торчал бы где-нибудь поблизости, тут есть масса подходящих полян. Хорошо же будете выглядеть посреди фарватера — как слон на канате… Подумайте, еще не поздно пристроить кассеты приличным людям…

— Пошел ты, — буркнул Мазур, ускоряя шаг.

…К Шантаре вышли на рассвете, когда на востоке уже появилась над деревьями золотисто-розовая полоска, но над рекой и в тайге там и сям еще стояли мутновато-сизые полосы тумана, накрывавшие приличные пространства. Тишина стояла такая, что жутко становилось. Поневоле поверишь, что вся планета вдруг обезлюдела…

Мазур выслал разведку на вершину заранее присмотренного утеса, вздымавшегося над берегом метрах в четырехстах ниже по течению от того места, где осталась «Жемчужина». Когда двое в лохматых комбинезонах вернулись и доложили, что впереди все чисто, группа перебралась к подножию утеса, где и остановилась. На вершину поднялся лишь «генеральный штаб» — в лице Мазура, майора Прагина и лейтенант-коммандера. Джен, порывавшейся идти с ними, мягко объяснили, что сейчас предстоит решать сугубо тактические задачи по отступлению, не требующие прокурорского надзора.

Они лежали, распластавшись за деревьями, сожалея, что не могут стать плоскими, как блин или рыба камбала, напряженно прильнув к окулярам биноклей.

Пейзаж внизу был — само благолепие. «Жемчужина» стояла на якоре в точности там, где они ее оставили, метрах в ста от берега (ближе из-за малой глубины подойти не удалось), развернутая кормой по течению. Белый кораблик на фоне темно-зеленых елей просматривался отлично. В рубке горел свет, как и следовало ожидать, а окна на обеих палубах оставались темными. Ни единой живой души не видно— опять-таки ничего удивительного, так и уговорено.

Мазур повел биноклем правее, к тому месту, где оставили лодки. Разглядеть их отсюда не удалось бы — старательно запрятали в кустарник, но он какое-то время напрягал глаза, неизвестно на что надеясь, оттягивая момент, когда следовало принять решение. Если все в порядке, минут через десять можно блаженно расслабиться в салоне с баночкой пива в руке. Если обстоит наоборот — ловушка захлопнется в секунду.

Он медлил не из нерешительности, а оттого, что кого-то из группы предстояло послать, при неудачном раскладе, на верную смерть. Не впервые в жизни приходится это делать, все, в том числе и тот, кого посылают, прекрасно знают условия игры, но от этого не легче…

Еще раз обозрел окрестности. Показал лежавшим рядом на скопище елей у самого берега, где деревья стояли особенно густо, — как раз за кустарником, где лежали лодки.

Те молча кивнули в знак полного понимания. Идеальное место для засады. Захвати Мазур «Жемчужину» в отсутствие ушедших на задание диверсантов, именно там, в чащобе, расположил бы заслон, чтобы зажать в клещи вернувшихся. Берег слегка приподнят, поставив пулемет или хотя бы пару автоматчиков возле ели, похожей больше на кедр с ливанского флага, влепишь противнику идеальный мат, хороший бредешок получится…

Американец показал большим пальцем на свою рацию. Мотнув головой, Мазур ткнул пальцем назад, указав на подножие утеса, приложил ладони к ушам, повертел головой. Понятливо кивнув, лейтенант-коммандер по-рачьи отполз, оказавшись ниже вершины, поднялся на ноги и, пригнувшись, побежал вниз. Вскоре вернулся в сопровождении радиста. Тот лег на левый бок, принялся доставать из плоского рюкзака свои хитроумные электронные игрушки, упакованные в поролоновые чехлы. Вскоре Мазур остановил его жестом, кивнул на парочку необходимых в данный момент приборов, а остальные столь же безмолвно велел спрятать. Изобразил обоими указательными пальцами возле ушей некие синусоиды.

Радист надел черные наушники, принялся вращать верньеры на квадратной коробке со сложной выдвижной антенной. Все трое наблюдали за ним напряженно и хмуро.

Минуты через три он снял наушники, старательно упрятал прибор в поролон, покачал головой. Что означало тишину в эфире, никаких переговоров на интересовавших их частотах поблизости не велось. Это еще не аргумент, наоборот…

Еще один выразительный жест. Радист вновь надел наушники — но эти были соединены с незатейливым на первый взгляд прибором в виде короткой и толстой черной трубы. Повел ею, целясь на указанный Мазуром участок тайги…

И до того, как он повернул к Мазуру враз напрягшееся лицо, тот уже понял, что дела скверные — имел уже дело с подобными электронными игрушками (впервые примененными еще соотечественниками лейтенант-коммандера во Вьетнаме) и прекрасно знал, что должно означать мигание зеленой лампочки…

Тут же радист утвердительно кивнул, показал несколько пальцев, поочередно отгибая их от ладони, пожал плечами…

В самом подходящем для засады месте прятались люди — или, по крайней мере, несколько «биологических объектов с массой тела, примерно соответствующей человеческой», как это именовалось бы в описании принципа действия, составленном разработчиками. Увы, прибор, как его ни совершенствуй, более точной информации дать не мог по самой своей природе. Указывал лишь, что означенные объекты там есть, в количестве, определяемом как минимум пятью или шестью. Пенять на него не стоит — информация в данный момент бесценная…

Мазур жестом отправил радиста прочь. Показал сподвижникам два пальца, и они прекрасно поняли смысл последовавшей затем короткой пантомимы… Отполз назад, и все трое стали спускаться к подножию.

Покосившись на американца, Мазур тихо сказал:

— Один ваш, один мой. Расходы пополам… Это справедливо?

— Это справедливо, — повторил тот с застывшим лицом.

Конечно, там, в тайге, не может оказаться роты полного состава. Такая же группа, только составленная из видавших виды волков, — коли уж смогли захватить «Жемчужину», где оставались отнюдь не преподаватели сольфеджио.

Мало для облавной охоты, достаточно для профессионально поставленной засады. И все же у группы Мазура были серьезные шансы на победу в схватке — но схватка как раз категорически запрещена…

Проигнорировав вопрошающий взгляд Джен (умная девочка, не могла не почуять неладное, внезапно наступивший сбой в программе), отозвал в сторону Смита и Сидорова, тихонько растолковал задачу. Оба молча кивнули — что тут скажешь? Но в глазах у обоих появилась понятная лишь посвященному горькая отрешенность — от всего на свете, кроме предстоящего. Они уже были по другую сторону.

Теперь радист… Мазур с ним особенно не разговаривал, не было нужды, просто бросил:

Тот, присев на корточки, нажал кнопку, и рация выбросила упругую кольчатую антенну, крашенную в маскировочные цвета, взметнувшую метелочку из упруго качавшихся стальных проволочек выше голов стоящих.

Буквально через полминуты он поднял глаза на Мазура. Тот опустился на корточки рядом, взял у него наушники, прижал к уху одну из черных чашечек с мягкой поролоновой прокладкой. Радист прибавил громкости.

Та-там-та-там-та-та-та-пам-пам… На условленной волне играла музыка, печально заливался аккордеон, старательно выводя мелодию «Средь нас был юный барабанщик» — еще до Первой мировой войны известную у сентиментальных немцев как старая солдатская песня «Был у меня товарищ». Вертолет должен был прибыть на «вторую точку», вылетев немедленно с получением сего. Значит, появится в распадке часа через два, как раз хватит времени, чтобы добраться туда быстрым шагом, если только по дороге снова не встретится нервный народ, питающий нездоровую страсть к лежащим в рюкзаке Мазура кассетам… Даже если передачу перехватили и запеленговали — плевать, кадриль начнется не сразу, они должны сначала твердо увериться, что Мазур не пойдет на теплоход.

— Подъем, — сказал он, выпрямившись. — Ждите на ногах. Двое — в охранение.

И стал подниматься на вершину в сопровождении лейтенант-коммандера со Смитом. Сидоров уже скрылся в чащобе.

Ждать пришлось минут десять. Мглистый туман понемногу таял, от реки поднимался сырой холодок, и погода, похоже, портилась — с севера наползала серая хмарь, понемногу заволакивая небо. Приблизительно в том месте, где располагались неизвестные биологические объекты, массой тела равные человеку, вдруг резко затрещала сорока — словно бегущий провел палкой по длиннющему штакетнику. Перелетела немного в сторону и вновь отчаянно застрекотала — то ли заметила Сидорова, то ли наткнулась на засаду.

Так… Слева в редколесье мелькнуло передвигавшееся бесшумно пятно. Разработчики комбинезонов-лохмашек свой хлеб ели не зря — Мазур прекрасно знал, откуда появится обреченный, но не мог его заметить до самого последнего момента.

Оказавшись почти напротив утеса, Сидоров (в полном соответствии с приказом бежавший, не оглядываясь по сторонам) задержался на миг, озираясь, свернул в кустарник, ловко раздвигая высокие корявые ветки. Что, если там его и возьмут? Нет, сомнительно — один-единственный человек, откровенно спешащий на судно… Пропустят на «Жемчужину», не могут не пропустить…

Пропустили. Сидоров, с автоматом за спиной, показался из кустарника — пятясь, тащил по песку черную резиновую лодку. Столкнул ее на воду, заработал короткими веслами, держась так естественно, что у постороннего наблюдателя не могло возникнуть и тени подозрений. Мазур ощутил комок в горле, глядя, как весла без всплеска погружаются в спокойную серую воду.

Лодка быстро достигла «Жемчужины», прошла вдоль борта и остановилась у вывешенного трапа широких деревянных перекладин, нанизанных на канаты. Примотав к нижней ступеньке конец веревки, Сидоров ловко перепрыгнул на трап и в два прыжка оказался на теплоходе. Постоял несколько секунд — пятнистая, буро-зеленая фигура, вся покрытая обвисшими ленточками-лохмашками, короткий автомат висит глушителем вниз — быстрыми шагами прошел по нижней палубе, распахнул белую дверь и исчез внутри…

Мазур перестал дышать. Секунды тянулись, как геологические периоды, широченная серая Шантара казалась застывшей, как полоса бетона, неумолчное сорочье стрекотание куда-то отодвинулось, пропало, не воспринималось сознанием…

Взрыв! Иллюминаторы поблизости от двери, в которой скрылся человек-приманка, со звоном вылетели спустя миг после того, как озарились изнутри ослепительной вспышкой, наружу метнулась туча осколков, перемешанных с бурым дымом, вода между теплоходом и берегом вскипела сотней крохотных фонтанчиков, вся подернулась рябью и тут же вновь стала гладкой. Эхо прозрачным комом прокатилось над рекой.

Стиснув зубы, Мазур не отрывал глаз от теплохода. Из двух безобразных дыр с рваными краями, оставшихся на месте иллюминаторов, еще выползали последние струйки дыма, и кто-то страшно закричал внутри — протяжно, воюще, от нестерпимой боли. Подтолкнув локтем Смита, Мазур указал ему вправо — там, шумно продираясь сквозь кустарник, ломили напролом два автоматчика в пятнистом, в шлемах-сферах, обтянутых маскировочной сеткой и торчащими из ячеек еловыми веточками, бежали прямо к берегу. Остановились над водой, один, судя по жестам, порывался включить рацию, другой, озираясь, его удерживал. Так-то, не выдержали…

Все. Кошке ясно, что напоролись. Мазур положил руку Смиту на плечо, сжал на миг пальцы, тряхнул. Тот кивнул, не отрываясь от пулемета, на ощупь отыскал и придвинул к себе запасные рожки. Он так и не спросил, сколько ему держаться, вообще не спросил ничего — все прекрасно понимал, не зря Мазур уважал этих ребят, даже когда резал их под водой в старые времена…

Всех до единого ему все равно не положить, для души осталась разве что парочка гранат, однотипных с той, у которой успел вырвать чеку Сидоров за миг до того, как его скрутили.

Мазур побежал вниз по склону, лавируя меж деревьев. Рядом, скупо выдыхая, несся американец. Не останавливаясь, они миновали сбившихся в кучку диверсантов. Мазур, повернув голову, распорядился вполголоса:

…Первую пулеметную очередь, хоть и приглушенную расстоянием, они еще успели услышать.

Глава тринадцатая
Билет в один конец

Для понимающего человека нет зрелища печальнее и нелепее, чем диверсионная группа, вынужденная метаться меж; точками отхода. Все мгновенно летит к черту, когда начинается охота — опасность может нагрянуть со всех трехсот шестидесяти румбов, нельзя быть уверенным ни в чем, весь окружающий мир становится враждебным, враз оборачиваются чужими и земля и небо… Одно утешает: когда приходится нестись сломя голову, длинными перебежками с коротенькими промежутками на отдых, совершенно нет времени лелеять пессимистические мысли. Некогда думать. Сосредоточься на том, чтобы уберечь глаза от веток, следи, чтобы не подвернуть ногу, — иначе получишь пулю в ухо от своих же — да поглядывай, не появится ли по сторонам или впереди кто-то из комитета по торжественной встрече…

Цепочку возглавлял майор Прагин, временами поднимавший к глазам компас и очередной изыск пытливой конструкторской мысли — графический процессор, черную коробочку размером с большой портсигар, где на экранчике высвечивались нужные маршруты вкупе с привязкой к местности. За такую штучку продали бы душу дьяволу многие путешественники прошлого, она и впрямь была неоценимым помощником, но, увы, не могла показать возможные засады и прочие схожие сюрпризы. И уж тем более — растолковать, какое из звеньев цепочки оказалось слабым.

Именно так. Вполне возможно, Джен не ошиблась ночью, кто-то послал вслед за «Жемчужиной» самолет или вертолет — все равно, это можно объяснить исключительно утечкой информации на каком-то этапе. Они с Глаголевым такой вариант обсуждали заранее, но одно дело — с карандашиком в руках просчитывать версии и варианты и совсем другое — убедиться на опыте, что кто-то из облеченных доверием предал твою группу, как последняя сука, еще на старте… Когда до финала тебе еще далеко.

Майор, Мазур не мог не оценить по достоинству, вел группу великолепно, расчетливо переходя с бега на размашистый шаг, давая передышку именно так, как сделал бы сам каперанг. Все за то, что они достигнут «точки-два» даже раньше расчетного часа, — если бы не собственные слабые звенья…

В первую очередь, конечно, Джен. Девочка спортивная и не дохленькая, старалась изо всех сил, но сразу видно, что ей такие концы давненько не приходилось отмахивать. Автомобиль — бич человечества вообще и Америки в частности. Она держалась, однако все чаще сбивалась с шага, спотыкалась, налетала на бегущего впереди — то ли Петрова, то ли Джонса, сорвала на бегу зеленую вязаную шапочку, сунула в карман, обеими руками ослабила у горла завязки комбинезона, что ей не особенно и помогло. Не было времени снимать с нее бушлат и бронежилет, единственное, что смог сделать Мазур, — догнать Иванова, хлопнуть по плечу и показать на девушку. Тот кивнул, подхватил Джен под локоть и целеустремленно повлек, словно опытный «дед» салагу-первогодка, не выдержавшего темпов марш-броска…

Как ни крути, а придется делать незапланированный привал. Обогнав всех и оказавшись рядом с майором, Мазур выдохнул:

— Тормози! На пару минут!

— Вперед! — отмахнулся тот, выпучив дикие глаза.

— Тормози, говорю! Девка сдает! Загоним же!

Бесшумно и яростно прошевелив губами — вслух материться уже не было сил — майор с маху остановился, кругообразно взмахнул правой рукой над головой. Аккуратная цепочка сбилась в кучу. Люди, ловя каждую секунду отдыха, плюхнулись, кто где стоял, но отрешаться от всего сущего не спешили: заглатывая воздух полной грудью, держали автоматы на изготовку, целя в окружающее зеленое безмолвие. Справа вздымалась над тайгой лысая вершина сопки. Майор показал Мазуру зеленую точку на экранчике процессора, потом ткнул пальцем в сопку. Мазур понятливо кивнул — с маршрута не сбились, и то хлеб…

Оглянулся, взял за локоть лейтенант-коммандера:

— Женщин раздевать случалось? Отлично, снимите в темпе с прокурора бушлат и броник, а то не добежит…

У него самого в легких ощутимо покалывали горячие иголочки — не пацан, годы свое берут… Американец сноровисто расстегивал на соотечественнице пуговицы и пряжки, бесцеремонно опрокинув в мох. Она лежала, как кукла безвольная, шумно дыша, с закрытыми глазами. «Ну, киса, не посрами Мичиган, если ты и в самом деле оттуда…» — про себя сказал ей Мазур.

Оглянулся на пленных. Полковник, как и следовало ожидать, казался выжатым лимоном — мужик был не хилый, но не могла не взять свое вольготная жизнь на «Заимке» с хорошей жратвой и настоящим заграничным спиртным, пусть даже и перемежавшаяся таежными охотами. И все же помирать пока что не собирался, по потной физиономии видно, хочет еще пожить, пусть в роли перевербованного…

Другое дело — Кузьмич. Он, как и Полковник, пер, конечно, налегке, не обремененный ни оружием, ни снаряжением, в рубахе и знакомом Мазуру по прежней встрече длиннополом сюртуке. Но физиономия исполнилась очень уж нездорового, синюшно-бледного колера, а в пот бросало так, что даже борода промокла и повисла пегими сосульками. Даже на разделявшем их расстоянии Мазур слышал, что поганый старец хрипит, словно запаленная лошадь, становясь все бледнее. А ведь, пожалуй, не дойдет, еще километров семь, не меньше…

Сняв с пояса флягу, Мазур тяжело поднялся, остановился над Джен и, аккуратно наклонив горлышко, пролил ей на лицо тоненький ручеек. Она моментально открыла глаза, села:

— Какого черта, всю косметику… — и старательно принялась промакивать щеки платком.

— Это тест, — с ухмылкой сказал Мазур. — Если в такой ситуации женщина начинает беспокоиться о косметике, значит, умирать не собирается, и можно бежать дальше…

— Ох… — простонала она, падая навзничь.

— Вставай, — безжалостно сказал Мазур. — Пора… Майор!

Цепочка выстроилась в прежнем порядке, но Кузьмич, едва его подняли за скованные сзади руки, осел со стоном, вытянул ноги, прислонившись спиной к стволу и немилосердно пачкая сюртук смолой. Махнув майору, чтобы трогался, Мазур подошел, жестом отослал Петрова, старательно державшего пленника под прицелом, секунду всматривался и властно сказал, уже зная все наперед:

— Встать. Вперед. Прикончу.

Мимо них пробежал рысцой замыкающий. Кузьмич не шелохнулся, молча смотрел на Мазура снизу вверх, и в глазах не было ни страха, ни мольбы — совершеннейшая пустота, ясное осознание финала, не обремененное протестом…

Они еще миг мерились взглядами. Потом Кузьмич, вяло шевеля бледными губами, прошептал:

— Руки хоть развяжи, дай перекреститься…

Вряд ли прижившийся при Прохоре бывший уголовничек играл — помня прошлое, Мазур не сомневался, что это все всерьез, и староверские замашки, и набожность. Возможно, он был верующим с самого детства — ничего удивительного для затерянных в этих местах староверских селений. Вот только времени не было…

Мазур, заведя руку за спину, большим пальцем сдвинул узкий металлический язычок предохранителя. Подобной минуты он ждал много дней, еще с той поры, как оказался на нарах в бараке, — но теперь, когда наступил миг расплаты, ровным счетом ничего не чувствовал. Даже горячей жажды убить. Некогда было чувствовать. Вереница людей в камуфляже уже скрылась из глаз, их еще следовало догонять.

Он лишь сказал негромко, отведя глаза:

— Суди, Господи, не по делам нашим, а по милосердию твоему…

И, одним движением переместив автомат из-за спины, нажал на спуск. Серия приглушенных щелчков. Убедившись, что правки не требуется, Мазур опять забросил автомат за спину и с места взял приличный темп, не оглядываясь.

…Он примерно помнил дорогу, но, полностью положившись на майора, не сразу сообразил, что группа достигла цели. Просто удивился вяло: почему майор вдруг остановил людей, хотя для привала вроде бы рано? Потом сообразил, оглядевшись. С обеих сторон вздымаются густо поросшие сосняком сопки, впереди — узкий, вроде бутылочного горлышка, распадок. Значит, метрах в ста отсюда и стоит неизвестно кем возведенное лет двадцать назад охотничье зимовье, обозначенное на глаголевской карте как та самая «точка-два»… Только ли на глаголевской?

Майор вопросительно оглянулся. Мазур сделал ему успокаивавший знак и, демонстративно возясь с тесемками на гульфике, отошел за деревья. Однако, скрывшись с глаз остальных, отнюдь не спешил оросить струей ближайшую сосну — по-воровски оглядываясь, углубился в чащобу еще метров на десять, вытащил из рюкзака упакованные в изоленту пленки и, быстро высмотрев подходящее место, упрятал сверток размером с кирпич под мох, старательно взрезав его ножом. Насыпал сверху высохшей хвои, поводил подошвой, растирая, пока не убедился, что заметить со стороны невозможно. Хорошенько запомнил место, окружающие деревья, неповторимой формы корявый пень. Со спокойной совестью справил малую нужду, следя, чтобы, вопреки народной пословице, последняя капля не оказалась в штанах, вышел на маршрут и направился к «точке», чувствуя себя чуточку мерзко — потому что приходилось поступать так, словно не доверяешь никому…

Но ведь нельзя иначе, как ни крути. Когда придет вертолет и там окажется Кацуба — можно будет со спокойной совестью, мысленно извинившись перед спутниками за последний, оговоренный с Глаголевым, финт, вернуться и забрать пленки. Ну, а если, согласно их собственной, пакостной теории вероятности, не имеющей ничего общего с той, классической, предателем окажется и Кацуба — тут уж вины Мазура нет никакой. Сделал все, что мог. Останется лишь полагаться на отложенную в особый карман гранату, надеяться, что удастся рвануть кольцо…

Справа по стволу шустро скользнула белка — сверху вниз, мотая пушистым хвостом. Она еще была рыжей, не сменила пока что шубку на серую, зимнюю. На душе у Мазура стало чуть веселее. Он громко хмыкнул, представив, как белка будет писать на мох, под которым покоится бомба, способная сокрушить карьеру будущего вице-президента США, а заодно и полудюжины отечественных сытых хомячков, пресытившихся прежними развлечениями и завороженных будущими возможностями, открывавшимися, если на крючок угодит стремящийся в Овальный кабинет любитель экзотической охоты…

Вышел к избушке. Она была сложена обстоятельно, из толстых бревен, и могла простоять еще лет с полсотни — неизвестные промысловики постарались на совесть. Стекла в небольших окошечках пребывали в неприкосновенности — в последние годы иные скоты без зазрения совести пакостили в охотничьих избушках, вплоть до того, что поджигали их, но сюда, похоже, не добрались. Под сосной рядом с крылечком лежат приспособления для шишкования — огромное сито из железного листа с пробитыми дырочками, толстый колот, огромная скалка. Толстенная колода засыпана грудой свежей шелухи — чешуйки шишек, сбитых явно в этом году. Значит, где-то поблизости хороший кедровник…

Как он и предвидел, никто не пошел в избушку — не стоило лезть в гипотетическую ловушку. Группа расположилась метрах в двадцати от избушки, под могучими соснами. Трое сидели по некоему незримому периметру с автоматами на изготовку, а остальные, за исключением Полковника, которого никто не спешил брать на довольствие, с удовольствием жевали профессиональный деликатес — горький шоколад, прессованный с орехами, растертым в порошок сушеным мясом и еще кое-какими химическими добавками, придававшими бодрости. Джен, впрочем, клевала, как воробышек, не отдышавшись еще после недурного перегона.

Мазур подмигнул ей, остановившись рядом:

— Ну что, это вам не в «кадиллаке» по Бродвею?

Она улыбнулась — слабо, из чистой вежливости:

На ней вновь красовались бронежилет и бушлат, и Мазур, не выдержав, откровенно ухмыльнулся: вообще-то и в отечественной, и в американской армиях сейчас хватает женщин, и в форме они выглядят самыми обычными зольдатиками, не хуже мужиков. Однако помощница прокурора в штатной спецназовской амуниции, хоть убей, казалась стопроцентной голливудской старлеткой (начинающей кинозвездочкой), наряженной для съемок боевика всех времен и народов «Баба-яга в тылу врага». Вот только отчего-то проявляет явственные признаки нервозности — вполне, впрочем, простительной, прокурор как-то привык, что это его боятся все, это именно ему приходится выступать в роли охотника, а не наоборот…

Остальные размеренно жевали с устало-отрешенными лицами опытных солдат, привыкших наслаждаться каждой минуткой отдыха, — и выглядели сейчас столь одинаковыми, что Мазур, не зная заранее, кто родился под сенью родных осин, а кто прибыл из-за океана, ни за что не отличил бы земляков от залетных гастролеров.

Он разорвал пакетик с ломтем обезвоженной ветчины, сухой и легкой, как пробка, налил туда воды из фляги — есть не особенно и хотелось, но все равно следовало набить калориями организм.

— Супермены! — вполне непринужденно позвал Полковник. — Дайте жрать. Женевская конвенция как-никак обязывает…

— Освоился, падаль, — проворчал майор Прагин. — Ладно, дайте ему кто-нибудь кусманчик, да не особенно большой — не сват, не брат…

Он задумчиво играл с процессором, вновь и вновь высвечивая на экране точку, где они в данный момент находились. У Мазура в одном из многочисленных карманов лежал такой же, но не было пока случая воспользоваться. Равнодушно откусывая от набухшего и ставшего мягким куска ветчины, он достал другой рукой маленький радиоприемник (чьи миниатюрные размеры вовсе не означали примитивности), нажал кнопку автонастройки. Из динамика неслись лишь шорохи и треск — никаких радиопереговоров поблизости. Потом послышался треск погромче, словно с размаху разодрали кусок ситца. И снова.

Мазур взглянул на небо, на тот крохотный кусочек, что был доступен взору между густыми кронами. Все уже затянуто серым — совсем недалеко сверкают молнии, пожалуй, гроза скоро докатится и сюда. Беспокойно покосился на часы — пора бы, пора…

— Отличная погода надвигается, а? — тихо спросил майор. — Какое серьезное прочесывание в ливень…

— А летчик у вас хороший? — спросил Мазур. — Вертушке в такую погоду тоже неуютно…

— Дерьма не держим.

— Вы и на «Жемчужине» дерьма не держали… — увидев, как исказилось лицо майора, он мысленно выругал себя. — Извини…

— Ладно. Хочешь идиотскую версию? Насчет теплохода?

— Если уж впадать в манию преследования… — сказал майор. — Они вполне могли прятаться где-то на судне.

— Что, втайне от команды?!

— Если предположить сообщника из числа команды — не столь уж и нереально, — сказал майор. — Там в корме есть небольшой грузовой трюм, он пустует… пустовал. И две трети кают были заперты. Для битых волков просидеть сутки, как мыши, — ничего невозможного.

— Но должны же были проверить?

— Я говорю — при наличии сообщника в команде, и не из рядовых…

— Я смотрю, у вас, сухопутных, порядок в хозяйстве стоит образцовый… — усмехнулся Мазур.

На сей раз майор не обиделся — осклабился еще шире:

— А чей это контрразведчик, лицо, приближенное к адмиралу, оказался подсадкой «соседей»?

— Тут ты меня подсидел, — сказал Мазур преувеличенно душевно. — Тут мне крыть нечем… Опознавательные знаки у вертушки какие?

— Бортовой номер — триста пятнадцать, — сказал майор. — И синяя ракета при подлете.

— Все верно… — Мазур дожевал ветчину и по накрепко вбитой привычке старательно поджег пакетик зажигалкой. — Инструкции у нас одинаковые… А дождика все нет, я смотрю… стоп, куда это наша дева?

Майор обернулся в ту сторону. Джен, непринужденно помахивая длиннющей полосой зеленой туалетной бумаги — с собой привезли, аккуратисты — направлялась вверх и наискось по склону, явно намереваясь перевалить за гребень.

— Покакать пошла, — сказал майор. — От переживаний. Эй, ты что?

— Извращенец я, — сказал Мазур, уже стоя на ногах. — Грех такой… А вы сидите, как сидели…

Он бесшумно скользил меж деревьев, так, чтобы лечь на параллельный курс, не упуская девушку из виду. Сам плохо понимал, что его вдруг встревожило. До сих пор она, когда подпирала необходимость, устраивалась по нужде не на виду, конечно, но и не отдаляясь особенно, западные люди меньше комплексуют, когда речь идет о потребностях, не зря поименованных естественными. Скрылась с глаз — и ладненько. А сейчас вдруг решила пуститься в долгое странствие — они уже отдалились от места привала метров на пятьдесят, для чащобы это изрядное расстояние. Хотя гораздо ближе имелось вполне подходящее местечко, заросли багульника, где не заметишь и слона, если он решит уединиться с рулоном туалетной бумаги в хоботе. Она шагала чересчур уж непринужденно, вот что. Переигрывала малость. Он, конечно, мог и ошибаться, — но в этом случае ничего страшного не произойдет, тихонечко ретируется задним ходом, и вся недолга, а что там будет думать майор, никого не волнует…

Оглянулась, но Мазур беззвучно прянул за дерево. Ну, похоже, окончательно уверилась, что осталась в одиночестве.

И небрежно отшвырнула бумагу, повисшую на кустике. Полезла под комбинезон, на ходу вытащила узкую длинную коробочку, схожую по габаритам с рацией, зашарила взглядом по кронам — ну точно, ищет подходящее местечко… Они были уже по другую сторону сопки, перевалив ее неподалеку от подножия, теперь, даже если говорить нормальным голосом, на бивуаке не услышат — разве что если заорешь…

Мазур торопливо вытащил приемник. Джен обеими руками подняла коробочку, словно целясь в вершину — и из коробочки выстрелила вверх тонюсенькая, едва заметная зеленая жилочка, взметнулась метров на десять, ее конец лег на пышную ветку. «Ну, эти штучки мы знаем, — подумал Мазур, заняв удобную позицию метрах в пятнадцати от стоявшей к нему спиной девушки. — Передача на спутник связи, их сейчас кружит столько, что и концов не найдешь, сателлит может быть совершенно посторонним, принадлежать людям, которые и понятия не имеют, что за заказчики откупили у них канал-другой…»

Прижал к уху приемник. Меж отзвуков далеких молний четко прорвался голос:

— «Гамма-Танго», «Гамма-Танго», я — Русалка. Дядя приехал в Нантакет, дядя приехал в Нантакет…

«С-сучка», — невольно ругнулся Мазур. Ясно же было сказано, полная тишина в эфире, вертолет уже на подлете, вдали определенно слышится знакомое стрекотание — но все равно, подставляет всех, паршивка, мало ли кто может перехватить произнесенные на чистейшем американском диалекте английской мовы донесения…

Впрочем, она выгодно отличалась от большинства женщин, привыкших висеть на телефоне часами. Еще несколько раз повторила радостное известие про дядю, наконец-то нагрянувшего в Нантакет, и, не дожидаясь ответа, выключила рацию, стояла, осторожно подергивая антенну. Шум вертолета приближался. Мазур терпеливо ждал. Видимо, неведомый абонент, с которым она связывалась, держал свою бандуру на круглосуточном приеме — оттого так быстро и управилась. Но что это должно означать? Ну никак не могут они прислать сюда потаенно свою группу захвата, даже в нынешние идиотские времена поджилки слабоваты для подобного финта…

«Вертолет идет на приличной высоте, — мельком отметил Мазур. — Глуповато, следовало бы на бреющем, черт этих сухопутчиков поймет… Минут через пять будет здесь».

Он вышел из-за сосны навстречу Джен и, обаятельно улыбаясь, спросил:

— Чей дядя-то, Русалка?

Револьвер она выхватила из кармана чисто автоматически, но Мазур, не обинуясь, поймал ее запястье на примитивный «катет, катет», слегка крутанул, подхватил на лету тяжелую игрушечку и переправил себе в карман. Отступил на шаг, оглядел девушку с ног до головы, хмыкнул:

— Последние желания есть?

Пожалуй, он переиграл со своими шуточками. А может, она в панике решила, что коварные русские медведи по всегдашнему своему обыкновению строили козни, и сейчас ее соотечественников тихонько режут. Бросилась на Мазура, как распрямившаяся пружина, в самом пошлом стиле гонконгских боевиков пытаясь достать его ногой по буйной головушке.

Не достала, конечно. Он из чистого любопытства поиграл с нею секунд тридцать, перемещаясь на поляне и работая в активной обороне — хотелось посмотреть, чему ее за океаном учили. Девочка с упрямством, которое Мазур в ней давно подметил, крутилась, как юла, дрыгая ручонками-ножонками, и получалось у нее плохо — в бушлате, бронежилете, комбинезоне с теплой подкладкой и высоких армейских ботинках класса не покажешь, это тебе не в невесомом кимоно порхать по залу…

Довольно скоро он понял, что девочке кто-то старательный и небесталанный прилично поставил курс каратэ с добавками из пары-тройки других зубодробительных дисциплин — но это не армия, ручаться можно, особо серьезной школой и не пахнет… Ему стало скучно, пора было кончать, чтобы успеть приглядеться к вертолету.

Поймал Джен за кисть во время ее выхода из очередного головокружительного пируэта, умело скрутил, большим пальцем весьма невежливо влепил под горло — от этого еще никто не умирал, а вот двигательной активности на пару минут поубавится… Когда она согнулась, судорожно пытаясь ухватить хоть глоточек воздуха, прижав руки к горлу, Мазур ухватил ее за запястья, быстренько обмотал их веревкой — у него на поясе висел приличный моток, вещь в хозяйстве нужная, — свободный конец привязал к тонкой сосенке. Выхватил у нее из кармана рацию и, не раздумывая, грохнул о дерево потолще. Хваленая американская техника оказалась не на высоте — только осколочки полетели. Быстро огляделся, нашел подходящий наблюдательный пункт, задрал голову. Джен застонала, подняла голову.

— Сидеть тихо! — страшным шепотом рыкнул Мазур, глядя в небо.

Сверху вниз по отлогой дуге пошла синяя ракета, ярко светившаяся на фоне низких серых облаков, так пока что и не разразившихся дождем. Вертолет, закладывая вираж, снизился метров до двухсот — темно-зеленый Ка-33 той модели, что применяется в противолодочной авиации и морской пехоте, только этот был без носового гидролокатора, на суше совершенно бесполезного. Бортовой номер «триста пятнадцать», двойной винт, знакомая машина, на которой ему пришлось полетать даже больше, чем поездить в такси. Вот только по сторонам кабины висят обтекаемые топливные баки неизвестного образца, раньше таких что-то не приходилось видеть…

Вертолет резко пошел вверх и вперед, и за секунду до того, как склон сопки заслонил его от Мазура, каперанг еще успел заметить — правый топливный бак отделился от борта, по инерции немного пролетел вперед, прежде чем перейти в пике…

Наверное, его заставил в броске кинуться наземь тот же звериный инстинкт, выручавший не единожды. Умом он понимал, что с вертолета заметить его невозможно, но тело само сработало, он упал, перекатился, прижав к земле Джен, а из подсознания уже рванулся немой крик: «БОМБА!»

Веки сами сомкнулись от нестерпимого грохота, сотрясшего землю. Показалось на миг, что сопка валится на голову, сквозь толщу горы явственно передалось сотрясение, отзвук тугой и мощной взрывной волны, рвавшейся наружу из узкого распадка. И тут же все повторилось, грохот, сотрясение, жаркая волна, пронесшаяся высоко над головой. Сверху посыпался какой-то мусор, колючий и обильный.

Он чувствовал, как Джен колотит крупной судорогой, как она пытается вжаться в землю — бывали под бомбежкой, знаем… Осторожно открыв глаза, Мазур попытался определиться в мире, в который раз обернувшемся враждебным. Казалось, он оглох. Ни звука не долетает снаружи.

Он еще долго лежал, боясь пошевелиться, не зная, где сейчас кружит вертолет. Затыльник автоматного приклада больно давил на ребра — автомат оказался под Мазуром. Насколько он мог рассмотреть из своей неудобной позиции, меж стволов вдалеке клубился тяжелый дым неопределенного цвета. Медленно возвращался слух, перепонки целы — он уже слышал, как рокочут вертолетные лопасти в вышине, как жалобно стонет Джен, скорее уж поскуливает по-щенячьи. Мыслей в голове не было никаких. Потому что все ясно и так. Кто-то продал — и совершенно неважно теперь, был ли вертолет подлинным или противник прислал свой, ухитрившись где-то подтормозить настоящий. Продал кто-то, стоявший весьма высоко. Точнее, очень близко к «варягу», или?

Если это Глаголев, проще уж стреляться сразу — или подождать? Не будем спешить, знаете ли, пленки пригодятся и родным адмиралам… пленки!

Он лежал, как на угольях, время от времени косясь на часы, не шевелясь, отвлекшись лишь раз, чтобы закатить Джен парочку звонких оплеух, испытанного средства от истерики, сработавшего и на сей раз. Унялась, только тихонько похныкивала, но это уже была малозначительная лирика.

Старательно выждав четверть часа и убедившись, что вертолет улетел, Мазур поднялся на ноги, отряхнул с себя сухие иглы. Джен простонала что-то насчет того, что ее следует развязать…

— Сиди, стервочка, набирайся ума… — сказал Мазур сквозь зубы, не глядя на нее.

Пригибаясь, выставив автомат, двинулся к гребню. Впереди еще тяжело колыхалась пыль, медленно оседая, тянуло острым запахом горелого — спаленной смолы, щепы, еще чего-то, скорее синтетического. Открытого огня он нигде пока что не заметил — и это напоминало что-то знакомое, пусть теоретически…

Впереди лежали поваленные деревья — а ведь совершенно не слышал треска, когда они рушились…

Мазур перевалил гребень — и оказался на иной планете, чужой, враждебной.

Распадка было не узнать. Никаких прежних ориентиров, только крутые склоны остались прежними, но повсюду — поваленный лес, а те деревья, что уцелели, покосились все до единого, чернеют гротескными телеграфными столбами. И склоны, и распадок покрылись слоем серо-черного пепла, от которого там и сям лениво поднимались струйки дыма. И — никакого пожара. Сухой термический удар, превративший распадок в мертвую зону, черно-серое кладбище для людей и деревьев…

На месте зимовья — куча опаленных бревен. Мазур прошел еще метров пятьдесят, невольно замедляя шаг. У него не хватило духу приблизиться вплотную, не хватило, и все тут. То, что лежало на месте бивуака, напоминало даже не трупы, а грубые заготовки для манекенов, абстрактные скульптуры, сложенные из головешек. Видимо, тут вдобавок ко всему рванул весь их боезапас, патроны и гранаты, в одну секунду. Не было смерти. Только черно-серые нелепые куклы, имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами, — и то не все…

«Вакуумные бомбы средней мощности», — трезво, отстраненно подумал он. «Сухой» взрыв, в мгновение выжегший весь кислород, испепеливший и человеческую плоть, и деревья. Работал кто-то решительный, с немалой властью, такие бомбы — это вам не гранаты, которыми без хлопот может затариться даже энергичный прапорщик, но и не ядерные заряды, конечно. В пределах возможностей среднего генерала.

Голова все еще была совершенно пустая. В коленках появилась легонькая пакостная дрожь: он отчетливо представил, что обязан жизнью чистой случайности, которой не в силах предусмотреть лучший стратег. Случайности… и, косвенным образом, этой паршивке, собравшейся поболтать по спутниковой связи с неведомыми друзьями.

Нельзя сказать, что сей факт моментально переполнил его сердце жаркой благодарностью к Джен. Не было времени на лирику, да и желания всплакнуть у нее на груди крупными слезами благодарности не было никакого. Желание имелось одно — побыстрее убираться отсюда…

Он побежал к выходу из распадка, с радостью углядев, что взрыв туда не распространился. Перепрыгивая через поваленные стволы, ломясь по дымящемуся пеплу, выскочил к нормальной земле, к нормальным, не поувеченным соснам. Тишина стояла, словно где-нибудь на Памире: лесные обитатели еще долго будут приходить в себя после таких событий…

Быстро отыскал импровизированный тайник, кинул в рюкзак синий пакет и в том же темпе кинулся назад. Вряд ли с вертолета высадят десант — но все равно, нужно хватать мешки, вокзал отходит…

Джен пришла в себя — настолько, что уже сидела на корточках и увлеченно, яростно пыталась распутать зубами веревку на запястьях, столь всецело предавшись этому сложному занятию, что приближения Мазура не услышала вовсе. Мазур легонько тронул ее тугое бедро носком ботинка. Она вскинула голову — в глазах стоял такой страх и злость, что Мазуру, говоря откровенно, на миг захотелось попросту пристрелить напарницу во избежание новых жизненных сложностей. Но, к чести российских морских офицеров, идея эта тут же улетучилась, не получив дальнейшего развития.

— Брось, — сказал Мазур. — Все равно не получится. Те еще узелки.

— Руки же затекут…

— Не беспокойся, — сказал Мазур неласково. — Узлы хитрые, не сдавливают… — он отвязал второй конец веревки от сосенки. — Вставай, Русалка, и побежали…

— …тебя во все дырки! — рявкнул он, теряя терпение. — Они погибли, тебе ясно? Наши, ваши, все до одного.

— Умница, — сказал Мазур нетерпеливо. — Золотая голова. Вертолет швырнул бомбу… Ходу!

Дернул за веревку. Ей поневоле пришлось вскочить. Глянув на компас и прикинув хрен к носу, Мазур размашистым шагом направился на северо-северо-восток, крепко зажав в левой руке конец веревки. Помощница прокурора — или кто она там — тащилась следом, ругаясь под нос, иные из этих словечек, как помнил Мазур, произнесенные на улице вслух, в добром десятке штатов привели бы прямехонько к судье и денежному штрафу.

— Ну хватит! — взмолилась она наконец. — Идиотство какое-то, я же тебе не корова… Развяжи руки, упаду!

— Ладно, — сказал он, на ходу вынимая нож. — Только предупреждаю сразу: при малейшей попытке взбрыкнуть пристукну сразу.

Разрезал веревку и старательно спрятал ее в карман, чтобы не оставить ни малейшего следа. Дернул подбородком:

— Шагай вперед, и в темпе, подруга, в темпе…

— В пространство, — сказал Мазур (к сожалению, по-английски это звучало гораздо суше, без всяких шутливых подтекстов).

— В чем я виновата?

— Заткнись, говорю! — прорычал он. — Потом поговорим, это я тебе гарантирую…

Она умолкла. Мазур решил, что пришла пора испробовать процессор в действии, повозился с ним немного и пришел к выводу, что следует отклониться чуть восточнее. Прием был старый, но столько раз срабатывал в прошлом, учитывая инерцию человеческого мышления, что мог сойти и на сей раз. Темнее всего — под пламенем свечи. И те, кто хочет уничтожить кассеты вместе со свидетелями, и те, кто мечтает кассеты захватить, вряд ли быстро свыкнутся с мыслью, что беглецы возвращаются к «Заимке»… Здесь, правда, куча нюансов: невозможно узнать, кто считает всех членов группы мертвыми, а кто пока еще полагает диверсантов живыми. Действия противника предугадать совершенно невозможно. Люди с вертолета, правда, уверены, что погибли все — но ведь неизвестно в точности, сколько высоких недоговорившихся сторон заняты охотой, черт, ничего толком и не вычислишь…

В совершеннейшем молчании они прошагали километров восемь. Мазур угрюмо констатировал, что ситуация предельно идиотская. Прежде всего, они оснащены едва ли не лучше, чем экспедиция Стэнли, отправившегося на поиски Ливингстона в африканские дебри. Есть отличная прочная одежда, в которой не замерзнешь и холодной сентябрьской ночью. Бронежилеты, компас, безотказный процессор, автомат и два пистолета с солидным запасом патронов — плюс две осколочные гранаты и одна «Заря». Невероятно питательный сухой паек, которого при разумной экономии хватит недели на две. Фляжка спирта. Документы. Приемник, позволяющий моментально засечь радиопереговоры в опасной близости. Бинокль. Универсальный нож диверсанта, пусть и не из тех, стреляющих, но в хозяйстве весьма полезный. Сигарет, правда, мало, а денег нет ни рубля, но все равно, на судьбу плакаться грех — пещера Аладдина, Голконда…

Это в активе. К сожалению, пассив, если и не превращает тебя в банкрота, оптимизма тоже не прибавляет. Даже если допустить, что «точка три» не засвечена (а знают о ней лишь Глаголев и Кацуба), достигнув ее, сделаешь даже не полдела— так, четвертушечку. Насколько трудно, почти невероятно будет сцапать в тайге двух человек, настолько легко установить плотный бредень в обитаемых местах. Вот там-то «соседи» — на своем поле, во всеоружии, при всех богатых возможностях. Прием памятен по первому разу (да и по богатому прошлому опыту): ничего не подозревающая милиция получит ориентировку на двух особо опасных рецидивистов, которые украли ядерную боеголовку с затерянной в тайге ракетной базы и волокут ее в рюкзаке к китайской границе, чтобы толкнуть за потвердевшие юани. Что-нибудь вроде. С напором на невероятную опасность для общества и разрешением применять оружие на поражение, едва объекты появятся в прорези прицела…

И вдобавок — заокеанская помощница прокурора на шее.

— Ты и в самом деле по-русски не понимаешь? — спросил он, не замедляя шага.

— Только «перьестройка» и «Горбачев», откликнулась она, чуть-чуть повеселев. — И «водка», конечно…

— Водка — еще куда ни шло, — сказал Мазур. — А вот с остальными словечками толку не будет, еще и по шее дадут. В солидных словарях в таких случаях к слову непременно добавляют пометочку «устаревшее»… Ладно, могло быть хуже. Могли и негритянку прислать, вот тогда бы я извертелся…

— «Негритянка» — слово, которое считается расистским, — сухо сообщила она. — Нужно говорить — «черная». Или…

— «Афроамериканка», — отмахнулся Мазур. — Законница, тоже мне… Покажи-ка, что там за паспорт прикрытия тебе дали. Генерал говорил, дали, как и всем…

Она, поколебавшись, полезла во внутренний карман. На ходу Мазур расстегнул нейлоновый чехольчик, вытащил родную краснокожую паспортину — которую, как ни шумели, все еще не заменили новомодными удостоверениями личности с двуглавым ореликом. Ну надо же — Дженнифер Сергеевна Чермак, российская гражданка, получившая сие высокое звание каких-то полгода назад…

— Ну, и как все это замотивировано? — поинтересовался он, возвращая ксиву.

— Отец — эмигрант из России, — сообщила она. — Мать — гражданка США. Они погибли в прошлом году, и я, прельщенная рассказами отца о загадочной России, решила вернуться на землю предков. У матери были влиятельные друзья в госдепе, они помогли все уладить. Это ваши смастерили. В Москве есть люди, способные подтвердить легенду, опять-таки ваши…

— Приятно слышать, — сказал Мазур. — Ладно, это все же хуже, чем ничего. На обитателей провинции, вплоть до наших захолустных шерифов, действовать будет убойно. Если только доберемся до людей, которые вздумают честно проверять твои показания…

Прикинув пройденное расстояние, посмотрел на небо — сплошь затянуто серым, но дождя до сих пор не пролилось ни капли. Ну ладно, время терпит. К тому же забрезжила идея, не столь уж и нахальная…

— Притормози, Дженнифер Сергеевна, — сказал он, останавливаясь и отхватывая ножом кусок веревки. — Небольшой привал…

Она моментально, с блаженным вздохом опустилась под дерево.

— Не спеши, — сказал Мазур, сняв рюкзак и автомат. — Сначала разденься.

— Сними бронежилет и бушлат. Остальное не обязательно. Мне не до секса.

— Ты… — она замолчала, когда дуло пистолета уперлось в висок.

— Живо, — сказал Мазур. — Иначе перережу поджилки и брошу здесь, в тайге. Ну!

Вполне возможно, имей она дело с соотечественником на территории родной державы, побрыкалась бы. Но Мазур рассчитывал на то, что эта прелестная головка в должной мере набита штампами насчет русских медведей. И угадал правильно — она, более не прекословя, косясь на пистолет с неприкрытым страхом, быстренько скинула, что следовало. Мазур, связав ей руки за спиной, привязал к дереву, предупредил:

— Если вздумаешь мне куда-нибудь влепить коленкой, так и брошу, привязанной… Стой смирно. Пора и обыскать…

Развязал на ее комбинезоне все завязки, расстегнул пряжки и пуговицы, обшарил самым тщательным образом — увы, из-за сугубо профессионального характера этой процедуры не испытав и тени эротического возбуждения, хотя тело под тонким шерстяным бельем было роскошное. Она изменила тактику — стояла, гордо выпрямив голову, закусив нижнюю губу, глядя сквозь Мазура презрительным взглядом.

— Ну, это нам знакомо, — хмыкнул он, сноровисто оглаживая и охлопывая. — Принцесса в лапах у пиратов…

Трофеев было немного — довольно длинный нож-выкидушка, десятка два патронов к револьверу, футлярчик с приспособлениями для чистки и смазки оружия, косметичка, батарейки к рации. Косметичку Мазур положил назад, батарейки выкинул за ненадобностью, зарыв в мох, патроны и футляр переправил к себе в рюкзак, а ножом тут же подпорол подозрительный шов изнутри комбинезона, зашитый совершенно не теми нитками, что все прочие.

Задумчиво поскреб в затылке, изучая извлеченную оттуда полоску шелка. Код из семи цифр и четырех латинских букв, в правом углу — отштампованный черной краской контур бизона с девятилучевой звездой внутри. Посмотрел на просвет, но ничего больше не обнаружил.

— Это что? — спросил он.

Джен молчала с брезгливо-непроницаемым лицом вирджинской барышни прошлого столетия, вдруг услышавшей от своего кучера-негра предложение выйти за него замуж. Мазур щелкнул зажигалкой и поднес пламя к уголку полоски. Джен выдержала марку до конца, молча смотрела, как догорел клочок шелка.

— Что-то все это не похоже на оснащение прокурорского офиса, — сказал он. — Скорее уж на удостоверение шпиона… Детка, ты не из ЦРУ? Дело житейское, чего уж там…

Она еще сильнее прикусила губу, глядя в неизвестные дали.

— Ну пойми ты, — сказал Мазур. — Я с тобой могу сделать, что душе угодно. Могу оставить вот так, а могу и просто бросить. Дать по голове и уйти, выбирайся потом…

— Ну делай, делай, скотина! — надрывно вскрикнула она.

Мазур подошел, вплотную, пригляделся. Накопившиеся в глазах слезы поползли на щеки — и страшно ей было, и держалась из последних сил… Одна беда: что бы она ему ни сказала, в чем бы ни призналась, проверить это невозможно. А пытать ее не станешь — не из гуманизма, а оттого, что просто-напросто некогда… Дурацкое положение.

— Ну ладно, — махнул он рукой, отвязывая девушку от дерева. — Сама уж застегнись, не нянька…

— Скотина, — бросила она самую чуточку ласковее, но все равно предельно ледяным тоном.

— Работа такая, — отмахнулся Мазур. — Слушай внимательно. Давай определим наши отношения всерьез и надолго. Я тебе нисколечко не верю…

— А в чем, интересно, ты меня подозреваешь? — огрызнулась Джен, возясь с многочисленными застежками.

— В том, что никакая ты не помощница прокурора.

— А сам не знаю, — признался Мазур. — Подозрительно просто.

— Что именно? То, что я постаралась обеспечить независимый канал связи с боссом? Согласна, в данных условиях это вполне естественное желание оч-чень подозрительно… Ты бы на моем месте не сунул в карман украдкой спутниковый телефон?

— Ну хватит, мы не в суде, так что обойдемся без прений сторон… В общем, я тебе не доверяю из профессиональной подозрительности. Это аргумент?

— Это, конечно, аргумент…

— Ты меня не убьешь, — покачала она головой и даже улыбнулась вполне спокойно. — Ты же должен меня вытащить отсюда, как старший группы, офицер…

— И вытащу, — сказал Мазур. — Так вот, в тайге я тебя нисколечко не опасаюсь. И вряд ли ты против меня что-нибудь предпримешь, пока мы в дебрях. Но потом, когда достигнем более-менее обитаемых мест — тут я загадывать не берусь. А потому душевно тебя прошу: шагай по струночке, все приказы выполняй в темпе и безукоризненно…

— Есть, сэр! — она отдала честь на американский манер. — Может, в таком случае вернете оружие, сэр?

— Перебьешься, — сказал Мазур решительно. — Так оно спокойнее как-то… И предупреждаю, веди себя паинькой, не надо мое душевное благородство переоценивать…

Глава четырнадцатая
Змеи подколодные

Серое небо кое-где было запятнано почти черными облаками — грузными, набухшими дождем, но они быстро уплывали на юг, словно задались целью непременно добраться до Шантарска со всеми запасами воды. Лишь пару раз с небес сыпался косой ливень и быстро прекращался, даже не успев промочить их шерстяные шапочки. Джен сначала упрямо требовала назад свой револьвер, но после второго отказа надоедать перестала. По всему видно: то, что Мазур не стал ни убивать ее, ни пытать, придало девчонке смелости и непринужденности, она даже пыталась, требуя признать ее равноправным партнером, давать советы и предлагать свои варианты отступления — вроде идейки добраться до ближайшего шерифа, то есть его местного аналога, и отдаться под его защиту. Поскольку предложено это было со всей серьезностью, Мазур лишний раз убедился, что его напарница не из ЦРУ: там все же сидят подкованные ребята, натасканные в российских реалиях. Ради интереса — все равно дорога была монотонной, без всяких опасностей на пути — он пытался угадать, что за контора могла подставить ему это очаровательное создание (в версию с окружным прокурором как-то интуитивно теперь не верилось). Увы, ничего не получалось, очень уж велик разброс: от частной сыскной фирмы (нанятой, скажем, конкурентом-политиком), до Общества охраны прав потребителей. В конце концов, был случай, когда одна крупная компания послала в Африку промышленных шпионов, чтобы те подорвали железнодорожный мост — на магистрали, по которой конкуренты вывозили медную руду. Шпионы бездарно провалились из-за бдительности местной вохры, тамошние ребята из контрразведки, навострившиеся было сшить дело о происках ЦРУ в молодом независимом государстве, уже вертели дырки для орденов, но диверсанты, оскорбившиеся попыткой припаять им политику, громогласно вопили, что они не какие-то там рыцари плаща и кинжала, а честные промышленные шпионы, что и смогли надлежащим образом доказать. Их, правда, все равно посадили, но все-таки не в качестве агентов ЦРУ — а это, что ни говори, плюс, срока не те…

— Куда мы идем? — поинтересовалась напарница в десятый раз.

Мазур и ухом не повел — шагал, словно заводной солдатик, демонстративно напевая под нос:

Тело Джона Брауна покоится в земле,
Дух Джона Брауна шагает по земле.. [10]

— Мы же идем на север! Солнце слева, это же аксиома…

— Ну вот, а говоришь, давно забыла бойскаутские времена… — хохотнул Мазур.

— Когда придем, увидишь.

— Но я имею право узнать… В Штатах тебя запросто можно было бы привлечь к суду. Дискриминация женщин. Ты меня поставил в подчиненное положение…

Мазур приостановился, оглянулся — она нисколечко не шутила. Послал бог подарочек…

— Ты эти феминистские штучки брось, — сказал он решительно. — В подчиненное положение попала не по причине пола, а оттого, что в любой группе есть начальник и подчиненный. Даже когда боевых единиц всего две. Уяснила? Потом пожалуешься своему прокурору, если выпадет случай, — или кому там надлежит жаловаться, согласно субординации…

Остановился, достал процессор. Втянул ноздрями прохладный, насыщенный сырой свежестью воздух. До цели было еще довольно далеко — но запах гари ощущался явственно, резкий, принесенный северным ветерком. Джен тоже наморщила нос:

— Только не лесной, мисс Чингачгук, — сказал Мазур. — Это совсем по-другому выглядит, я-то знаю…

И вновь двинулся вперед, старательно принюхиваясь, — нет, никак не похоже на лесной пожар, дыма не видно. Неведомые соперники похозяйничали на «Заимке»?

— И все-таки, куда мы идем?

— Ладно, — сказал Мазур. — Коли уж связал нас черт с тобой веревочкой одной… Возвращаемся в сказочный городок, вот и все секреты.

— Хочешь там пересидеть?

— Не совсем, — сказал Мазур. — Ты не забыла, что там стоит целехонький вертолет?

У вертолетов есть одно несомненное достоинство: ключей зажигания, которые держат отдельно, как-то не предусмотрено… Конечно, его за это время, пока мы бегали по тайге, могли и испортить, но попробовать стоит. Грех не использовать такой шанс.

— Смогу, — скромно сказал Мазур. — Высшего пилотажа не гарантирую, но в воздухе как-нибудь удержусь. Учили…

Он не врал — учили всякому. Лет восемь назад в узких кругах был широко известен казус на стальной магистрали, из-за которого у подполковника серьезного рода войск слетела одна звездочка. Подполковник, будучи в легком подпитии, изрядно оскорбился, узнав, что ему из-за отсутствия билетов придется торчать на вокзале сутки: стоял курортный сезон, а денег на взятку у поистратившегося в отпуске орла уже не осталось. Конечно, он при своей выучке легко мог бы прыгнуть на подножку тронувшегося поезда на бегу и зайцем устроиться на крыше, но посчитал такой вариант унизительным для русского офицера и выбрал более комфортный вариант. Преспокойно поднялся в кабину электровоза, довольно корректно вышвырнул оттуда машиниста с помощником, отцепил электровоз от состава и преспокойно, с ветерком помчал к родному городу — и остановился лишь через девяносто километров, когда выехал на большую сортировочную станцию и, запутавшись в рельсовых путях, заехал в тупик…

…Когда до «Заимки» осталось совсем немного, стало ясно, что горит именно там. Горело, вернее. Дым уже почти рассеялся — и Мазур, залегши с биноклем на опушке, увидел унылую картину почти полного разрушения.

Главный терем исчез. Вместо него красовалось пожарище — кое-где сплошные кучи обугленных бревен, кое-где еще сохранились уродливые контуры прежних залов, переходов, балконов. Купола рухнули, позолоченных двуглавых орлов не видно. Остальные строения уцелели… но на глазах Мазура вдруг взлетело высокое, прозрачно-золотистое пламя, мгновенно охватившее церквушку, поднялось выше раскольничьего креста. И между домами показались трое в пятнистых комбинезонах, целеустремленно рысившие с канистрами в руках, — несомненно, команда поджигателей.

Он повел биноклем влево. И увидел вертолет с номером «315», стоявший у самого леса, а чуть подальше — второй, однотипный, без номера и прочих обозначений. Меж ними о чем-то оживленно толковала кучка людей в пятнистом, чуть в сторонке, на длинном поводке, скучала здоровенная овчарка. Совсем неподалеку лежали три трупа — в разных позах, сразу видно, не принесенные туда, а оставшиеся там, где застигла смерть.

Бинокль у него был отличный — шестидесятикратник, размерами даже меньше стандартных десяток, предназначенных для гражданского пользования. Он прекрасно различал лица, словно стоял в паре шагов от деловито совещавшихся, но все были незнакомые. От этого на душе стало чуточку легче — но он тут же подумал, что неизвестный двойник мог и не прилететь сам, предоставив риск пешкам…

И ни малейшей возможности хоть что-то или кого-то идентифицировать. И живые, и мертвые в одинаковом камуфляже, который сегодня можно увидеть на ком угодно, — от частных охранников до мирных дачников. Вполне возможно, покойники — не жертвы людей с вертолетов, а их же собственные доблестно павшие соратники. Оружие — тоже не привязка…

Вспыхнула еще пара домов — поджигатели старались вовсю. Уничтожают улики? Очень похоже: один вернулся, старательно плескал из канистры вокруг сгоревших, но не обрушившихся бревенчатых стен. Неглупо: поди докажи потом, что это пожарище и есть бывшая «Заимка», сходство ландшафта еще ни о чем не говорит, мало ли обширных прогалин и речушек, пожарище — это вам не череп, по методу Герасимова не восстановишь. Они спешат — боятся, что пойдет ливень… а что это там, возле вертолета? А это они, дешевки, предварительно вытащили цветные импортные телевизоры, серебряную посуду, даже самовары не забыли, барахольщики хреновы…

Показалось? Мазур всмотрелся. Конечно, он мог и ошибаться — но профессионально цепко запомнил это лицо. Ближе всех, нелепо вывернув голову, с широко раскрытыми глазами, лежал тот парень, сотрудник Бортко. Значит, и полковник по кличке Ведмедь вступил в игру? Мать вашу так, сколько же собак дерутся из-за кости? Пятнистый комбинезон мертвеца с фасада совершенно цел — били в спину… Зато у второго вместо лица — сплошное выходное отверстие — опять-таки сзади, в затылок…

Рядом пошевелилась Джен. Мазур не глядя придавил ладонью ее затылок, еще какое-то время водил биноклем, но не увидел ничего, заслуживающего внимания.

Хотя… Ему весьма не понравились черные овальные контейнеры, укрепленные на носу второго вертолета, — где у машин противолодочной обороны крепится гидролокатор. Очень похоже на антенны поискового инфракрасного датчика — а то и емкостного, способного на бреющем полете высмотреть любую белку или человека и отличить его от белки без всякого труда. От волка, впрочем, тоже. Ну, следовало ожидать. Пожалуй, с вертолетом он придумал не так уж глупо, лишь бы не успели его изничтожить…

— Отползаем, — шепнул он на ухо Джен. — Или нет, подожди… — Сунул ей бинокль. — Знакомых никого не видишь?

— Ты что? — округлила она глаза.

— А что? — безжалостно сказал он. — Такого уж прекрасного мнения о своих коллегах? Если уж вас к нам прислали — мог и к ним кое-кто своих прислать…

— Никого, — она вернула ему бинокль.

— Ну, тогда поползли…

Вертолет был цел — Мазур издали увидел, что и он, и домик не тронуты. Дальше начиналась лотерея. Неизвестно, сколько горючего в баках. Даже если они полны под завязку, лететь по прямой в Шантарск очень уж рискованно. Три часа, как минимум, а на деле гораздо больше, скорость придется держать не максимальную, а крейсерскую, серийная машина к рекордам не приспособлена. К тому же погода сквернейшая, можно напороться на грозовой фронт, а Мазур никак не мог назвать себя асом летного дела — способен попасть из точки А в точку Б, но все же не Валерий Чкалов, отнюдь… Да и сюрпризов по врожденному пессимизму следует ждать самых подлых — вертолеты противника в скорости ничуть не превосходят, но возможности у тех, кто сейчас старательно жег «Заимку», неизмеримо большие. Склепают очередную байку — если уже не склепали — попросят ничего не подозревающих военных поднять истребитель или «крокодил» (меж «Заимкой» и Шантарском с полдюжины военных аэродромов) — и тот без предупреждения поприветствует из всех видов бортового оружия, так, что обломки и клочья будут долго порхать над зеленым морем тайги… в святой уверенности, что пресекает поползновения террористов или беглецов из зоны. Нынче случаются самые невероятные поползновения и побеги, никто и не подумает удивляться.

Значит, запасной вариант в полном объеме. Курс на юго-восток, к «точке три». Одно плохо: как только вертолет взлетит, там, у «Заимки», сразу станет ясно, что кто-то из тех, кому вроде бы полагается быть мертвыми, живехонек. Но это уже, как ни крути, неизбежные издержки производства…

— Сиди тут, как гриб под елочкой, — сказал он Джен, снимая с предохранителя автомат. — Как только запущу двигатель, можешь ко мне присоединиться. Но не раньше.

Не ответив, Мазур двинулся к домику под прикрытием деревьев. Увидев под ногами россыпь пустых бутылок, должно быть, в прежние времена летевших в лес прямо с крыльца, бесшумно взял одну, из тонкого стекла. Выбрав ель потолще, встал за ней и, тщательно прикинув траекторию, запустил бутылку в сторону домика.

Она разбилась там, где Мазур и намечал, — под боковым окном. После нескольких секунд тишины из домика выскочил высокий простоволосый тип в комбинезоне, кинулся за угол, отстегивая на бегу клапан кобуры.

Наведя ему глушитель меж лопаток, Мазур плавненько потянул спуск. В последнее время проблемы гуманизма применительно к противнику его совершенно перестали волновать. Бегущий, на миг замерев в нелепой позе, ничком опустился на землю.

В домике, куда Мазур, перемещаясь по всем правилам, ворвался через секунду, все оставалось, как во времена первого, ночного визита — трупы на прежнем месте и в прежних позах, все вещи на месте, никого живого. Видимо, часовой был один. Но на всякий случай Мазур еще минуты две стоял у окна, наведя автомат на дверь сортира, — мало ли что, там мог оказаться напарник, у которого в самую неподходящую минуту скрутило живот. Вообще работа сделана примитивно, но сейчас некогда трудиться ювелирно, ноги бы унести…

Никого. Мазур, мимоходом прихватив с полки блок «Мальборо» и затолкав себе в рюкзак, выбил металлическим затыльником приклада окошко, выпрыгнул наружу и побежал к вертолету, все время держа краешком глаза дверь сортира.

Распахнул дверцу, упал на сиденье пилота. Окинул беглым взглядом приборы — все знакомое, в общем, никаких неожиданностей. Кое-что прежде не встречалось, на этой модели он не практиковался, — но все усовершенствования третьестепенные…

Потянулся было к нужным тумблерам, но рука замерла на полпути, медленно опустилась к пистолетной кобуре. Он наконец-то понял, что за мимолетная деталь засела в подсознании, когда только что осматривался в домике.

Не подвело звериное чутье. В сенях на самодельном деревянном столике лежали два пятнистых берета — которых в первый раз там не было. Есть напарник, их тут двое сидело…

Снаружи — если признать, что второй засел в сортире и сейчас наблюдает через узенькую щель меж верхней кромкой двери и косяком, — Мазур виден не более чем по грудь…

Он медленно вытащил пистолет, большим пальцем сдвинул предохранитель, притворяясь, будто старательно изучает приборную доску, — но боковым зрением уловил, как дверь по троенного с душой сортира начинает отходить наружу, медленно-медленно, по миллиметру. Сидевший там окончательно уверился, что Мазур один, и самое время, справившись с испугом, — а также застегнув штаны, надо полагать, — выполнять служебный долг… Интересно, что там у него? Если автомат — тем более надо класть с первой пули, еще попортит сгоряча вертолет, изверг…

Ага! Дверь распахнулась от молодецкого пинка изнутри, оттуда бомбой, в приличном темпе вылетел двойник убитого — та же косая сажень в плечах, похвальное проворство движений, обеими руками стиснул «Стечкин», словно пятиклассник — коленку одноклассницы, до которой дорвался впервые в жизни…

Пришлось стрелять прямо через стекло, осталась аккуратная дырочка без всяких трещин. В кабине потянуло тухлой пороховой гарью, «Зауэр» с глушителем сработал прекрасно, лишний раз подтвердив высокую репутацию Швейцарии и в этой области. А снаружи все было нормально — незадачливый герой кувыркнулся навзничь с дыркой во лбу.

Мазур запустил двигатель. Следовало его прогреть хотя бы по минимуму. Двойной винт со свистящим шуршанием завертелся на холостом ходу. Из леса вылетела Джен, изнервничавшаяся ожиданием в одиночестве, рванула к вертушке так, словно целилась на олимпийское золото. Плюхнулась на сиденье рядом, уставилась с недоумением, во взгляде читалось: «Почему стоим?»

— Потерпи… — проворчал Мазур сквозь зубы. — Сейчас…

Изощренно выругался про себя, взглянув на указатель горючего: хорошо, если бак заполнен на четверть. Видимо, дальних полетов в ближайшее время не предвиделось, и они поленились возиться с дозаправкой. Какой там Шантарск, тут и до Пижмана с таким запасом не дотянешь…

Понемногу увеличил обороты, пробуя на разных режимах. Движок басовито взвыл. В таежной тишине подобные звуки разносятся далеко, на «Заимке» не могут не услышать, но вряд ли сразу станут поднимать свои вертушки, несколько минут обязательно потеряют… Но все, ручаться можно, таращатся сейчас в эту сторону. Сначала они, руку на отсечение, обязательно подумают, что это балуют часовые…

— Пристегнись! — проорал Мазур.

И поднял машину в воздух. Не Чкалов, далеко не Чкалов— вертолет клюнул носом, качнулся, однако крепко вбитые навыки не подвели. Мазур повел трофей на юго-восток, над самыми вершинами деревьев, уверившись, что лег на курс, вывел газ на максимум. Джен таращилась на него со сложной смесью страха и восхищения, вцепившись в края сиденья, — а он молился неведомо кому, чтобы их подольше не заметили. Рывком поднял вертолет метров на пять выше — впереди замаячили вовсе уж высоченные ели, не врезаться бы…

Вообще-то научиться водить вертолет не столь уж сложно. Смотря какой школе следовать. Их до недавних времен имелось две: советская и американская. По советской традиции, будущего летчика несколько лет мучили, вколачивая ему в голову устройство винтокрылой машины и заставляя сдавать множество зачетов по материальной части. Американцы поступали проще и рациональнее: давным-давно рассудили, что с несерьезными поломками вертолет дотянет до базы, а серьезные пилот починить все равно не сможет, оказавшись в экстремальной ситуации типа вьетнамской кампании, где дуло торчит чуть ли не из-за каждого куста, и гораздо проще спасаться на своих двоих, чем лихорадочно ковыряться в моторе под плотным огнем. Они сажали на вертолеты восемнадцатилетних пацанов, и те, по малолетству не умея толком бояться, гоняли на вертушках, как на своих «Харлей-Дэвидсонах» в гражданской жизни. И за пару месяцев выучивались водить более-менее прилично — а там уж шел жестокий отбор войны. В общем-то, на родине Мазура примерно так и обстояло с летчиками в первые годы Отечественной…

Естественно, и родной спецназ учился водить вертушки по американской методике, плюнув на идеологические страсти-мордасти вроде пресловутого низкопоклонства перед Западом. Так оно выходило гораздо практичнее и полезнее…

Внизу неслась сплошная размытая полоса, зелено-бурая. Сверху нависали угрюмые серые облака. Бортового вооружения, конечно, нет и в помине, а жаль. Радара тоже нет — это уже похуже, потому что вертолеты, в отличие от автомобилей, зеркалами заднего вида не оборудованы — по крайней мере эти модели, и если кто-то вздумает зайти в хвост, обнаружить его трудновато… Правда, и на тех вертолетах, что принадлежали уничтожившим «Заимку», бортового оружия Мазур не заметил, а это кое-какой плюс… Если начнут примитивно палить из автоматов, попасть будет трудновато, тут вам не кинобоевик…

Для проверки он заложил вираж, взглянул назад — и погони не увидел. Серое небо, казалось, с каждой минутой опускается все ниже, вот-вот придавит к земле… Он не глядя протянул руку вверх, вынул из гнезда наушники, соединенные проводом с приборной доской, нацепил.

В наушниках отчаянно трещали грозовые разряды. Как бы и в самом деле не влететь в грозу сгоряча… Она совсем близко где-то, она рычит и погромыхивает, и слева явственно мелькнул отдаленный отблеск молнии. А парашютов, конечно, никаких. Положим, от попадания молнии вертушка не загорится — но неминуемо возникнет разность потенциалов, при посадке проскочит разряд между машиной и землей, и уж тут-то возможны нехорошие сюрпризы вроде взрыва бензобака, Мазур помнил лекции…

Ух! Вертолет тряхнуло — воздушная яма. Сердце на миг замерло, провалилось в невесомость. Мазур расслышал визг Джен — вот тебе, девочка, «русские горки»…

Пошла болтанка — но прекратилась вскоре. На выгнутом лобовом стекле расплылось несколько бесшумно-туманных взрывов — попали под дождь, а стеклоочистителей, конечно, не имеется…

В пулевую пробоину, украсившую боковое стекло, врывалась тугая тонюсенькая струйка холоднющего воздуха, трепавшего волосы Джен. Она склонила голову пониже, но тут же подняла: предпочла ошалелый сквозняк лицезрению проносящейся чуть ли не под ногами тайги, способному вызвать морскую болезнь. В наушниках трещали разряды, вонзаясь в мозг тонюсенькими буравчиками, и Мазур совсем было собрался их скинуть — но тут расслышал:

— Третий, третий, предполагаемый курс… третий! Курс — юго-восток, как понял, как понял, юго-восток, третий, юго-восток!

В ответ тут же прохрипело:

— …орой, второй, слышу, курс — юго-восток, связ…

— Третий, не понял, не понял, третий.

— Свяжитесь с пятым, «Бредень» по стандарту, «Бредень» по стандарту, как понял, прием?

— Понял, понял… ретий… редень… стандарт… — И снова оглушительный треск близкой молнии.

Мазур скинул наушники, опасаясь за барабанные перепонки. Главное он и так понял: их бегство заметили, о чем торопились настучать кому-то еще. Ну, а слово «Бредень» ничуть не являло собою китайской грамоты, кошке ясно, что начнут ловить, используя все, что у них припасено в заначке, знать бы только — что?

— В хвост! — проорал он в ухо Джен.

— Иди в хвост! — заорал он еще громче. — В окно смотри!

Там, в конце салона, было обращенное назад небольшое овальное окошко. Кивнув, Джен выбралась из кресла и, цепляясь за все, что только можно, стала пробираться туда. Вертолет вновь стало швырять.

— Пристегнись там! — завопил Мазур, обернувшись к ней. — Вон, есть ремни! А то как швырнет… — замолчал, прикусив язык, да так, что из глаз посыпались искры, — это очередная воздушная яма подвернулась на пути.

Впереди вздымались сопки, и их вершины были укутаны густыми серо-белыми облаками, не способными подняться выше. Хреновато. Вмажешься — только брызги полетят…

Стиснув зубы, Мазур поднял машину выше. Мгла вокруг сгущалась, но приходилось лезть вверх, вверх… Далеко не всеми приборами он умел пользоваться, тут уж было не до изысканности — летишь не падая, и ладно. Очень может быть, профессиональный летчик давно бы уже отказался от столь безумного предприятия и пошел пешочком, но у Мазура не было профессионально поставленного страха перед окружающими опасностями, и он, вцепившись в рычаги, забирался все выше, одержимый лишь некоей фаталистической решимостью. Дождь заливал лобовое стекло, в кабине потемнело, все лампочки и светящиеся циферблаты обрели невыносимо яркие колера.

Покосился назад. Джен пристегнулась к боковому диванчику и, цепляясь за его спинку, старательно таращилась в окошечко, вряд ли способная что-то разглядеть в такой каше. Ничего, в том же положении находится и погоня…

Хватит, пожалуй, лезть за облака. Нет здесь сопок высотой в три километра… Мазур перешел в горизонтальный полет. Право слово, можно собой чуточку гордиться — машина тянет, отнюдь не собираясь пока что повторять подвиг Икара, вот только при такой скорости запас горючего тает, что твоя Снегурочка…

Накаркал — тряхнуло так, словно великанская ручища, сцапав вертолет за хвост, попыталась использовать его вместо теннисной ракетки. Картина Брейгеля: вокруг тишина и благолепие, а у бедного Икарушки только ножки торчат из воды…

Стиснув рычаги, Мазур выровнял машину. И несся дальше во влажной полутьме. Слева вспыхнул огненно-ветвистый зигзаг молнии, все вокруг озарилось пронзительно-зыбким сиянием, словно перенеся на миг в иной, нереальный мир. Еще одна молния, справа. Мазур шел по прежнему курсу, потому что ничего другого и не оставалось. Всякое представление о времени исчезло — справа на приборной доске светился циферблат, но Мазур, поглощенный борьбой с подступившей со всех сторон грозой, смотрел на него не видя, не в силах понять, что означает положение стрелок. Не было времени это вспоминать.

Он вздрогнул, выпучил глаза — прямо за лобовым стеклом по едва выступавшему капоту (или как он там зовется?!) слева направо, вопреки порывам ветра, катился ярко-малиновый шарик размером с теннисный мяч, плыл неспешно, словно бы игриво, едва касаясь зеленой обтекаемой поверхности.

Мазур впервые в жизни видел шаровую молнию — и лихорадочно пытался вспомнить, чего от нее ждать. Кажется, она может и проникнуть в салон. А еще — взрывается, когда ей самой захочется… Он превратился в статую, сжав рычаги, вел машину по прямой, каждый миг ожидая взрыва, снопа искр, пламени…

И не сумел заметить, как исчез светящийся шарик, жуткий и прекрасный. Странное ощущение, не выражаемое в словах, на миг подмяло его волю — но, вспомнив, что когда-то читал о чем-то подобном, о странном, чуть ли не гипнотическом действии шаровой молнии на человеческое сознание, усилием воли вырвал себя из наваждения, удерживая машину на прежнем курсе…

Светом по глазам ударило так, что показалось, будто угодил под луч мощного прожектора. Машина рыскнула — Мазур секунд десять вел ее вслепую, смаргивая слезы. Да и потом перед глазами еще долго плавали разноцветные круги, но главное он видел: вертолет выскочил из грозы, из непогоды. Справа, слева, повсюду еще висели серые клочья, но их становилось все меньше, светило яркое солнце, ослепительно голубело небо, вертолет несся высоко над зеленой тайгой, кое-где прерывавшейся белыми пятнами березняка, уже потерявшего листву. Мелькнула серая ниточка неширокой реки. Мелькнули хаотически разбросанные буро-зеленые многоугольники. Лишь потом, когда они остались позади, Мазур догадался, что видел поля вокруг какой-то затерянной в тайге деревни.

Сзади послышался ликующий вопль. Обернувшись, Мазур узрел, что напарница прямо-таки подпрыгивает, пристегнутая широким ремнем, в приступе вполне понятной дикой радости оттого, что весь этот ужас кончился. Самому хотелось орать, но сдержался. Сурово ткнул пальцем, указав, чтобы не отвлекалась от своих прямых обязанностей взадсмотрящего.

Сверившись с компасом, он убедился, что не так уж и отклонился с намеченного курса. Румбов десять восточнее, не более того. Вытер лицо рукавом бушлата — оказалось, оно было мокрехонько от пота.

Ну вот, началось… На кремовой панели мигала красная лампочка, наглядно свидетельствуя, что горючего осталось минут на десять, — а ведь нужно еще приберечь сколько-то на посадку. Терять было нечего, и Мазур выжал максимальную скорость, немного снизившись, высматривая место для посадки. Увы, тайга лежала сплошным темно-зеленым ковром… нет, вон прогалинка, и еще… это сверху они крохотные, а на деле можно скачки устраивать, не хуже, чем на ипподроме… черт, опять пошла чащоба…

Сзади послышался свист. Джен показала ему два оттопыренных пальца, потом большим и указательным изобразила зазор в полсантиметра. Ага, сообразил он, две вертушки на хвосте, и они пока еще кажутся крохотными, значит, далеко…

Пора решаться, а то снова пойдет чащоба… Мазур крикнул:

— Все, двигай сюда! Садиться будем!

Она почти моментально оказалась на соседнем сиденье, громко предложила:

— А если подпустить поближе — и из автомата?

— Это тебе не боевик! — рявкнул он. — У них автоматы тоже есть… Не мешай!

И принялся манипулировать рычагами. Вертолет вихлялся, то и дело проваливался вниз, на миг наступала невесомость — это Мазур мчался к облюбованной поляне на всей скорости, пытаясь одновременно погасить высоту, и это удавалось ему плохо, машина на такие номера не рассчитана, вертолет в пикирующий бомбардировщик не превратишь…

Но вот, наконец, машина отвесно пошла вниз, вершины окружающих елей ожесточенно мотались, словно трава под ветром, с земли взлетел вихрь сухих листьев. Посадка получилась халтурная — то ли у Мазура недоставало умения, то ли он в спешке махнул рукой на качество — в пользу спешки… Вертолет ощутимо хряпнулся оземь, под полом даже хрустнуло что-то. Нет, ухитрился не подломить стойки колес…

То, что сверху казалось чащобой, обернулось, в общем, скорее редколесьем, в таком лесу от вертолета не спрячешься… Но переигрывать было поздно. Забросив за плечи рюкзак, Мазур схватил автомат, протянул руку Джен, помог ей выпрыгнуть. Лопасти двойного винта еще затухающе вращались, а они кинулись в тайгу по выбранному Мазуром курсу. Вертолетов еще не слышно. Мазур глянул на часы — тьфу ты, летели минут сорок и оказались от «Заимки» километрах в ста, если грубо прикинуть. Нет, учитывая скорость — все сто пятьдесят…

Джен шарахнулась. Мазур, опередив ее на шаг, отбросил ногой длинную, толстую змею, светло-серую с желтоватым брюхом, не успевшую вовремя убраться с дороги. Она пролетела по воздуху, извиваясь, словно бьющийся в падучей знак бесконечности, шумно шлепнулась в мох, заструилась прочь.

— Она не ядовитая, — сказал Мазур, добавил по-русски, не зная, как перевести: — Даурский полоз, желтопузик…

— Ничего, — сказал Мазур. — Говорю же, они безобидные, совершенно. Бежим! Нужно отбежать как можно дальше, прежде чем они сядут…

Вынул из набедренного кармана флакончик с аэрозолем, пустил за спину туманную струю, оседавшую тончайшим, невидимым порошком. Могли прихватить с собой собаку. Хотя…

Он притворялся перед самим собой, будто ему тогда почудилось, и пластмассовые коробки на носу вертолета — вовсе не датчики, позволяющие безошибочно засечь человека в тайге. Но трезвый и холодный профессионал, неустанно бдивший в нем, напоминал: ты, братец, пытаешься самого себя выставить идиотом. Сам ты, отправляясь в такую вылазку и располагая нешуточными возможностями, неужели не распорядился бы оборудовать хоть один вертолет должным образом? То-то…

Еще полоз. И еще. Митинг у них, что ли? Нет, но до чего редкая здесь тайга, и некого винить, кроме самого себя…

Шум вертолетов нарастал.

— Отдай револьвер! — вскрикнула Джен, уже не обращая ни малейшего внимания на трех здоровенных полозов, расположившихся на сиесту меж двух елей, на солнышке. Перепрыгнула через одного, миновала второго — а третий успел убраться в кусты со всей возможной скоростью.

— Толку тебе от него! — пропыхтел Мазур, старательно, с редкими интервалами прыская на их следы «Антисобакином». — Толку-то против автоматов… Потом отдам, если подопрет!

Шум вертолетов накатывался свистящей волной, судя по звукам, они шли на бреющем. Вот у них-то, вполне возможно, был локатор, и место приземления смогли зафиксировать точно…

И тут Мазур увидел это. Первым. Через секунду Джен слабо вскрикнула, ее инстинктивно швырнуло в сторону, но Мазур успел удержать девушку на месте. И остановился. В забубенной головушке, привыкшей искать из безумных ситуаций еще более безумные выходы, забрезжила идея…

Справа, похоже, не так уж давно, рухнула гигантская ель — судя по торцу высоченного ствола, дерево одряхлело, прогнило и особенно шквального порыва ветра не вынесло, рухнуло, вырвав разлапистые корни из песчаной почвы, после падения переломившись у комля.

Образовалась огромная яма, над которой сюрреалистической статуей осьминога вздымался выворотень. Яма была почти вровень с краями заполнена даурскими полозами — казалось, там тяжело колышется серовато-желтая жидкость сродни ртути, ведьминское загадочное варево. И вокруг змей было несметное количество — висели на корявых корнях выворотня, конвульсивно изгибаясь, лениво ползали вокруг, прямо-таки переплетаясь в диковинные узоры. Прикинуть на глазок — пара сотен, а то и побольше. Все это шевеление, от дикой непривычности которого рябило в глазах, происходило беззвучно, над поверхностью кишевшего в яме клубка порой появлялись узкие приплюснутые головы, качались, дергались, сталкивались…

В детстве Мазур дважды видел в тайге нечто подобное — один раз с такими же полозами, второй с гадюками. Только змей там было раз в двадцать поменьше. К брачным играм такие сборища не имеют никакого отношения — не сезон. Змеи просто-напросто сползаются со всех окрестностей, сутки или двое это загадочное сборище копошится на выбранном по непонятной причине месте, а потом часть расползается, часть устраивается клубком на зимовку, запрятавшись поглубже под слой мха. Почему так происходит, что это за ассамблея, никто не знает, а может, знали когда-то, но забыли. В тайге случается подобное — простое на первый взгляд, но нынешним людям совершенно непонятное…

— Ты что… — прошептала Джен.

Мазур молча показал ей пальцем на яму. Потом сказал:

— Никакой детектор не отыщет… — И вновь плеснул аэрозолем.

Она тихонько пятилась, успела отодвинуться шага на три, но Мазур накрепко сграбастал за кисти. Легонько подтолкнул к яме, к ведьминому вареву. Джен упиралась, но совсем слабо, словно видела кошмар и не могла проснуться. Прошептала:

Некогда было играть в галантность. Мазур отвесил ей парочку хлестких пощечин — с правой, с левой! Не медля, выхватил нож, приподнял подбородок жутко иззубренным обушком:

— Зарежу, сука! — выдохнул он на великолепном штатовском сленге. — Запорю, как трахнутого опоссума! Только кишки поползут! Марш! Иначе обоим крышка! Кому говорю, мокрощелка стебанутая! Пошла вперед! — и тычком кулака в шею швырнул к яме.

Пожалуй, он был страшен — судя по белому, как стена, лицу Джен и зрачкам, расплывшимся во всю радужку. Тряхнув ее как следует, Мазур ощутил, что она стала безвольной, как кукла. И, не теряя времени, подтолкнул к яме, не глядя под ноги, наступая толстой подошвой на устилавших подступы полозов. Взметнувшаяся от боли змея словно кнутом, хлестнула его по ноге мускулистым телом. Мазур отшвырнул ее ногой.

Заламывая попытавшейся все же отпрянуть Джен руки за спину, толкнул к краю ямы. Нахлобучил ей шапочку на глаза и нос — чтобы дышала ртом и ничего не видела. Сам поневоле задержал дыхание, обхватив ее за плечи и опуская в это переплетение, скользкое копошение серо-желтых извивавшихся змей, напоминавших некоего осьминога с тысячей и одним щупальцем.

Девушка погрузилась по пояс — и вдруг провалилась с головой. Мазур кинулся следом, словно прыгал в воду «солдатиком», испытав ни с чем не сравнимые чувства — казалось, смесь всех эмоций и чувств, какие только существовали, плескалась под черепом. В глазах моментально потемнело, дышать стало тяжелее — но удушья все же не было. Скорчившись, прижимая к себе согнувшуюся, вжавшуюся лицом в коленки Джен, под наплывающий шум вертолетов, он сидел скрюченный, придавленный живой, почти не обеспокоившейся тяжестью, грудой сплетенных змей. Лишь в первый момент они задвигались чуть возбужденнее — а потом опять притихли, лениво шевелясь, те, кто был подальше, вряд ли и узнали о вторжении особей иного вида.

Он хотел надвинуть шапочку поглубже — но руки уже не мог поднять, придавленный изгибами и кольцами. Змеи, хладнокровнейшим образом включив их с Джен в число участников сборища, задевали хвостами по лицу, прижимались к щекам скользковатыми телами, используя сидящих на корточках людей как дополнительную опору.

На человека они никогда не охотились, и человек на них давно уже не охотился, еще в каменном веке перейдя на более вкусную дичь, а расползаться подальше от незваных гостей змеям не велел тот же могучий и неизвестный инстинкт, что собрал их в яме на загадочные посиделки. И они к присутствию чужих отнеслись, можно выразиться, философски. Телепатией не владели и потому не могли узнать, сколько их сородичей Мазуру довелось сожрать в жизни.

Лишь изредка зажмуривший глаза Мазур чувствовал, как по кистям рук, по щекам, по всему лицу словно бы проводят липкой широкой паутинкой — это ближайшие безногие соседи по своему обыкновению исследовали языками вторгшееся в их бомонд существо. А однажды в большой палец левой руки впились крохотные зубы, почти не причинив боли. Мазур стерпел, не дернулся, и нового укуса не последовало.

Он был уверен, что с воздуха их заметить невозможно: глубоко закопались в змеиный клубок, который любая пешая поисковая группа чисто инстинктивно обойдет десятой дорогой. Одна из самых крепких и устойчивых фобий — страх и брезгливость человека к змеям. И никакой детектор, что тепловой, что емкостный, тут погоне не поможет: на экране тепловизора изобразит такое переплетение линий, что контуры человеческих фигур затеряются надежно, а емкостный датчик просто зашкалит…

Особенной вони вокруг не было — лишь резковатый сильный запах, скорее непривычный, чем отвратительный, походивший чем-то на грибной, от разломанных поганок. Шум вертолетов проплыл над головой, раздвоился — один, очень похоже, то ли завис, то ли опустился на том месте, где Мазур бросил вертушку с пустыми баками, второй еще мотался по широкой спирали.

Нащупав руку Джен сквозь упругие кольца, Мазур убедился, что девушка не просто дрожит — ее колотит. Своих часов он не видел, не мог знать, сколько времени прошло, — «внутренние часы» на сей раз работали скверненько, он тоже был из плоти и крови, со всеми присущими человеку инстинктивными страхами…

Похоже, не так уж далеко повизгивала собака. Так и есть. Пустили овчарку. Только ничего этим не добьются.

«Антисобакин» — пассивного действия, не раздражает рецепторы запаха в собачьем носу (ведь случается, что след опытные охотники примерно вычисляют как раз по поведению нюхнувшей химии собаки), а словно бы отключает их на время, пес становится неспособным унюхать что бы то ни было, ему просто кажется, что вокруг нет вообще никаких запахов…

Взвыли винты. Теперь уже оба вертолета кружили по спирали, взяв за центр ту полянку. Право же, в их клекоте прямо-таки ощущалось обиженное повизгиванье потерявших след собак. Ребром ладони Мазур отпихнул назойливого полоза, особенно непринужденно устроившегося на голове и опустившего хвост на физиономию. Над самым ухом послышался явственный всхлип.

— Потерпи, — громко сказал он, все равно за шумом вертолетов услышать его посторонние не могли.

— Я сейчас с ума сойду…

— Сойдешь — здесь и брошу, — безжалостно сказал он. — Так что крепись.

— Погань какая… Давит, тяжело…

— Терпи, — сказал он, с трудом пошевелился, прикрывая ее своим телом от нависающей скользкой тяжести.

…Когда шум вертолетов затих вдали, он еще долго сидел на корточках в прежней позе — на случай коварного сюрприза в виде оставленной неподалеку засады. Змеи успокоились окончательно, лишь изредка в щеку тыкалась угловатая головка.

Глава пятнадцатая
Наследники миллионера

Настал момент, когда пришлось решаться. Чересчур уж покойная тишина, пронизанная птичьим щебетанием, стояла вокруг.

— Давай выбираться, — сказал он. — Только не спеши, осторожненько…

Выбраться оказалось гораздо труднее, все равно что выпутываться из противолодочной сети. Хорошо еще, края ямы были довольно пологими. Мазур раздвигал упругие петли змеиных тел, распутывая их, как диковинную головоломку, неспешно, но довольно бесцеремонно. Его частенько кусали, но зубы у полоза слабоваты, а челюсти способны придушить разве что бурундука. Он медленно продвигался к краю ямы, помогая Джен. Два раза она срывалась, на третий Мазур, отбросив деликатность, чувствительно поддал ей кулаком по заднице.

Наконец голова оказалась на свободе, над верхним слоем змей. Дальше пошло полегче. Упершись носками ботинок в землю, рывком выбросил Джен наружу, и она растянулась ничком в метре от ямы, живописно увешанная полозами, словно какая-то древняя жрица таинственного змеиного культа. Выбравшись следом, Мазур поднял ее на ноги, прислушался. Убедившись в отсутствии противника, старательно обобрал с девушки всех змей, швыряя их наземь, — а там и с себя стряхнул спасителей.

Покрутил головой: Джен пошатывалась, закатывала глаза так, что это предвещало нешуточный обморок в самое ближайшее время. Схватив ее за руку, Мазур кинулся прочь — подальше от змеиной ассамблеи. Джен тащилась следом безвольной куклой. Вертолетов не слышно.

Тайга становилась гуще. Мазур остановился, лишь убедившись, что в пределах видимости не осталось ни единой змеи. Опустил девушку в мох, взялся сначала за фляжку со спиртом, но тут же передумал и полез за аптечкой. Распахнув алюминиевый футляр, пробежался кончиками пальцев по рядку шприцев, трубочек с таблетками, прочих причиндалов, словно пианист по клавишам. И решительно вынул из гнезда шприц-тюбик с четкой красной маркировкой: «Прилив-2», снял с иглы пластмассовый колпачок. Расстегнул пуговицу у запястья, умело вогнал иглу в локтевую вену, старательно выдавил тюбик. Джен сейчас была идеальной пациенткой — лежала трупом, не воспрепятствовав и жестом, чуть пошевелилась, когда игла входила в вену, но тут же обмякла.

Закурив, Мазур присел рядом на корточки, прекрасно зная, что результата ждать недолго. Первую сигарету высосал в полдюжины затяжек, вторую уже смаковал. Ситуация его не радовала, но и для печалей нет поводов. Маршрут должен был пролегать по довольно диким местам — в сторону Южной Якутии и Транссибирской магистрали, в краях, не обремененных ни золотом, ни человеческим жильем, ни даже лагерями, по крайней мере в радиусе километров двухсот. Натолкнуться здесь можно лишь на случайного охотника или браконьера-рыболова.

Аккуратно сунул в мох окурок, покосился на девушку. Спросил:

— Глоточек спирта, леди?

— Не надо, — ответила она уже довольно ровным голосом, села. Щеки раскраснелись, зрачки заметно расширены. — Что ты мне впрыснул? Горячая волна идет, до кончиков пальцев…

Она помотала головой, потерла виски:

— А голова совершенно пустая, даже удивительно. На все мне сейчас плевать… Это наркотик?

— Ну что ты, — сказал Мазур. — Совершенно безобидная штука. Вот только ты у меня сейчас попрешь по тайге, как молодой и грациозный мустанг…

— Самое смешное, что я этому вполне верю… — Она встала, потрясла опущенными руками. — Отвернись, я прогуляюсь поодаль…

Мазур ухмыльнулся, сидя к ней спиной. Вообще-то «Прилив» так назван не без своеобразного юмора, издавна присущего разработчикам всевозможного снаряжения для всевозможных спецназов. Коли по правде, это наркотик, на пару часов превращающий человека если не в супермена, то уж в неутомимого путника, способного отмахать приличный конец — и, самое главное, не свалиться потом в «ломке», когда минет искусственная эйфория. Есть там и побочный эффект, в данном случае как нельзя более пригодный — болтливость с легкой заторможенностью сдерживающих центров. Не пантопон, но нечто близкое. И потому рекомендуется употреблять исключительно в кругу тех, кому ты всецело доверяешь, — мало ли что они могут услышать. И, что особенно ценно, хитрая микстурка, хоть вводи ее в кровь литрами, не дает привыкания. Как наркотик, этот препарат пользовался бы поистине бешеным спросом, одна беда — он так сложен в приготовлении, что каждый тюбик ценится дороже золота, мало-мальски массовое производство невозможно, разве что для узкого круга миллионеров. Или тех, за кем стоит государство, традиционно плюющее на любые затраты, когда речь идет о тех, кто продолжает политику весьма специфическими средствами, не упомянутыми в классическом афоризме Клаузевица…

Вернулась Джен, бодрая, как слопавший полпуда сырого мяса молодой тигренок. Душа радовалась, на нее глядя.

— Положительно, это наркотик, — сказала она, нетерпеливо притопывая. — В колледже, был момент, пробовала всякую гадость ради эксперимента — очень похоже, знаешь ли… Наркотик?

— Нечто вроде, — сказал Мазур. — Не беспокойся, не привыкнешь… А что ты там пробовала?

— Все легкое. Снежок, «дикую хризантему», «бешеную лошадку»… Ну, не пора ли трогаться?

— Самая пора, — хмыкнул Мазур, вставая. — Пошли… А как на это все смотрит прокурор? Суровый босс?

— Ну, это давно было, я же сказала, ради эксперимента. Вовсе даже не втягивалась. Сначала, когда уезжаешь от родителей, хочется быть свободной, все на свете испробовать…

— Как насчет секса?

— Ну, естественно! — лихо ответила она, бодренько шагая рядом. — И белые бывали, и черные, однажды переспала с девушкой, вот только повторять что-то не было желания, хоть и не скажу, будто мне это не понравилось…

— У меня было впечатление, что в ЦРУ насчет наркотиков весьма строго. Вышибают моментально…

— При чем тут ЦРУ? — искренне удивилась она. — Я же говорю: все было давно, все эксперименты. Когда закончила колледж, была невыносимо респектабельной яппи, с репутацией недотроги и крайне целеустремленной юной дамы, мечтающей о карьере. Не исключено, из-за такой репутации они на меня и вышли, все тесты прошла прекрасно… Правда, дальше были колебания, в конце концов, ФБР, как потом и оказалось, больше напоминает обычную бюрократическую контору, чем питомник джеймсов бондов…

— Прекрасно, — сказал Мазур, не останавливаясь. — Значит, ФБР? Джимен, точнее, дживумен?

Посмотрел на нее, не в силах удержаться от откровенной улыбки. Очень уж сложная гамма переживаний играла у нее на лице. С одной стороны, прекрасно понимала, что прокололась и угодила в ловушку, с другой же — не могла ни сопротивляться бродящему в крови «Приливу», ни возмутиться толком и взять себя в руки, засекреченные медики дело знают…

— Скотина, — сказала она вяло. — Это что, промывание мозгов? Ведь предупреждали, что доверять вам нельзя, несмотря на все ваши перемены…

— Шагай, не останавливайся, — сказал Мазур. — Конечно, промывание мозгов. Ты еще не ощущаешь позывов вступить в коммунистическую партию? Ничего, сейчас потянет… Не обижайся, при чем тут коварные коммунисты… Участникам таких игр вообще доверять нельзя, на кого бы ни работали. Ты сама-то разве не морочила нам голову?

— Но это же другое дело.

— С чего бы вдруг? Лицедейство, милая, как его ни зови, сути своей не меняет… О чем бы тебя еще спросить?

— Не надо, — попросила она в слабой попытке проявить решимость. — Это нечестно. Я просто выполняла задание, ставки были очень уж велики… Мы ведь работаем и за рубежом, ты, наверное, не знаешь…

— За военными всегда необходим присмотр, сказала Джен. — Они везде одинаковые, независимо от системы.

— У них всегда будет тяга вести свою, самостоятельную игру.

— Но ваши парни, как я понял, всерьез намерены погасить карьеру нашего живчика на взлете?

— Ты ничего не понимаешь, — сказала Джен. — Знаешь, есть довольно модная теория насчет того, что преступниками становятся не предрасположенные к этому, а те, кто оказался в ситуации, когда закон можно нарушить, с их точки зрения, безнаказанно. Проблема соблазна. Дайте тысяче человек возможность наверняка украсть деньги — и, будьте уверены, процент тех, кто отказался из врожденной порядочности, будет весьма низким… — Она говорила чуть невнятно, строила фразы так, словно в минуту позабыла правила родного языка, щеки пылали: это вовсю действовал «Прилив». — Все мы — потенциальные преступники…

— Может быть, и я, меня же не ставили в такие условия…

— Ну, это мы мигом, — сказал Мазур. — Полмиллиона долларов и российский паспорт за подробную информацию о ФБР. Как?

— Нет. Я люблю свою страну…

— Да я шучу, — сказал Мазур. — У вас там и так наверняка сидит табунок приличных «кротов»… Интересно, как это ты ухитрилась внедриться под видом помощницы прокурора? Я о вашей военной разведке всегда был лучшего мнения…

— Все делалось в жуткой спешке, — призналась она. — У них просто не было времени на серьезную проверку, свистопляска стояла такая, что телефоны раскалились добела…

— Прекрасно, — сказал Мазур. — Боялись, они начнут дергать президента за ниточки?

— Дело даже не в президенте. Дреймен вытащил сюда одного из «гномов», и тот участвовал в охоте, это все должно быть на пленках…

— «Гном» министерства финансов? — резко перебил Мазур.

— Да, — сказала она, как автомат. — Один из них…

— Бог ты мой… — вырвалось у Мазура.

Уж он-то, знающий иные уголки Америки лучше, чем тамошние обитатели, прекрасно знал, что такое «гномы» министерства финансов. Неизвестно в точности, сколько их всего — до таких вещей не всегда способна докопаться и разведка. Личности их держатся в строжайшем секрете и от потенциального противника, и от своих собственных граждан. «Гном» — это специалист, знающий все методы защиты американских бумажных денег от подделки.

Все до одного. «Гномы» знают тайны тех загадочных устройств, которые на территории США выносят безапелляционный приговор предъявленным для опознания долларам и всегда безошибочно отсеивают подделки, с каким бы мастерством те ни были исполнены. Сказки и легенды многих народов повествуют об удачниках, при знании соответствующих подходов отбиравших горшки с золотом у гномов и прочих лепреконов. Здесь картина та же: тот, кто надежно ухватит «гнома» за горло, сможет шлепать подделки, которые никто никогда в жизни не отличит от настоящих. При желании, если найдутся деньги на аппаратуру, фальшивые баксы можно печатать вагонами. Действительно, искушение чересчур уж грандиозно, и полагаться нельзя даже на генералов. Попробуйте представить себя на месте человека, владеющего таким секретом…

— Я понимаю, мне теперь конец, — сказала Джен почти без выражения. — Вы же обязательно ухватитесь за эту информацию, как любой на вашем месте, будете выбивать из меня имена и детали…

— Не хнычь, — задумчиво сказал Мазур. — У меня, понимаешь ли, нет приказа вылавливать «гномов», и я вовсе не обязан указывать в рапорте содержание всех посторонних разговоров…

— Правда? Врешь ведь… Потом обязательно продашь…

— Сколько в тебе оптимизма… — сказал Мазур. — Скажи-ка лучше, не врешь насчет ФБР? Может, это очередное прикрытие?

— Ничего подобного, — запротестовала она. — Я — специальный агент ФБР, даже имя настоящее. Надо же мне было хорошо себя показать в этой истории с кассетами…

— Опять-таки видео, — сказала она. — Два месяца назад. В Штаты ввозили из Швеции партии так называемого «зооделикатеса» — женщины трахаются с собаками и конями, мужики — со свиньями, с коровами… В общем, по некоторым признакам это попадало в категорию «федеральных преступлений» — не столько содержимое кассет, сколько методы и пути нелегального ввоза. Я отлично справилась, правда. Вот и поручили это задание, по прецеденту. Никто ведь не ждал особых неожиданностей, предполагалось, я просто буду присматривать за нашими мальчиками… ФБР знает о вашей совместной операции, но она в принципе руководство устраивает — лишь бы были твердые гарантии, что Дреймен ни за что не обоснуется в Белом доме в каком бы то ни было качестве…

— Интересные мы с тобой типы, — задумчиво сказал Мазур. — Такую бомбу в рюкзаке тащим… Может, махнем на все рукой и загоним по весу бриллиантов? Тебе определенно пойдет, если фунта два бриллиантов будет сверкать, где только удастся прицепить…

— Не надо. Не хочу я таких бриллиантов. Страна покатится неизвестно куда…

— Ладно уж, патриотка, — сказал Мазур. — Я шучу.

— Ты правда не будешь меня закладывать?

— Насчет правды… — протянул он. — Знаешь, будь мне лет на пятнадцать поменьше, я бы тебя с удовольствием заложил и считал бы, что исполняю свой долг. А сейчас я старый.

— Не в том смысле. Служака старый, вот что. С возрастом понимаешь, что приказы всегда следует исполнять от и до. И не более того. Иначе получаются сплошные неприятности и огорчения. Нет у меня прямого приказа тебя раскалывать — отсюда и будем танцевать…

Он не кривил душой. С возрастом то ли умнеешь, то ли становишься ленив — в специфическом смысле. Ни к чему преподносить Глаголеву еще и этот секрет. Во-первых, Глаголев — чужой генерал, во-вторых, есть секреты, которые изначально следует закапывать поглубже. Нет гарантии, что тайна «гнома» не попадет к тем, кто и так нахапал выше крыши. Он знал достаточно, чтобы понимать: пинок по финансовой системе США вызовет реакцию во всем мире — с непредсказуемыми последствиями…

— А условия какие-нибудь с твоей стороны будут? — спросила Джен.

— А как же. Прямо здесь, под деревом. Нежно и обстоятельно.

— Я так не могу, правда. Ты нормальный мужик, но я не привыкла этак вот расплачиваться…

— Что, секрет «гнома» этого не стоит?

— Да ладно, — сказал Мазур. — Это я развлекаюсь от скуки, для скоротания пути. Приятно хоть немного побыть джентльменом. Да и немного жаль тебя, бедолагу: даже если и наградят за эту операцию чем-нибудь круглым и блестящим, на груди носить, в отличие от военных, все равно не сможешь… [11]

— Жалеть женщину — это мужской расизм…

— Эк тебя замкнуло, — покрутил головой Мазур. — Я тебя жалею, как младшего боевого товарища, устраивает? Плох тот полковник, что не жалеет юных лейтенантов… Вот только пистолетик не отдам, не проси. Не из недоверия, а оттого, что в данных условиях твоя игрушка совершенно бесполезна. Это тебе не с наркоманами на улице перестреливаться… А вообще что-то мы разленились. О деле забыли.

Он достал приемник и прижал его к уху, не останавливаясь. Ничего особенного не услышал — атмосферные разряды, шорохи и трески. На пределе слышимости, правда, комариным звоном слышались голоса далеких радистов, но ни слова разобрать не удавалось. Не выключая приемника, выведя громкость на максимум, Мазур сунул его в нагрудный карман.

— Нам далеко идти?

— Пустяки, — сказал Мазур. — Километров триста.

— Километр — это сколько?

— Ну, боевая подруга, ты меня умиляешь… Километр ровно на шестьсот метров короче вашей мили, так что не столь уж жуткое расстояние… Потом пойдут населенные пункты. И вот тут-то для нас и начнется веселая жизнь… Нет, вон туда, — Мазур легонько повернул ее, взяв за плечи. — На ту горку. Осмотримся. Машинка уверяет, что здесь полно болот, да я и сам помню. И, кроме того, радиопереговоры идут относительно близко от нас, что мне не нравится… И, наконец, пора на ночлег определяться. Через часок эта проблема во всей красе встанет.

— А зверей здесь много?

— Звери нынче сытые, — сказал Мазур. — Главное, береги ноги, если подвернешь ногу или сломаешь — конец…

— Что с тобой? У тебя вдруг лицо изменилось, словно привидение увидел…

— Так, разные воспоминания, — медленно сказал он, чувствуя, как лицо становится застывшей маской. — Смотри-ка, под ногами определенно хлюпает, а дождя тут не было. Точно, болото…

— Есть болото, а есть трясина. Опасна именно трясина. В болоте, если не особенно глубокое, разве что перемажешься, как черт… Хотя и в болотах есть поганые местечки… Тихо!

Он приостановился, поднес приемник к уху. Нет, не послышалось:

— …расчетную точку, — пищал далекий голосок. — Выброска десанта начнется по графику.

— …в подтверждение всех прежних приказов… на поражение…

— Ну вот и дождались, — сказал Мазур. — Они не так уж и далеко. И не похоже, чтобы собирались брать в плен. Уж извини, но тут не до сладких колыбельных. Попадемся — обоим крышка.

— Ну вот, тогда дыши, как прикажу, и никак иначе…

Сверху ему открылась местность, только что виденная на экране процессора — в виде зеленых и синих изогнутых линий и скопища красных черточек, обрамленных цифрами и соответствующими значками. Левее, ближе к северу, начинаются болота. Вернее, заболоченная тайга. К югу, правее от избранного Мазуром маршрута, прогалин и лугов было гораздо больше…

И над одной из прогалин как раз зависали в четком строю несколько крохотных вертолетов, опустившихся совсем низко над тускло-желтой равниной, над зарослями жухлой невысокой травы. Мазур рывком поднял к глазам бинокль.

Пять машин — а дальше, у самого горизонта, видны еще вертушки, крохотные даже в окулярах его неслабого бинокля. Все как на подбор — транспортные. На траву из зависших в полуметре, не более, от земли машин цепочками выскакивают фигуры в камуфляже. Впрочем, не только в камуфляже — среди них там и сям виднеются марсианские силуэты в мешковатых комбинезонах противохимической защиты — куклуксклановские капюшоны, круглые очки, — разворачиваясь в шеренгу с похвальной выучкой, овчарки натягивают поводки, стелясь в азарте над землей длинными прыжками, без труда можно определить офицеров, энергично жестикулирующих, растягивающих длиннющую цепь пошире… Интересно, знают они, в чем дело, или им преподнесли нечто убедительно-весомое? Второе, скорее всего. Но стрелять хуже они от этого не станут, наоборот…

Черт побери, их тут не меньше батальона, а если учесть и тех, что маячат на горизонте крохотными подвижными крупинками, получается вовсе грустно… Хорошо еще, что шеренги нацеливаются на отрезок пути, давно пройденный беглецами. И все равно…

— Ходу, — сказал Мазур, беглым взглядом окинул напарницу, потом посмотрел на часы. Действие «Прилива» кончалось, на проворстве это не скажется, а вот мозги от вялости освободятся…

— В ту сторону, — показал он на отлогий склон. — Как себя чувствуешь, запоздалые переживания не колотят?

Она приостановилась, словно прислушивалась к себе, пожала плечами:

— Нет, в общем-то. Некогда, видимо…

— Ну и прекрасно, — сказал он нетерпеливо. — Бежим!

«Антисобакин» следовало беречь, расходовать по крошке — флакон довольно объемистый, но неизвестно, сколько им еще предстоит болтаться по тайге. Вот и выходит: пройденный путь смотрится этаким пунктиром — к иным участкам собаки совершенно нечувствительны, а иные смогут унюхать, нельзя же рассчитывать, что чутье отшибет у всех сразу. Сможет ли погоня выстроить маршрут беглецов?

Нет, рано. Но как только они определят примерное направление — жди сюрпризов. Вертолет позволил с маху переместиться на полторы сотни верст, но одновременно выдал само существование беглецов, снял все неясности. Теперь они знают: кто-то выжил после бомбежки. Быть может, сгоряча преувеличивают число уцелевших — то-то и подняли парочку батальонов, скоты…

Мазур предусмотрительно срубил две молоденькие елочки, обрубил ветки, так что получилось две палки повыше человеческого роста. Вручил одну Джен:

— Ваше копье, скво…

— Ох… — вздохнул он. — Нащупывать дорогу. Никогда не топала по болотам?

— Прежде чем поставить ногу, прощупывай как следует. А то попадется «окошко», ухнешь туда, даже пискнуть «Боже, храни Америку!» не успеешь… Иди за мной, след в след. Провалишься — клади палку поперек.

Он тщательно замаскировал низенькие пеньки и кучку лапника мхом и старой хвоей — чтобы походило издали на муравейник. И оба двинулись в глубь болота.

Довольно скоро пятнистые штаны вымокли по колено. Холодная вода проникала в туго зашнурованные ботинки через верх — правда, вскоре она нагрелась от тела, прохлада стала привычной, не ощущалась уже. Мазур не собирался забираться далеко в болота — можно вляпаться так, что и в самом деле не вынырнешь, хотел всего лишь пройти по кромочке, чтобы оставить меж ними и погоней, если та возьмет след, широкую полосу. Да и опасно держаться на открытом месте — вдруг пошлют вертолеты?

Перед болотом остановится любая собака, даже обученная должным образом туда не полезет, а сунется, все равно не возьмет след с поверхности ржавой воды… Беда в том, что его процессор оперировал цифрами солидными, самой мелкой единицей измерения взяв километр (представавший на крохотном экранчике, пожалуй, десятой долей миллиметра). И там, где граница болота четко светилась красным, в реальной жизни хлюпающая под ногами вода тянулась на десятки и десятки метров за пределы отмеченной территории. Убедившись, что от процессора сейчас толку нет, Мазур спрятал его в карман, застегнул на пуговицу и положился на звериное чутье, на прошлый опыт таежного уроженца.

Болотные прогалины сменялись полосками сухой земли, украшенной лишь редкими березками, корявыми и хилыми, жесткой осокой, блекло-желтыми зарослями травы, название которой Мазур давно забыл. Временами они пересекали гривы — целые острова, широкие, обширные, поросшие то елями, то великанскими кедрами. Тогда можно было и припустить рысцой. Порой в стороне взлетали испуганные рябчики, тяжелые осенние глухари — судя по их реакции, охотники сюда захаживали не так уж редко. Однажды слева вдруг затрещало, словно через кусты пер трактор. Это оказался высоченный лось. Джен так и присела, разинув рот. Мазур без лишних уговоров дал ей легонький подзатыльник, подтолкнул вперед. Автомат он держал под рукой — на гриве можно столкнуться и с медведем, от неожиданности способным разобидеться и полезть в драку. На гривах полно грибов, ягод, кое-где, в кедрачах, земля усыпана шишками. И кормится тут самый разный лесной народ, от бурундука до «хозяина тайги»…

Вновь — широченная полоса болота, голая равнина, утыканная вовсе уж редкими березками. Под ногами хлюпает, вздымаются крупные пузыри, ощущение такое, словно шагаешь по подвесному мостику или бесконечным качелям… Мазур старательно щупал дорогу палкой, поставив ногу в воду, чуть притопывал.

«Окна» — штука и в самом деле коварная…

Далеко позади послышалась автоматная очередь — едва различимая череда тихих, но звонких хлопков. Нервишки шалят? Или на медведя напоролись и шмальнули сгоряча? Джен дернулась ближе к нему.

— Стоять! — бешеным шепотом скомандовал Мазур. — Не торопись, мать твою, иди, как я учил…

И тронулся вперед, щупая палкой, как слепец. Это не трясина, к счастью, дно сухое, корни травы длинные, за годы срослись, образовав огромный ковер, но можно угодить и на прореху… А до дна порой бывает далеко, с головой ухнешь…

— Далеко еще? — задала Джен насквозь идиотский вопрос.

Он не ответил — сам не знал. Шагал, как робот, озабоченно отмечая, что тени становятся все длиннее, что сумерки скоро сгустятся. То и дело оглядывался на Джен — пора бы и устраивать ее на ночлег, а то свалится, захандрит от такого начала пути…

Остановился перед неширокой, метров в двести, полосой ржавой воды, разделявшей две обширные гривы. Заботливо спросил:

— Писать не хочешь?

— Нет, спасибо, — серьезно ответила Джен, подула, отбрасывая со лба прядь мокрых волос. — Пойдем дальше, пока идется?

Он решительно свернул вправо, подошел к кедру, всмотрелся.

Когда-то, очень давно, на стволе сделали затес — столь широкий и глубокий, что дерево с раной так и не справилось, как ни затягивало нарастающей корой, осталось нечто вроде дупла. И из самой его серединки торчало нечто ядовито-зеленое…

Мазур попробовал пальцем. Больше всего походило на окисленную медь — гвоздь? Ага, похоже. Годочков этому гвоздю должно быть поболе, чем ему самому, — как и кедру. Вот кого здесь не было за последние полсотни лет, так это лесорубов, кедры, как на подбор, матерые, вековые…

Он поднял бинокль, мысленно продолжил прямую линию. На том берегу на стволе стоящего у самой воды кедра метрах в трех от земли виднелось столь же уродливое дупло, стянутая рана, и в центре ее — очередной медный гвоздь.

— Пошли, — сказал он решительно. — Кто-то предусмотрительный оставлял отметочки, охотниками тут и не пахнет — им это ни к чему…

Гвозди некогда были длиннющими — они и сейчас, конечно, такими остались, но ушли в кору по самую шляпку…

В лесу было, как обычно, гораздо темнее, нежели на равнине.

Мазур спешил, шаря взглядом по стволам. Но неведомый путник, озабоченный когда-то тем, чтобы проложить надежную систему указателей, поработал в свое время на совесть — даже теперь без труда можно было рассмотреть целую цепочку зеленых шляпок, забитых метрах в десяти одна от другой. Не исключено, в старые времена болото было поглубже, и путь через него знал лишь загадочный забивальщик гвоздей — потому и вколачивал их, в общем, на виду…

Мазур не особенно и удивился, когда впереди показалась небольшая избушка. Сумерки сгущались. Он хозяйственно прислонил к дереву обе палки, снял автомат с предохранителя и передал Джен фонарик, предупредив:

— Пока не подойдем вплотную, не включай, в тайге свет далеко видно…

Избушка, похоже, была поставлена в те времена, когда дедушка Мазура гулял по Невскому бравым новоиспеченным гардемарином, ревниво глядя, вовремя ли отдают честь нижние чины вкупе с городовыми… И работал тут не один человек — очень уж могучие бревна пошли некогда в дело. Даже крыша уцелела — плоские толстенные плахи, придавленные парочкой выворотней с обрубленными корнями. Окна напоминают бойницы — в избушке недурно можно отсидеться. Дверь заперта на огромный висячий замок. Обойдя избушку кругом, оценив окна-бойницы, Мазур опустил автомат — внутрь мог забраться разве что кто-то вроде бурундука или белки. Поблизости — яма с прозрачной водой, определенно родничок. В стену вбиты несколько проржавевших больших колец — коновязь?

Он присмотрелся к замку, потом отступил, примерился и могучим пинком сокрушил его — замок за долгие годы превратился в комок ржавчины, изъевшей его до нутра, на землю упала лишь парочка рыже-черных железок, а остальное взвилось облаком тяжелой трухи. Дверь скрипнула, чуть подалась, но открыть ее сразу не удалось, пришлось прямо-таки выковыривать ножом проржавевшие трубчатые петли, а потом еще долго раскачивать толстые доски, сбитые широкими самоковаными полосами. В конце концов сломались и эти скрепы: решив не мудрствовать, Мазур пинками вышиб две доски, оставив остальные в неприкосновенности, — достаточно, чтобы человеку пролезть внутрь, и ладно…

— Мы что, будем там ночевать? — спросила Джен, до того смирнехонько стоявшая в сторонке.

— Ага, — сказал Мазур, отряхивая с себя тяжелые чешуи ржавчины. — Не на дереве же сидеть. Если нас тут достанут— что под крышей ты здесь ночуй, что на вольном воздухе, все одно… — и засмеялся. — Тьфу ты, поймал себя на том, что с утра по-русски не говорил…

Изнутри потянуло устойчивым запашком гнили и запустения, но чистоплотная американочка носом уже не крутила — начала понемногу привыкать, успела перемазаться и употеть так, что на посторонние запахи уже не реагировала.

Мазур, стоя на пороге, повел лучом. Неподъемный стол, две лавки, лежанки с кучей истлевшего тряпья…

— Заходи, — сказал он, посторонившись. — Вытерпеть можно. Снимай быстренько штаны и все, что под ними, нужно выжать как следует, огонь я разводить не рискну…

Поставил фонарик в уголке рефлектором вверх, вышел, отошел на несколько метров — нет, с дальнего расстояния совершенно незаметно будет, деревья заслоняют. Вернулся в избушку. Джен, сидевшая на лежанке с обнаженными ногами, дернулась чуть смущенно.

— Сиди, — сказал он устало. — Какие тут светские приличия, да и женщин я видел во всех видах… — Расшнуровал свои ботинки, стащил брюки, шерстяное белье, принялся старательно выжимать. — Как и ты, надо полагать, мужчин… ага?

— Колечко видишь? — он показал в полумрак. — Ну, точно… Там подвал. Надо глянуть.

— Зачем? — устало спросила она.

— А вдруг там клад. Вот будет обидно — груда золота, и не возьмешь с собой… Все равно делать нечего, а спать рано…

Ему и в самом деле было любопытно — избушка ни капельки не походила на обычное охотничье зимовье, скорее уж на этакий таежный блокгауз. И вообще когда это в глухой тайге, за пару сотен верст от ближайшего жилья, на двери навешивали замки? Нужно быть либо заматерелым скопидомом, одержимым патологической боязнью воров, либо предусмотрительным человеком, имеющим основания опасаться визита постороннего.

Мазур попробовал люк. Кольцо проржавело лишь сверху, но за долгие годы крышка чуть ли не срослась с досками пола, пришлось старательно поработать ножом по контуру, а потом и выломать петли. Поднатужившись, рванул. Взлетело облачко древесной трухи, открылся черный проем, и оттуда шибануло застарелой затхлостью — однако не столь уж спертой, как он ожидал. Видимо, в подполье были продухи для вентиляции. Пережидая, пока туда проникнет немного свежего воздуха, Мазур оглянулся на спутницу. Покачал головой, подошел и приложил ладонь ко лбу. Жара нет, но девушку явственно трясло.

— Ну-ка, вытяни очаровательные ножки, — сказал он, доставая флягу со спиртом. — Грех тратить столь качественный продукт на растирание, но здоровье дороже… Давай ногу и не дергайся, не до эротики тут.

Старательно растерев ей ноги спиртом, решил на этом не останавливаться, извлек аптечку и принялся перебирать шприцы. Джен моментально отшатнулась.

— Да ладно тебе, — сказал Мазур терпеливо. — На сей раз— вполне безобидное зелье, для страховки от простуды. После таких прогулок и у привычного человека ноги скрутит.

— Знаю я твою фармацевтику…

— Не суетись, — сказал Мазур. — Я и себе делаю, видишь? Та же в точности маркировка… Или у тебя есть еще секреты, вовсе уж смертоносные?

— Тогда давай руку и не дергайся. Скинь все остальное— пропотело, мокрое… Бушлат накидывай прямо на голое, быстрее согреешься. Потом все же попробуем костерчик… — Он отступил на шаг от лежанки, критически окинул девушку взглядом. — Ну вот, добавить обольстительную улыбку к российскому бушлату на голое тело — и готов разворот для «Плейбоя». Под заголовком типа: «Новое мышление и мирное сотрудничество». Вообще твоему шефу я бы намылил шею: посылать милую девочку в сибирские дебри…

— Опять мужской расизм? — вполне серьезно поморщилась она, кутаясь в бушлат и в самом деле являя собою довольно приманчивую картинку.

— Глупости, — сказал он. — Всего-навсего — «бадди-систем» [12] . Тебе не плеснуть глоток спирта?

— Ага, — сказала она живо. — Сначала — глоток спирту, потом — «не холодно ли будет мне спать одной?».

— Все еще ждешь от русского подвоха?

— Вы, мужики, везде одинаковые…

— Stop catching crabs [13] , — проворчал Мазур.

— Родной язык надо знать, — отмахнулся он. — Ну ладно, если уж полезли в голову фривольности, значит, отогрелась немного да и лекарство уже действует… Пойду посмотрю, что там за пещера Аладдина.

Посветил вниз широким пронзительно-белым лучом. Спустился на пару ступенек, осторожно пробуя их босой ногой. Присвистнул, покачал головой:

Подпол оказался совсем маленьким — примерно четыре на четыре. По всему периметру черными щелями зияли «продухи». Не обычное деревенское подполье, а сущий склеп, сплошная каменная коробка. В одном углу громоздилась какая-то странная махина, высокий агрегат с массивным колесом, определенно чугунным. Штабелем лежали непонятные пухлые пачки. А под лестницей навзничь лежал скелет — одежда из прочной домотканины хорошо сохранилась, рядом валяется старомодный картуз, из-под полы поддевки видна потемневшая серебряная цепочка, а на костяшках пальца тускло посверкивает широкое обручальное кольцо. Покойника и не подумали в свое время обобрать, значит, дело не в грабеже…

— Что там? — спросила сверху Джен.

— Точно, пещера Аладдина, — отозвался он. — Покойников не боишься?

— Если они по ночам не шастают.

— Есть тут скелет, один-единственный…

— Ну, спускайся. Правда, скелет. Коли уж он до сих пор не начал выступать, и дальше будет смирнехоньким…

На верхней ступеньке появилась пара стройных обнаженных ножек — Мазур мимолетно засмотрелся. Джен спустилась, встала рядом с ним, чуть вздрогнула, увидев костяк, но, в общем, не собиралась падать в обморок.

Мазур присел на корточки, посветил:

— Видишь определенно несовместимую с жизнью дырку в башке? Что скажешь, специальный агент?

Джен присмотрелась, с понимающим видом покачала головой:

— Теменная кость проломлена острым предметом, предположительно топором. Смерть должна быть мгновенной.

— Вот и мне так кажется, — пробурчал Мазур, двумя пальцами вытянул за цепочку потемневшие серебряные часы-луковицу, глянул, положил обратно. — Его не ограбили, значит, дискуссия возникла по неким принципиальным поводам…

Он подошел поближе. Поднял ближайшую пачку, разодрал ветхую бумагу, указательным пальцем поддел бечевку, легко разорвал. В подвале не было и следа сырости, не зря его так старательно выкладывали камнем. Обертка и бумага обветшали, но содержимое свертка сохранилось почти идеально…

Деньги всегда делали из отличной бумаги. Мазур взял верхнюю купюру, непривычно большую. Из окруженного причудливыми узорами овала на него диким взором таращилась мордовская физиономия государя Петра Алексеевича.

— Это что, деньги? — догадалась Джен.

— Деньги, — сказал он. — Царские. И приличные деньги, надо тебе сказать. За одну такую бумажку можно было купить… ну, я не знаю, колье с во-от такими бриллиантами. Только они все, надо полагать, фальшивые — очень уж эта махина смахивает на печатный станок… У нас тут в старые времена хватало мастеров. Без всяких ксероксов чудеса делали. Тут миллионы… Правда, ни на что они уже не годятся.

— Почему же все это оставили?

— Ну-у… — сказал Мазур. — У нас же, если ты не знала, была гражданская война, и почище вашей. Такие бури пронеслись… Надо полагать, хозяин где-то сложил голову, посреди всех перипетий, а другие не знали…

— Может, это хозяин и есть? — она кивнула на ухмылявшийся череп, обративший пустые глазницы к никчемным сокровищам.

— Вряд ли, — подумав, сказал Мазур. — Напади на него кто-то со стороны, обязательно унес бы деньги. Я не специалист, но сделано на совесть, с большим тщанием… Это, скорее всего, и есть дизайнер, он же печатник. Может, хозяин решил, что пора вовремя остановиться. И уволил работничка. А сам уже сюда не вернулся… Скорее всего, так и было. И при советской власти эти денежки были в обращении, еще несколько лет ходили, так что обязательно забрал бы, останься он жив… В общем, за давностью лет расследование прекращается.

— И никакого золота, — сказала Джен разочарованно. — Везде одни бумажки…

— Я ж говорю — что бы мы с золотом делали? — пожал плечами Мазур. — А в общем, нам повезло. Подвал каменный, сухо, отличной бумаги навалом — разведем огонь прямо тут и одежду подсушим весьма даже качественно…

Глава шестнадцатая
Речной король

Мазур имел все основания гордиться собой. Пошли пятые сутки «автономного плавания», если считать с того рассвета, когда они покинули избушку со скелетом (так и не побеспокоившим ночью), а в сухопутном экипаже не было ни потерь, ни серьезных травм. Мелкие царапины в счет не шли. Как и легкая депрессия, в которую Джен помаленьку погружалась, столкнувшись с необозримостью здешних просторов, которые следовало прилежно преодолевать на своих двоих. Мазур лишь следил, чтобы эта вполне понятная тоска не переросла в безнадежность, — старался изо всех сил, чередуя кнут и пряник, порой взывая к профессиональной гордости, не позволяющей уронить престиж ФБР в глазах бывшего коммуниста, то бишь его, порой откровенно пугая, что вколет ей, скрутив по рукам и ногам, вовсе уж жуткое снадобье, превратив на недельку в совершеннейшего робота. Ничего даже отдаленно похожего у него в аптечке не имелось, но Джен, накрепко усвоившая, что русские обожают устраивать «промывание мозгов», пугалась чисто автоматически. Правда, особого беспокойства она не доставляла, пряник пока что пришлось применять лишь дважды, а кнут — вообще единожды.

Главное, от погони они оторвались. В первый день еще слышали отдаленное вертолетное зуденье у горизонта, но оно умолкло уже через каких-то полчаса. Определенно, преследователи решили, что беглецы пойдут прямо на юг, к Шантарску, и действовали соответственно. Если еще действовали. Они быстро должны были понять, что в таких условиях беглецов не разыщет и парочка воздушно-десантных дивизий, а значит, Мазур не обольщался, скоро будет выбрана более выигрышная тактика. Кордоны у населенных пунктов, поднятая на ноги агентура, проверки на дорогах — и прочие удовольствия, которые человек с богатым опытом легко способен предвидеть. От чего, впрочем, его задача легче не становится…

Единственное светлое пятно во всей этой истории — полнейшая неосведомленность противника о том, сколько человек уцелело после бомбежки. И кто именно уцелел. Мазур успел как следует, хоть и бегло, осмотреть погибших — добрая половина из них, как ни тягостно об этом думать так отстраненно, с холодной логикой, практически испарилась, угодив в эпицентр. Вакуумная бомба такого типа в некоторых отношениях уступает лишь атомному взрыву, штука страшная… И ситуация работает на Мазура: когда невозможно дать точную ориентировку на розыск, неизбежны накладки и провалы. То, что возле Глаголева оказался стукач, не меняет дела. Мазур прекрасно представлял себя на месте того, кто руководит облавой, представлял, как скрипят мозги и пляшут разнообразнейшие комбинации: женщина и трое мужчин? Двое мужчин? Полдюжины? Здесь бессильна и ЭВМ: количество комбинаций выражается четырехзначной цифрой, если принять за исходную точку, что уцелели пятеро-шестеро диверсантов…

И все равно в первом же населенном пункте придется нелегко. За глухонемую ее выдать, что ли? Но об этом не преминут посудачить, глухонемая красотка — отличная зацепка, остро пахнущий след… Глупо думать, что ее фотографиями погоня не располагает, а уж снимков Мазура у них столько, что можно стены оклеивать вместо обоев… Он, конечно, не брился, но особо на эту уловку не рассчитывал. Отечественные программы для ЭВМ, используемые народцем определенного пошиба, ничуть не уступают иностранным аналогам: моментально дают полный набор вариантов — подозреваемый с бородой и с усами, с длинными волосами, с короткими, вообще бритый наголо…

— О чем задумалась? — наигранно бодро окликнул он напарницу, шагавшую рядом, как автомат.

— Я и не представляла, насколько лес бывает омерзительным, когда его так много…

— Ну, это ты зря, — сказал Мазур. — Просто привыкла к городской жизни, а? Электроника, кондиционеры…

— Вот именно. Несмотря на Мичиган. Есть же разница между пикниками и этакими вот странствиями…

— Вспомни отцов-основателей, — сказал Мазур. — Гордая тень «Мэйфлауэра», Джордж Вашингтон с его топориком — вот уж кого ты мне решительно не напоминаешь со своими увертками [14] — герои Аламо… что там еще?

— Побывал бы Вашингтон на моем месте… Посмотрела бы я, что осталось от его хваленой правдивости.

— Бог ты мой, разве я тебя обманывал в чем-то?

— Все равно… — горько вздохнула она. — Хорошо еще, ты меня не заставляешь коров доить…

— Это что, поговорка какая-то?

— Да нет, — сказала Джен. — Это роман Кеннета Скоггса «Джек на планете Канзас». Я не больно-то много читаю, времени нет, но однажды пришлось двое суток маяться бездельем в мотеле, и кто-то забыл книгу… В общем, этот самый Джек случайно оказывается в роли Робинзона на канзасской ферме. Ехал мимо, сломалась машина, отправился за помощью — а фермер повез жену в больницу, в город, началось наводнение, и Джек оказался пленником. Вместе со всей живностью. Ферма убогая, старомодная, в Канзасе таких сколько угодно, я сама видела. Вместо холодильника — ледник, ни телевизора, ни телефона. Еды, правда, хватает — но обыкновенной, которую нужно готовить самому, с нуля, из сырых продуктов, на газовой печке.

— А он что, не умеет?

— Конечно. Он вообще городской человек, единственное, что умеет — взять упаковку чего-нибудь замороженного и всадить в микроволновую печь, а уж она сама подаст сигнал… Электронщик из Большого Яблока [15] . Коров видел только по телевизору. А там, на ферме, их с дюжину. Лошадь, собаки, куры, индейки… Коров надо доить, они ревут, всех надо кормить, а он ничегошеньки не умеет. Даже не представляет, кому что давать. Вот четыреста страниц и описывается, как он учится на ходу. Вода-то спадать не собирается, это надолго… Иногда смешно, иногда — не особенно. Вообще занятный роман. За неделю из него получился неплохой фермер, а еще через неделю он уже управляется так, словно там и родился.

— Нужда заставит калачи печь… — задумчиво сказал Мазур по-русски. — Хозяин что же, так и не вернулся?

— Там все замотивировано — у хозяина от переживаний за жену случился инфаркт, лежит без сознания, подключенный к медицинским агрегатам, никто и понятия не имеет, что ферма осталась без присмотра: все думают, там племянник, а он еще раньше решил от дяди сбежать без предупреждения… Вот и воспользовался случаем. Словом, когда вода спадает и появляется машина шерифа — решил на всякий случай посмотреть, как там и что, Джек себя уже ощущает сущим суперменом…

— Понятно, — сказал Мазур. — Надеюсь, он после таких приключений не воспылал любовью к фермерской жизни и не бросил Нью-Йорк?

— Нет, конечно. С огромным облегчением возвращается домой.

— Вот это правильно, — сказал Мазур. — Это я и называю жизненной правдой. Насильно мил не будешь. Не полюбишь вдруг коровок и лошадок только оттого, что пришлось в компании с ними пережидать наводнение, наоборот, еще сильнее возненавидишь после всего пережитого. Мне однажды три дня пришлось просидеть в компании верблюдов, и я после этого верблюда видеть не могу…

— Правда, он счастлив оттого, что показал себя настоящим мужиком, не пасующим перед трудностями…

— А, ну это конечно… — сказал Мазур. — Есть чем гордиться. Вот и ты постарайся рук не опускать. Никто тебя не заставляет полюбить эти места пуще жизни — но держаться нужно…

— По-моему, я держусь.

— А кто вчера ночью во сне всхлипывал? Честное слово офицера. И прижимался ко мне, как ребенок к своему плюшевому мишке. Было, мисс Деспард, что уж там…

Это была чистая правда, нынешней ночью все так и обстояло — ночевать под деревьями, пусть и завернувшись в большие куски выдуманной не самыми бестолковыми конструкторами ткани, неплохо державшей тепло, было, в общем, привычно для Мазура, но вряд ли могло устроить заокеанскую гостью, избалованную цивилизацией.

Всхлипывала она довольно жалостно. И Мазур добросовестно попытался задеть ее самолюбие. Однако на сей раз Джен что-то не вспоминала о феминизме — надувшись, смолчала.

— Правда, всхлипывала, — безжалостно сказал Мазур. — Если так и дальше пойдет, во мне самым пышным цветом расцветут тезисы откровенного мужского шовинизма… тс!

Бесшумно скользнул за дерево, увлекая девушку за собой. По спине прошел холодок.

В первый миг показалось, что на поляне — вставший на задние лапы медведь, расположившийся к ним спиной у обширного малинника с перезрелой ягодой. Но теперь Мазур прекрасно видел, что ошибся. Это было нечто подобное человеку — если только бывают люди в два с половиной метра ростом, сплошь заросшие длинной и густой светло-коричневой шерстью… Существо преспокойно обирало высокие кусты, работая широченной лапищей, как граблями, пропускало меж пальцами ветку, потом ело с горсти. Шеи у него, похоже, не было вовсе, голова торчала острым бугорком прямо из плеч, оно не походило ни на что, виденное прежде. И Мазура охватил незнакомый, никогда раньше не испытанный страх. Колени стали ватными, руки безвольно повисли, он смог еще подумать, что следовало бы перекинуть автомат на грудь, но схватиться за оружие не смог, окаменел… Покосившись на Джен, увидел ее совершенно белое лицо. И не шелохнулся.

Неизвестно, сколько они так простояли. Собрав в кулак всю волю, Мазур заставил себя медленно-медленно поднять руку, цепко ухватил ладонь Джен, и оба, не сговариваясь, кинулись бежать — напролом, не зная куда, с невероятным хрустом проламываясь сквозь густой кустарник, каким-то чудом огибая деревья, ни разу ухитрившись не споткнуться, словно неведомая сила, надзиравшая за их бешеным бегом, плавно несла над землей…

Опомнились на какой-то полянке, ошарашенно переглянулись и упали в мох, переводя дыхание, — сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, покатится под ноги… Загадочный таежный житель все еще стоял у Мазура перед глазами, запечатленный мозгом с фотографической точностью, а по спине до сих пор оглаживал мягкой лапкой тот новый, ни на что не похожий страх. Помотав головой и чуточку придя в норму, он проверил, все ли на месте: ничего удивительного, если бы бросил автомат или бесценный рюкзак… Нет, ухитрился ничего не потерять, и Джен тоже.

Отстегнул флягу и вопреки всем прежним привычкам сделал приличный глоток спирта. Спирт прошел в глотку, как вода. Мазур зажмурился, все еще видя.

— Дай сигарету, — придушенным голосом попросила Джен.

— Ага, года три… Дай. — Она глубоко затянулась, с закрытыми глазами выпустила дым. — Бог мой, это же сасквоч…

— Только без ваших американских ругательств, — сказал Мазур, с радостью отмечая, что дыхание медленно приходит в норму, а страх понемногу улетучивается. — Надо же, а я думал, их уже и не осталось…

— Хозяин, — сказал Мазур. — Он же — сосед. По-здешнему. Давненько уже их не видели, думал, вымерли все…

— И ведь никто не поверит…

— Это точно, — сказал Мазур. — Поэтому потом рассказывай уж заодно и про мамонта, который нас ночью едва не растоптал. И про груду алмазов в подвале. Все равно не поверят ни единому слову, так что лучше использовать фантазию на всю катушку. Не так обидно будет…

— А он за нами не погонится?

— Что-то я не слышал, чтобы он гонялся за мирными прохожими, — серьезно сказал Мазур. — Главное, не задираться самим… При желании вполне мог догнать — мы ж шумели на весь лес, как два спятивших бульдозера…

— Черт, и никому ведь не докажешь…

— А зачем? — махнул он рукой. — Мало нам в жизни других забот? Успокоилась? Тогда пошли. Что бы там ни говорили, лучше на всякий случай убраться подальше. Это определенно его места…

…Часа через три они вышли к реке — как засвидетельствовал процессор, это была Таймунчи, бравшая истоки километров на сто южнее. Преграда солидная — метров шестьсот медленной сероватой воды, в это время года уже холодной, как мозги налогового инспектора. Это сравнение пришло в голову Джен, попробовавшей воду рукой. Мазур до столь поэтических высот не воспарял, хмуро стоял на берегу и курил, стряхивая пепел в воду.

— Ну, и какие будут приказы, командир? — спросила Джен с безразличным видом, свойственным дисциплинированным солдатам. — Мой жизненный опыт здесь решительно не годится… Вплавь, кажется, не стоит…

— Если понадобится, пойдем и вплавь, — угрюмо сообщил он. — В конце концов, не зима, спирт и лекарства есть. Плот я с помощью ножа соорудить вообще-то смогу, хоть и не Рэмбо, но времени уйдет масса. Двинемся вверх по течению, поищем брод, ассигную на это час. Если не найдем брода, придется составить конкуренцию Марку Спицу [16] , тут уж ничего не поделаешь…

Джен кивнула, и они двинулись вдоль берега.

— В дождь этот пейзаж и вовсе унылый, я думаю…

Мазур остановил ее жестом, тихо сказал:

— Давай-ка помолчим. Над рекой все звуки далеко разносятся, издали услышать можно…

— Засада? — спросила она понятливо, понижая голос до старательного шепота.

— Да нет, — неопределенно сказал он. — Здесь, видишь ли, давненько ходит поговорка, что самый опасный зверь в тайге — как раз человек. И поговорочка сплошь и рядом оправдывается.

— Гос-споди… — прошептала она с чувством. — Я-то считала все это голливудскими выдумками — дебри, человек, что опаснее дикого зверя… Даже в Колумбии было поспокойнее, я там была два раза, офицером связи при группе…

— Да уж, тут тебе не Колумбия, — сказал Мазур с ноткой законной гордости. — Пусти сюда твоих колумбийцев — и косточек не найдут. Не веришь?

Мазур остановился, обратившись в слух. Вскоре подтолкнул девушку к лесу, и оба залегли за крайними деревьями. Шум мотора становился все явственнее, приближался — с верховьев реки шла лодка. Скорее уж катер, не простая моторка.

Точно, катер. Он с приличной скоростью прошел почти посередине реки — дюралевый, длинный, наполовину закрытый надстройкой с большими иллюминаторами, выглядевший довольно новым. На борту не было ни номера, ни названия — только у самого носа по синему фону золотой краской нарисована корона.

Мазур проводил его взглядом, почесал в затылке:

— Что-то не похож ни на военный, ни на милицейский. Да и чересчур хорош для государственного ведомства. Скорее уж какой-то богатенький субъект выбрался половить рыбку или поохотиться на природе…

— Это хорошо или плохо? — деловито спросила Джен.

— Это очень даже хорошо, — сказал Мазур. — Ручаться могу — по шуму мотора не похоже, чтобы он с постоянной скоростью шел издалека. Скорее, где-то поблизости завел мотор и отчалил от берега. Коли уж мы в том направлении двигаемся…

— Да это же азбука, — сказал Мазур. — До ближайших обитаемых мест довольно далеко. Запас горючего с собой нужно волочь изрядный, емкость бака не бог весть какая. У него где-то поблизости должна быть база, с запасом горючего, палаткой, обустроенным бивуаком — как серьезные рыбаки и поступают…

— Слушай, никак не могу уловить твою мысль.

— Если я не ошибся и там, куда мы идем, у него бивуак, а не просто пописать к берегу причаливал… В общем, мы его дождемся, а потом вежливо попросим перевезти на тот берег.

— Что-то я, глядя на твою улыбочку, начинаю питать подозрения насчет вежливости…

— Слушай, нам нужно переправиться на тот берег или как? Тебя холодная водичка привлекает?

— Не особенно, — сказала Джен. — Но это же мирный посторонний человек.

— Законопослушный вы народ, джимены, — проворчал Мазур. — Не забыла, в каком мы положении? Брось ты эти предрассудки цивилизованных мест, тут они как-то не работают. В конце-то концов, я не собираюсь никого убивать…

Джен замолчала, но еще долго крутила головой. Мазур хмыкнул:

— Насколько я помню ваши фильмы, там любой легавый при крайней необходимости бросается навстречу первой попавшейся машине, сует под нос водителю свой значок, орет, что именем закона временно реквизирует колеса, вытряхивает бедолагу на обочину — и катит вдаль…

— Но мы же сейчас не представляем закон?

— А Дреймена в Белом доме лицезреть хочешь? То-то… Шагай и не майся комплексами.

Приятно, когда угадываешь правильно. Минут через пятнадцать Мазур издали увидел на берегу выцветшую палатку-шестиместку. Прибывшие устроились всерьез и надолго — рядом с палаткой был установлен капитальный стол из струганых досок (привезенных с собой, конечно), над ним водружен столь же обстоятельный навес из брезента на высоких шестах. Такой же шест торчит возле палатки, и от него под полог уходит тоненькая ниточка антенны — интересно, рация у них или просто транзистор? — а на воде у палатки покачиваются две лодки: резиновая черная и дощатая плоскодонка без мотора, определенно игравшая роль грузовой баржи. Нигде не видно мусора, ни единой консервной банки, клочка газеты или смятой сигаретной пачки, не говоря уж о пустых бутылках. Хозяйственный народ, надо признать.

Сняв свой рюкзак, Мазур повернулся к девушке:

— Надевай. Поднимешься во-он туда, на пригорок… видишь? Где поваленное дерево. Притаишься там и подождешь, чем у нас закончатся дипломатические переговоры.

— А если там никого нет?

— Есть, — сказал Мазур, опуская бинокль. — У входа в палатку — две пары сапог. Значит, их там как раз двое, ручаться можно, — сменную обувь в тайгу брать как-то не принято…

— Может, револьвер отдашь?

— Дался тебе этот пугач, — проворчал Мазур. — Сама же твердила насчет законности, а где у тебя разрешение на ношение оружия в суверенных российских пределах? Шагом марш…

Он смотрел ей вслед и, лишь убедившись, что достигла места и залегла за поваленным деревом, осторожно двинулся вперед, вдоль берега. Деревья почти вплотную подступали к воде — да и палатка умещалась на узкой полосе песка не более пяти метров шириной, — так что подкрасться незамеченным оказалось нетрудно. Он еще постоял за деревом, прислушиваясь. Из палатки доносилось негромкое бормотанье, перемежавшееся музыкой, — обычная радиопередача, с уверенностью можно сказать.

Мазур сделал несколько шагов на открытое пространство— песок глушил звуки — и негромко позвал:

— Эй, есть кто дома?

Автомат он перевесил на плечо, но не прикасался к нему, чтобы не пугать заранее обитателей крохотного лагеря.

Что-то взорвалось в затылке ослепительной болью.

…Открыв глаза, он обнаружил, что валяется ничком, уткнувшись физиономией в песок — рыхлый, с крохотными крупинками скатанного водой кварца. В затылке все еще невыносимо ломило, руки и ноги оказались связаны. Совсем рядом слышались негромкие голоса — только мужские, с радостью определил Мазур, все еще морщась от колючей боли в затылке.

Радость тут же сменилась злостью и тревогой. Джен могла и не заметить, как ему приварили по затылку, до сих пор сидит в своем укрытии, могут наткнуться и на нее. Да и оружия у нее нет, а приемчиками против вооруженных мужиков много не навоюешь. Он слышал, как поблизости щелкнул затвор — судя по звуку, карабин. Конечно, кто же идет в тайгу без ружья? И автомат попал к ним в руки, и оба пистолета — он лежал как раз на левом боку, но револьвер Джен из кармана бушлата исчез, иначе почувствовал бы его ребрами. Нет, но как этот гад ухитрился подкрасться сзади? Подкрался и двинул чем-то. Вообще-то единственный, кто может подкрасться незамеченным даже к самому крутому спецназовцу — опытный таежный охотник, следовало бы учесть и оглянуться сначала…

— Подымите мне его, гниду, — распорядился кто-то.

Две пары рук невежливо ухватили Мазура под бока, вздернули в воздух, на миг возникло замешательство, и один из державших спросил:

— Да вон, к скамейке прислони спиной, пусть сидит, как барин.

Приказ выполнили моментально. Мазур кое-как уселся на песок, горизонтально вытянув связанные ноги. Поднял голову, стараясь не охнуть, — затылок все еще тупо ныл.

Напротив него стояли трое — на безопасной дистанции, метрах в пяти, но все равно до Мазура долетал густой запах свежей рыбы. Его автомат довольно умело держал коренастый мужичок лет пятидесяти, седой, с продубленным лицом, казавшимся вырезанным из еловой коры: глубокие морщины, жесткая кожа… Другие двое выглядели помоложе, но судя по физиономиям, большую часть жизни тоже проводили под открытым небом, во всякую погоду и в любое время года. Серьезный народ, мгновенно оценил Мазур. Удавят, и глазом не моргнут, благо грозить прокурором в данной ситуации совсем уж глупо, за прокурора тут издавна косолапый, который в жизни не сможет подписать ордер…

— Чем это вы меня, скоты? — поинтересовался он.

— А стяжком, — сказал седой, поддел носком резинового сапога валявшийся тут же еловый колышек. — Удобная в хозяйстве вещь, спасу нет… Болит головка? Ты не горюй, это, брат, ненадолго.

Остальные заржали так пакостно, что о подлинном подтексте реплики их вожака мог бы догадаться и менее искушенный человек. У покойников, как правило, голова болеть перестает…

Мазур опустил взгляд к поясу — и ножны, и кобура, конечно же, пусты.

— Забурела рыбинспекция, я смотрю, — сказал седой, подкинув автомат в широких ладонях, покрытых целой сетью бугристых шрамов. Ручонки старого браконьера, определил Мазур. Вон как порвало крючками от самоловов…

— Это в каком же смысле? — спросил он, притворяясь полным идиотом. Следовало потянуть время. Если Джен забеспокоится, решит перебраться поближе… У двоих оружия в руках нет, тут достаточно двинуть сзади седому, перехватить трещотку…

— У тебя, я смотрю, в мозгах еще бурление, искорки, поди, кружат… — ухмыльнулся седой. — Забурели ребята, чего уж там. В старые времена трюхали на ржавом корыте, со ржавой берданкой, а теперь — ты только посмотри. И автомат у него красивенький, и пистоли по карманам распиханы, и ножик самый что ни на есть страхолюдный… — Он полез в карман, вытащил нож, полюбовался. — Глядеть тоскливо. А еще скулите, что перестройка вам посадила на шею кучу уголовного элемента… Ты бы в старые времена при такой амуниции ходил? Шиш…

— Слушай, отец родной, — сказал Мазур. — Ну какой я тебе, если приглядеться, рыбинспектор? Что ты чепуху порешь?

— Ну? А кто же ты, голубь, есть?

— Прохожий турист, — сказал Мазур. — Мирный человек.

— А такие штучки туристам всем выдают или через одного? — встряхнул он автоматом. — Наворотили, не сообразишь сразу, где тут что и нажимать…

— Вот и не нажимай, — сказал Мазур. — Вообще поменьше в руках верти, а то напарнику чего-нибудь отстрелишь или, хуже, себе самому…

— Учту, — пообещал седой, вешая автомат на плечо дулом вниз. — Ну, колись, инспекция, чего уж… Самое время. Остальные где? И сколько вас, волюнтаристов? Лодку, как я понимаю, где-то в отдалении оставили, а сами рыскаете пешочком, хорошо еще, я тебя вовремя засек, а там уж проще было…

— Говорю тебе, я мирный турист, — сказал Мазур. — Сущий голубь, как ты совершенно правильно определил.

— Ты поглядывай, — бросил седой одному из своих.

Тот встрепенулся, подхватил прислоненный к скамейке, подальше от Мазура, карабин, отошел к лесу.

— Туристы, родной, с таким арсеналом не шляются, — сказал седой уверенно. — А военных на триста верст поблизости нет. Не в германский же тыл тебя на разведку послали? Сам рассуди, откуда тут германский тыл? Никаких тут вражьих тылов, одна тайга… И на охоту с такими стволами никто не ходит. В общем, влип ты, как проститутка Троцкий. И пока я не начал над тобой твоим же ножичком эксперименты ставить, лучше колись сам. И быстренько, некогда нам тут арии распевать. Кратенько, быстренько: где остальные, что задумали? Что за новая идея Карзубину в голову стукнула. И все прочее. Твою рожу я что-то не помню, надо полагать, вызвали новеньких, нам неизвестных, то-то на пристани крутились эти… с плотами. Сплавщики, мать их так. Якобы. Ну?

— Да говорю тебе… — взревел Мазур.

И получил пинок под ребро, так что поневоле умолк, охнув.

— Будешь повышать голос, тварь, я тебе по старинному обычаю ерша в задницу запихну, — сказал седой, привычно сминая меж пальцами мундштук папиросы. — А назад его вытащить будет не в пример труднее, все равно, что ежа против шерсти родить… Усек? Глядишь, и жизнешку свою поганую выторгуешь…

— А это наверняка? — спросил Мазур.

— Я тебе не господь бог, чтобы обещать наверняка. Там видно будет.

— Тогда какой мне смысл с тобой откровенничать?

— То есть как это? — удивился седой. — Есть же разница: помирать тебе тихо и культурно или — как драной кошке у скорняка… А может, и помилую. Смотря что споешь. Я по всему твоему виду просекаю, что человек ты в наших играх совершенно случайный, вдруг и не буду руки поганить лишним утопленничком… Тебе что Карзубин наговорил? Что я мелкая сявка, которую взять за жопу еще полегче, чем пьяную пэтэушницу? Очень похоже — то-то ты на меня зенки таращишь без всякого страха и почтения, будто на посиделки пригласили…

— Городской, — мрачно обронил тот, что остался при вожаке. — Зуб даю, городской. Привык, что прокуроры по асфальту косяками гуляют, а каждому перекрестку свой мент полагается, при палке и свистульке… Король, дай я ему покажу, как в зоне на оленях ездят…

— Стоять, — мимоходом обронил вожак, и тот примолк. — Так вот, гость дорогой. Не знаю, что тебе молол Васька Карзубин, какой мелкотой он меня представлял — только я на этой речке царствовал при всех генсеках, начиная с Леньки, и ради Бориски или там Генки жизнь переиначивать не собираюсь. Не могу поступаться прынцыпами, — протянул он, неплохо имитируя брежневское бормотанье. — Не могу… — Его глаза стали двумя льдинками. — Ну, ты будешь колоться или в самом деле ерша в жопу загнать для начала?

Мазур лихорадочно прикидывал шансы. Велик был соблазн преподнести какую-нибудь правдоподобную легенду, чтобы тянуть время как можно дольше, — но столь же велик риск запутаться, не зная местных реалий.

— Пой, ласточка, пой, — поторопил седой уже нетерпеливо. — Если до сих пор не набежали тебя выручать мордовороты с пулеметами — значит, скоро их и ждать не стоит. Пошел ты один в разведку, так я понимаю, и влип по дурости своей… Ну?

— Ладно, — сказал Мазур. — Ты у меня по карманам не шарил, так я понимаю? Только на скорую руку стволы повытаскивал? — И он без колебаний повернулся левым боком. — Слазь-ка в карман, во внутренний, возле самого рукава. На «молнию» застегнут. Достань удостоверение, почитай — может, и перестанешь меня держать за рыбинспектора…

— Ну ни хрена себе, Король… — послышался голос караульного, удивленный до крайних пределов, тягучий. — Ты только глянь…

Король уставился через плечо Мазура, особых эмоций на его дубленой физиономии не отразилось, но все же и он был удивлен не на шутку, по глазам видно. Тогда и Мазур вывернул голову.

Джен была от них метрах в десяти. Она шагала над берегом, по мягкому песку, солнце было у нее за спиной, а из одежды на ней имелись лишь шерстяные кальсоны в обтяжечку. Она ступала походкой манекенщицы, ставя ногу за ногу, колыша бедрами, держа руки на талии, ближе к спине, грудь была такая, что и Мазур поневоле засмотрелся, не говоря уж об остальных…

Она молниеносно вырвала руку из-за спины, и раздались два оглушительных выстрела.

Седой еще оседал, скрючившись в три погибели, когда Мазур, перекатившись по песку, влепил связанными ногами в коленную чашечку единственному из троих, кто стоял без оружия. Добавил подошвой в лицо, крутнулся, оторвав голову от земли — тот, с карабином, смирнехонько лежал у стола, головой к Мазуру…

— Живее! — отчаянно вскрикнул он.

Но Джен без понуканий кинулась к нему, вытащила нож из кармана Седого, с размаху полоснула по веревкам.

— Аккуратней… — прошипел Мазур, почувствовав, как острейшее лезвие чиркнуло по мякоти большого пальца. — Дай, я сам…

Взял у нее нож, перехватил пополам веревку на ногах. Поднялся, не обращая внимания на капавшую с пальца кровь, кинулся к автомату. Выпрямился. Нажал на спуск.

Третий, как раз пытавшийся подняться, осел в песок и больше не шевелился.

— Зачем? — вскрикнула Джен. — Он же был без оружия… Все равно что пленный…

— А потому что, — сказал Мазур, кривя рот в подобии улыбки. — Потому что мог рассказать и про некую девицу, и про то, что с ней перебрасывались репликами на иностранном языке. В конце-то концов, не мы первые начали? Вот так здесь и живут порой, если ты не знала. — Он шагнул вперед, взял ее за руку. — Покажи-ка…

Вынул из ее пальцев маленький тяжелый «Дерринджер» — два ствола, 10,4 миллиметра, удобная в обращении и надежная штучка, единственная модель пистолета, удержавшаяся на конвейере сто тридцать лет… Покрутил головой:

— Ты где его прятала?

— Где надо, — отрезала она. — Я же все-таки агент ФБР… Вот только патронов больше нет. — Ее постепенно покидал азарт короткой схватки, лицо стало, как это обычно бывает, отрешенным и усталым. — Так и знала, что купятся. Мужики всегда покупаются на такие примочки, у Кейт было нечто похожее в Юте…

Мазур не стал расспрашивать, кто такая Кейт и что за дела они проворачивали в Юте. Обошел лежащих, внимательно приглядываясь, и тут же убедился, что правки не требуется — и седой Король, и субъект с карабином были украшены аккуратной дырочкой посреди лба. Как бы ни относиться к специальным агентам ФБР, приходится признать, что стрелять их учат всерьез…

Обернулся. Джен стояла, уронив руки, ежась то ли от холода, то ли от запоздалого страха: задумка, что и говорить, была рискованная, хоть и сработала в штате Юта… Быть может, ей и не приходилось еще убивать.

Не было времени нежно гладить по головке. Мазур подошел, положил ей ладонь на затылок и притянул к себе. Легонько тряхнул:

— Молодец. Беги, одевайся. Не дай бог, те вернутся, придется уходить шумно…

Бросив на него отчаянный взгляд, она попыталась что-то сказать, даже открыла рот, скривившись, словно собралась плакать, но Мазур взял ее за голое плечо и подтолкнул к лесу. Она пошла в чащу, чуть пошатываясь, ускоряя шаг.

Мазур заглянул в палатку — спальники, ящики с консервами, еще карабин… Подошел к берегу рядом с лодками. В землю были глубоко вбиты толстые колышки, и, привязанные к ним, в воде покачивались три выпотрошенных осетра, один чуть ли не в человеческий рост, два поменьше. М-да, многое окончательно проясняется. По нынешним городским ценам, да если предварительно прокоптить — миллионов семь-восемь чистой прибыли. Пожалуй, и в самом деле наречешь себя Королем — при таких-то доходах…

Он преспокойно вытащил самую короткую рыбину, отсек голову и бросил ее в реку, отрубил кус килограммов на пять. В дороге пригодится, мясцо питательное, не зря его во все времена обожали цари, генсеки и президенты…

Вернулась Джен. Мазур к тому времени уже осмотрел резиновую лодку и разыскал в палатке коротенькие весла. Лодка оказалась импортная, большая, могла вместить и четверых.

Встал, держа весла в левой руке, окинул напарницу пытливым взглядом. Нет, не похоже, что ее выворачивало, — бушлат чистый. Некоторые, случается, после своего первого блюют…

— Почему они с тобой так… — сказала она вялым голосом.

Мазур показал на двух оставшихся осетров, тяжело лежавших на песчаном дне под тонким слоем прозрачной воды:

— Незаконная ловля. Огромные доходы. У вас, насколько я помню, за подобное спрашивают серьезно?

— Вплоть до тюрьмы, — машинально кивнула она. — И скорее тюрьма, чем штраф.

— Вот видишь. Запаниковали сдуру, а могли бы и жить… — Мазур мягко коснулся ее плеча. — Пошли?

Она оглянулась на трупы:

— Надо же что-то сделать…

— Протокол составить? Или молитву прочитать? Садись в лодку…

Он привычно заработал веслами. Глубина начиналась неподалеку от берега, вода сразу стала темно-зеленой, непрозрачной. Сильное течение чуть сносило легкую лодку, и Мазур приналег, ободряюще улыбнулся девушке:

— Будем считать, я дважды твой должник…

Она даже не пыталась улыбнуться в ответ, сидела, ссутулившись, с самым несчастным видом. Вся прошлая бравада куда-то улетучилась — положительно, это у девки первые… Напоить бы спиртиком вволю и дать денек отлежаться, но времени нет. Ничего, оклемается — это многих славный путь…

Мазур вслушивался в окружающую тишину, никак не мог сообразить — в самом деле слышно далекое жужжанье мотора или мерещится?

— Ничего не слышишь? — спросил он.

— Нет, — вяло ответила Джен с таким видом, что сразу было ясно: на нее сейчас рассчитывать нечего.

— На нет и суда нет… — проворчал он под нос по-русски, что есть сил налегая на весла.

Как он ни старался, нормальной шлюпочной скорости выжать не удавалось. Весла — коротышки, а сама лодчонка для гонок никак не приспособлена. Плыла проворно, но не так быстро, как ему бы хотелось, противоположный берег приближался чересчур медленно.

Лодка вдруг рыскнула, правое весло Мазур едва не упустил — его прямо-таки рванула за борт неведомая сила. Ощущение было такое, словно под водой к ним ухитрился подобраться боевой пловец, — на тренировках выкидывают шуточки и почище…

Лодку бросило вправо. Мазур уже понял, что случилось: поперек реки был натянут самолов, толстенная леса со множеством крючков, в которых осетр и запутывается. Крючки здоровенные, леска как раз и рассчитана на то, чтобы ее не порвала жаждущая избавления рыбина. Обычно самолов ставят глубоко — но, скорее всего, одна как минимум рыбина уже попалась и, начав биться, намотала на себя изрядно лесы, самолов стал гораздо короче, его подтянуло ближе к поверхности…

Лодка остановилась — Мазур обеими руками держал запутавшееся в лесе весло, несколько крючков впились в ярко-красную дощечку. Ничего страшного, быстренько перерубить ножом…

— Достань у меня нож из ножен, — сказал он Джен. — Руби леску… Да шевелись ты!

Она почти справилась, когда Мазур услышал тоненькое шипение. И похолодел. Крючки заточены и направлены на совесть, так, чтобы глубоко вошли в бок рыбе, проколов прочную кожу, — что для них тонкая резина?! До берега метров сто, должны успеть…

Он греб, как ошалелый, уже понимая, что ему не чудится, и катер довольно близко. Лодка состояла из нескольких изолированных отсеков, это давало лишний шанс, но все равно — тот, проколотый, уже наполнился водой и работал наподобие тормоза, хлипкое суденышко накренилось, а катер грохотал совсем близко… И над его надстройкой блеснул солнечный зайчик — бинокль!

Метрах в двадцати от лодки вода словно вскипела — картечь! Выстрел прозвучал сухим несерьезным хлопком. Видимо, те, на катере, соображали быстро и сомнениями не мучились — увидев чужих в своей лодке, моментально схватились за ружья…

Второй выстрел — на сей раз из карабина, пуля вжикнула над головой. Катер несся на полной скорости, вспенивая воду, задрав острый нос с золотой короной на синем, над плоской крышей надстройки чернели две фигуры, и некогда было меняться местами — лодка еще сильнее накренилась…

— Автомат! — рявкнул Мазур. — Пониже ватерлинии! Шевелись, мать твою!

Привстав — лодку качнуло так, что она едва не черпнула воду чисто символическим бортом — Джен сняла у него с шеи автомат, чуть ли не у самых глаз Мазура глушитель озарился тускло-желтыми вспышками… Она лупила длинными, и Мазур, загребая, как бешеный, видел, что на голубом корпусе катера потянулись черные строчки пробоин. Люди на нем то ли увидели автомат, то ли не могли не почувствовать удары пуль в борта. Оба присели, прячась за надстройкой, катер заложил широкий вираж и метнулся к противоположному берегу — уже отяжелело, грузно, потеряв прежнюю резвость, вода струилась в пробоины…

О многом успеваешь передумать в доли секунды. Мазур, видя, что прямой опасности нет, что стрелять они больше не собираются, лихорадочно пытался прикинуть: сколько времени пройдет, прежде чем информация о них с Джен (или просто о «двух мужиках в камуфляже», если на катере не разглядели девушку) распространится настолько широко, что достигнет ушей погони? Предположим, в милицию люди с катера не побегут. А если и побегут, ручаться можно, будут повествовать крайне уклончиво, упоминая лишь о «двух неизвестных». Или не двух, а, скажем, полудюжине беглых зэков, вовсе даже не в пятнистых бушлатах. Им самим вовсе неинтересно, чтобы нападавших нашли и устроили очную ставку, — они же представления не имеют, что произошло на бивуаке, кто вдруг столь профессионально наехал на Короля, будут подозревать кого-то знакомого, сведение неких старых счетов…

Все равно, если только компаньоны усопшего Короля не решат объявить его пропавшим без вести, трупы пойдут на экспертизу. Пули будут извлечены и должным образом описаны. Предположим, в такой глухомани плоховато со специальной техникой и хорошими специалистами… Три дня в запасе? Четыре? Когда информация попадет к «соседям»? Точнее, тому у них, кто быстренько сопоставит этот случай кое с чем предшествующим…

И потом, среди своих ребятки с катера непременно проболтаются. Пойдут слухи, сплетни, пересуды… при этом варианте информация, конечно, будет распространяться медленне — откуда у «соседей» стукачи в столь специфическом бомонде, в такой глуши? Но все же разойдется, как круги по воде.

Короче, как ни крути, а что им не удастся выйти из тайги раньше, чем слухи о них достигнут тех, с кем не хочется встречаться…

— Стой! — отчаянно вскрикнула Джен.

— Что такое? — встрепенулся Мазур, продолжая работать веслами, поднимая тучу брызг. Окинул взором реку. Катер стоял рядом с плоскодонкой, и трое спешили вытащить его на берег, что у них получалось плохо — не хватало людей для такой работы.

Мазур опомнился, бросил весла — лодка уже стояла, уткнувшись носом в берег, подошвы, промяв тонкий резиновый пол, упирались в дно…

Глава семнадцатая
Друзья человека

«Дерринджер» Мазур выбросил в воду, все равно патронов к нему больше не было, а на роль пугача не годился из-за непривычного вида. Лодку издырявил ножом, отпихнул от берега, и она тихонько поплыла по течению. За все это время с того берега их не побеспокоили, хотя на бивуаке виднелись суетившиеся фигурки, доносились едва слышные яростные проклятья. Но браконьеры, по всему видно, решили не связываться с неизвестной опасностью. Справедливо рассудив, должно быть, что автомат с глушителем случайный человек таскать не будет, и лучше не рыпаться…

Когда они углубились в тайгу, Мазур достал из рюкзака револьвер и молча сунул Джен.

— Растрогана доверием, сэр. А запасные патроны?

— Люблю баловать женщин, — проворчал Мазур, подавая ей тяжелую коробочку.

Видно было, что она сразу почувствовала себя увереннее: побаюкала в руке короткоствольную массивную игрушку, выдвинула барабан, заботливо сдула слой сероватых пушинок, который всегда появляется, если таскать оружие в кармане или в рюкзаке. Мазур догадался, что за мысль мелькнула у нее на лице, и сказал:

— Пошли, потом почистишь. Нужно побыстрее отсюда убираться…

— Они же не заявят в полицию?

— Да уж конечно, — сказал Мазур. — И в погоню вряд ли кинутся.

Она слегка передернулась:

— Все так просто получилось, обыденно даже, оттого и жутко немного…

— Такова жизнь, — сказал он. — Насколько я знаю, у вас в глуши тоже есть местечки, где все конфликты решают исключительно пальбой, а?

— А ты у нас бывал? — спросила она, старательно выдерживая равнодушный тон.

— Ты меня не подлавливай, — ухмыльнулся Мазур. — Я же не шпион, я военный. Мы с вами до сих пор пакостили друг другу на территории третьих стран, неписаный договор, сдается мне… Не был я в Штатах, увы. А интересно было бы посмотреть… — Он вновь усмехнулся. — Я имею в виду, посмотреть, как все это выглядит в натуре. Лейтенант-коммандер меня бы понял…

Мазур отчего-то был в прекрасном настроении.

— Каждому мужчине хочется произвести впечатление на очаровательную девушку… — сказал он. — Бывала в Гордон-Сити? Это — если меж Флайтом и Нидвеллом свернуть со сто двадцать третьей федеральной дороги…

— Знаю. Тихий такой городок.

— Уж куда тише, — сказал Мазур. — А если въезжать в него по ответвлению с федералки, что будет справа?

Она призадумалась на миг:

— По ответвлению… Ага, мотель «Рамада». Огромная такая неоновая вывеска — мексиканец с сигарой…

— Вижу, бывала, — сказал Мазур. — Итак, проезжаем Гордон-Сити насквозь, держа строго параллельно озеру. И что мы увидим дальше?

— Мимо бара «Дикси»?

— Дальше начинается колючая проволока, — сказала Джен. — Собственность федерального правительства. Видны только круглые купола… Со стороны озера не приблизиться — там патрулируют катера военной полиции.

— И что за проволокой?

— Ну откуда я знаю? — пожала она плечами.

— Там уже зона действия Ди-Ай-Ди, насколько мне известно.

— Тоже мне ребус, — сказал Мазур. — Под куполами — антенны системы НОРАД. А дальше, в сторону Канады, — крылатые ракеты и база подготовки боевых пловцов. Поскольку я тебе выдаю ваши государственные тайны, совесть у меня спокойна. Но ты там, у себя, не болтай лишнего, а то прицепится Ди-Ай-Ди…

— Ага, — сказал он. — Рассказать, что хранится на складах под нейтральной такой вывеской «Блай Индастри»? Здоровенная вывеска, с автостоянки у бара «Дикси» ее прекрасно видно…

— Ну, ты даешь… — сказала она растерянно. — Все же…

— Говорю, в жизни там не был, — сказал Мазур. — Но при необходимости не плутал бы, а? Ладно, не принимай озабоченного вида. Ручаюсь, ваши парни, что обеспечивают безопасность, прекрасно знают, что мы знаем… Такие уж игры, все всё знают. Секреты нынче — понятие относительное… Ты мне лучше скажи: у тебя здесь, в наших местах, есть связь? Контакт, резидент…

Она мгновенно подобралась, покосилась недоверчиво.

— Я просто вычисляю, — сказал Мазур. — Должен быть контакт, это азбука. Такую операцию не проводят без надежных тылов. Я и без тебя знал, что ФБР вовсю работает за границей.

Джен шагала рядом, то и дело бросая на него пытливые взгляды. Молчала.

— Я из тебя секретов не выдавливаю, — сказал Мазур. — Просто стал в последнее время чертовски недоверчивым. Тебе не приходило в голову, что твой здешний связник может тебя продать, как продал группу кто-то у нас? Подумай об этом на досуге…

— На пушку берешь?

— А зачем тебе нужна была та шелковая тряпочка с кодом? — спросил Мазур. — Своеобразное удостоверение личности, а? Зачем-то ты его привезла с собой… Чтобы показать здесь. Чтобы прийти к такому выводу, не обязательно быть полковником с приличным стажем. Любой хваткий лейтенантик сообразит…

Она отвернулась, лихорадочно что-то прикидывая.

— Я на тебя не давлю, ты просто подумай, — сказал Мазур. — Уверен, связник у тебя есть, весь мой опыт об этом прямо-таки вопиет, нельзя ту тряпку интерпретировать иначе… Если мы, достигнув обитаемых мест, начнем играть в свою игру каждый, можем потерять все… Ладно, ты подумай, не тороплю. Если…

Замолчал, присев на полусогнутых и развернув дуло автомата в сторону подозрительного звука. Сделал Джен знак, она живо отбежала под дерево.

Слева приближался ноющий стрекот вертолетного движка. Они замерли, Джен машинально полезла в карман за револьвером, но Мазур перехватил ее руку, покачал головой.

Рокот, опустившийся к самым верхушкам деревьев, наискосок пересек их маршрут примерно в полукилометре впереди. Потом вертолет — не особенно большой, судя по звуку, и уж никак не военный «крокодил» — несколько минут кружил, то камнем падая вниз, то взмывая повыше. Справа от Мазура колыхнулись еловые ветки — это промчались испуганные белки.

Джен показала пальцем на себя, потом на него, явно спрашивая: «Нас ищут?» Мазур, подумав, мотнул головой. Это и в самом деле не походило на погоню, во всяком случае за ними. Скорее уж на поиски места для посадки. Не могут же это оказаться сообщники придворных покойного Короля? Мазур слушал эфир на ходу, но ничего не засек, никаких переговоров. Вряд ли речные браконьеры прибыли сюда на вертушке, им-то вертолет ни к чему… Очень уж было бы нерационально волочь по воздуху на внешней подвеске такой катер.

Гул отдалился. Решившись, Мазур забросил автомат за спину, подпрыгнул, ухватился за сук и полез вверх, осторожно пробуя подошвой сучья. Оказавшись у вершины, где взбираться дальше было бы невозможно, стал искать подходящую точку, откуда можно увидеть краешек неба.

Вертолет словно бы сам ворвался в поле зрения, довольно потрепанный на вид Ка-26 с пассажирской кабиной. Зависнув вдали, он казался грузным насекомым, нацелившимся на что-то, привлекшее внимание на земле. Бинокль использовать не удалось: приходилось держаться обеими руками, и Мазур не смог рассмотреть цифры и буквы на борту. В одном был уверен: это не военная окраска, не военная маркировка…

Стекла выпуклой кабины сверкнули в лучах клонящегося к закату солнца — вертолет повернулся на месте, клюнул носом. И унесся вдаль, по-прежнему держась над самыми кронами. Мазур не спеша полез вниз.

— Черт его знает, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Джен. — Покрутился и улетел себе, не похоже на погоню. Они, я уверен, давно перешли к более выигрышной стратегии — блокируют все места, куда мы можем выйти.

— И делают это вполне профессионально… — протянула Джен.

— Уж это наверняка, — сказал он. — До сих пор такими уж раззявами они себя не показали… Но мы ведь тоже профессионалы, а?

— Где ты рассчитываешь выйти?

Мазур внимательно посмотрел на нее:

— А что, есть разница?

— Ну, интересно просто…

— А раз интересно, значит, кое-какое представление о сибирской географии имеешь? Ну ладно, можешь не отвечать. И насчет вашего резидента, и вообще. Во-первых, кассеты все равно у меня, а во-вторых, если ты в каком-нибудь городке, не знаю в котором, попробуешь от меня оторваться, будет хуже в первую очередь для тебя самой. С твоим-то знанием русского, выражающемся в двух словах, которые и сами русские забывать начали… Сгоришь, как Джордано Бруно…

— Если бы мы могли друг другу доверять полностью… — сказала Джен чуть виновато.

— Подожду, когда ты дозреешь, — отмахнулся Мазур. — Пошли.

…Первые признаки опасности он заметил, когда они продвигались по отлогому склону сопки, поросшей мрачными, обомшелыми деревьями. Продвигались медленно: земля была сплошь затянута тускло-зеленым, со ржавыми подпалинами мхом, а под ним покоились многочисленные колодины и валежник. То и дело подошвы срывались с них, нога, случалось, по колено уходила в мягкую, пружинящую зелень.

Тревога копилась понемногу. То появлялось неприятное ощущение чужого взгляда, то вдалеке, меж деревьев, оставалось полное впечатление, что промелькивало некое шевеление, но в следующий миг, стоило перевести туда взгляд, исчезало бесследно, тайга вновь казалась безопасной, вымершей. Мазур быстро понял, что расстроенные нервы тут ни при чем — у боевых машин расстроенных нервов просто не бывает, даже у постаревших. Работает рефлекс, вот и все. Рыжеватое пятно, сероватое пятно, на секунду четко обрисовавшееся на фоне кедра, — это было в реальности…

Хруст валежника вдали? Или почудилось? А это что за звук? После встречи с «лесным хозяином» поневоле начнешь тревожиться. Но он был сущим великаном, а нечто живое, чье потаенное сопровождение Мазур ощущал все сильнее, выглядело низким…

— Слушай, ты ничего такого не чувствуешь? — спросила вдруг Джен.

Мазур досмотрел на нее. Она держала револьвер в руке — указательный палец на барабане, средний на спуске.

— Вон там словно бы пробежал кто-то…

— Человек? — спросил Мазур.

— Да нет, больше на зверя похоже, над самой землей мелькнуло.

— Поглядывай, — сказал он тихо. — Мне тоже что-то такое мерещится. А когда мерещится двум сразу, это уже не галлюцинация.

Впереди виднелось болотце, покрытое низкими корявыми кустами и моховыми кочками. Словно не желая с ним соприкасаться, невысокая сопка изогнулась полумесяцем — лысоватая, с вершиной, ощетинившейся острыми верхушками.

— Туда, — показал Мазур. — Пройдем-ка параллельно болотцу, по открытому месту. Любопытно, что будет…

Они двинулись меж болотом и сопкой. Под ногами порой чавкала коричневая влажная земля, высоко тянулись кусты тальника, окруженные прозрачными лужами.

В лесу, который они покинули, раздался протяжный вой.

— Ага, — сказал Мазур, скорее обрадованно. — Не понравилось?

Из нескольких мест в ответ послышалось нечто среднее меж лаем и ворчаньем. И снова — длинный, заливистый вой. Джен поводила стволом.

— Убери, — сказал Мазур. — Они метрах в двухстах, все равно не достанешь…

— Очень похоже. Стой спокойно, не дергайся. Не должны бы они так открыто лезть на человека — сытые осенью, да и уважают…

«Не факт, — подумал он. — Это они раньше человека уважали — когда их били с вертолетов почем зря, когда тоталитарная советская власть зорко бдила, чтобы при первом же нападении волка на человека ответить облавами с флажками, ядом, мобилизацией промысловиков. В последние годы подрасшаталось все и вся, а ведь известно: во время войн, всевозможных смутных времен и прочих пертурбаций, когда и до людей-то нет дела, не то что до зверья, число волков растет лавинообразно. Еще в Пижмане наслушался всякого». Он поднес к глазам бинокль. Меж деревьями на склоне мелькнуло нечто рыжевато-серое, мохнатое. Ага!

Полагая себя в безопасном отдалении, волк спокойно уселся, закинул голову и взвыл. Выскочили еще двое, закружились вокруг, крупный зверь, не вставая, щелкнул зубами, едва не ухватив одного из подбежавших за плечо. Оба рванули в тайгу. Вереницей пронеслись меж стволов еще несколько, определенно собираясь перерезать дорогу.

Опытным охотником Мазур никогда не был, да и волков видел лишь по телевизору, но в этих ему почудилась некая несообразность. Прежде всего, они были разными — у одного морда узкая, у другого гораздо шире, тот серый, а вон тот, присоединившийся к воющему, похож скорее на немецкую овчарку с широкими ушами. Вновь донеслись звуки, больше похожие на лай. Но волк не лает, известно даже дилетанту…

— Волки, — сказала Джен уже утвердительно. — Так ведь?

— Погоди… — процедил он сквозь зубы, не отнимая бинокля от глаз.

Впереди, метрах в трехстах, на кромке болотца, появились три крупных зверя. Сели, вывалив языки. Мазур развернулся в их сторону, поймал в окуляры, искренне сожалея, что оптика не прикреплена к чему-нибудь серьезному, дальнобойному, типа ПГС-1 или «Крико-Снипер» с приличным ремингтоновским патроном…

До них метров триста — значит, нечего и пытаться. Его автомат — строго говоря, пистолет-пулемет — был прекрасным инструментом для ближнего боя, штурма, доброй перестрелки с засевшим на небольшом расстоянии противником. Но для пальбы на дальние дистанции решительно не годился, уже на ста метрах никакой точности попадания. А о пистолете, висевшем на поясе, о пушечке Джен и вообще говорить смешно…

Все же он, повернув барабанчик прицела на максимум, вскинул автомат и плавно потянул курок, взяв гораздо выше цели.

Не стоило и стараться. Далеко в стороне от сидящего волка взлетел едва заметный фонтанчик воды. Мазур выругался от злости. Волки не шелохнулись, загораживая дорогу.

— Пальнуть? — спросила Джен.

— Отставить, — резко сказал он. — Не достанешь ведь…

— Что они так нагло…

Сверху, на сопке, послышался многоголосый вой, перемежавшийся коротким яростным лаем. У Мазура зарождалось нехорошее подозрение.

О чем о чем, а о волкособаках он наслушался вдоволь. На юге, в сагайских степях, они давно уже стали нешуточной проблемой и вредили отарам — да и всему живому в деревнях — как только могли…

Это у лошадей с ослами не бывает потомства, а волк и собака — родственники довольно близкие. И в интимную связь вступают без малейших предрассудков, весьма даже охотно, чем издавна и пользовались толковые охотники, чтобы улучшить породу: течную сучку отводят в лес, привязывают там на ночь, и не было случая, чтобы волки ее сожрали…

Так что Джек Лондон иных своих четвероногих героев не выдумывал, а брал из жизни. В последние годы Шантарская губерния убедилась в этом на собственном опыте. Брошенные хозяевами собаки прибивались к волчьим стаям, даже у кобеля был шанс выжить, не говоря уж о суках. Потомство плодилось неимоверно. Мало того, что все метисы особенно крепки, жизненной силой и здоровьем безусловно превосходя «чистокровок», — потомство собаки и волка обладает кое-какими невероятно пакостными с точки зрения человека чертами. От волка — ярость, от собаки — полнейшее отсутствие страха перед человеком, издавна присущее чистокровному волку. Отсюда невероятная наглость нападений.

Стая состояла как раз из волкособак — впрочем, очень может быть, и щедро разбавленная «чистыми» волками. То-то они сидят, можно сказать, безмятежно, полное впечатление, что сейчас цинично захохочут…

По склону метнулось с полдюжины поджарых силуэтов.

— Стоять! — бешено выдохнул Мазур.

Поднял автомат, выдвинул плечевой упор до предела и ждал. Рассыпаясь веером, разведчики понеслись к нему… Н-на!

Короткая очередь швырнула переднего на землю, по инерции он прокатился кубарем, замер. Остальные, пробороздив лапами землю, притормозили. Но никакой робости в них Мазур не замечал. Просто, столкнувшись с отпором, решили благоразумно подождать, оценить ситуацию…

Мазура вдруг осенило: мало того, что они не боятся предмета, в котором чистокровный волк моментально бы опознал ружье — они вообще не связывают его с гибелью сородича! Помнится, читал какой-то рассказик — фантастический, правда, но суть звериной психологии схвачена была верно. Пушка, которая не бабахает. Беззвучная смерть одного зверя остальных ничуть не обескуражила, ее просто-напросто не связали с черным предметом в руках у жертвы… А до чего грамотно прижали к болотцу, твари, есть, видимо, опыт…

— Если опять кинутся, пальни разок, — распорядился Мазур, понизив голос до шепота, словно боялся, что они могут услышать и понять. — Только раз, понятно?

Она кивнула, сжав левой рукой запястье правой.

Вторая атака последовала внезапно — будто молниеносно разжались пружины. Уже с десяток зверей наметом, стелясь над колодинами, проваливаясь в мох на склонах, кинулись к болотцу. Грохнул выстрел, и несшийся впереди споткнулся, покатился через голову, взвыл совершенно по-собачьи, забился…

Тогда стал стрелять и Мазур — скупыми очередями, тщательно целясь, крутясь вправо-влево. Казалось, совсем рядом мелькают оскаленные пасти, прижатые уши… Волки падали, визжали, но упрямо лезли вперед — пока их не поубавилось настолько, что атака захлебнулась как-то сама собой. Двумя выстрелами Мазур добил подранков, выпрямился, молниеносно сменил магазин.

Все это время из леса на сопке несся вой и взлаивание — вожак умело дирижировал своей бандой. Те, что прежде преграждали дорогу, уже исчезли меж деревьев. Отовсюду несся угрожающий вой, ожесточенный лай. Они потеряли с полдюжины, но осталось, если попытаться прикинуть, десятка полтора…

Мазур повелительно дернул подбородком. Джен поняла. Они медленно двинулись вдоль болотца — что вызвало новый взрыв воя. Видно, как вдали торопятся, спешат перерезать распадок с полдюжины поджарых силуэтов.

Тайга почти вплотную подступает к болоту. Пришлось остановиться — еще навалятся всем скопом…

Джен споткнулась, выдернула ногу из размякшей бурой земли. Вой вожака. Мазур несколько раз выстрелил одиночными — на сей раз никого не зацепив. Волки отскочили на безопасное расстояние. Моментально сообразили, какое расстояние будет безопасным… Сразу видно.

Мазур лихорадочно пытался вспомнить, что в таких случаях бывает в случае гибели вожака: рассыпается стая в панике или, наоборот, кидается с удвоенной яростью? Вспомнить никак не удавалось. К тому же это были не волки…

Новая атака. На сей раз Мазуру удалось подшибить переднего. И они с Джен продвинулись еще на двадцать метров, но волки не лопухнулись — подступили ближе. Дальше по открытому месту не пройдешь, болото вплотную подступает к деревьям, придется войти в чащобу, игра затягивается до бесконечности…

Джен выстрелила без команды — и жалобный вой поблизости свидетельствовал, что пуля не пропала даром. Они продвинулись вперед, оказавшись у самых деревьев. Волки следовали по пятам, смыкая кольцо, меж замшелыми стволами мелькали мохнатые морды, хрустел валежник. Один, отчаянный, метнулся вперед. Громкий выстрел. Взвизгнул, покатился — молодец, попала…

— Перезаряди пушку, — сказал Мазур. Расстегнул кобуру и подал ей свой пистолет. Свинти глушитель. Придется шуметь… Так, теперь прикрывай…

Сбросив рюкзак, на ощупь выхватил из него «Зарю». Выпрямился, прикидывая. Кольцо сжималось.

— Значит, так, — сказал он. — Кидаю хлопушку — и быстренько отступаем во-он в том направлении, бок о бок. Пали во все, что движется… И не беги. Внимание!

Чиркнул воспламеняющей теркой о подошву ботинка, размахнулся и кинул через плечо, стараясь угодить подальше. И быстрым шагом двинулся вперед, посылая пулю за пулей в оскаленные морды.

Грохнуло так, словно рядом рушились разбитые молнией деревья. Боковым зрением Мазур увидел ослепительную вспышку позади. Оба кинулись вперед, стреляя по сторонам, оглохнув на несколько секунд — ага, подействовало, шарахнулись, растерялись, только хвосты мелькнули…

Мохнатое тело вытянулось над поваленным деревом в прыжке. В левой руке у Мазура уже был нож, он ударил навстречу по всем правилам, посторонился, отшвырнув плечом обмякшее туловище. Пистолетные выстрелы словно бы долетали издалека, как сквозь вату в ушах.

…Пожалуй, оба они потом ни за что не смогли бы связно и толково рассказать о схватке. В бою такое случается сплошь и рядом. Они прорвались, вот и все. Ошеломленные взрывом звери потеряли несколько минут, и этого хватило.

В один прекрасный миг Мазур обнаружил, что поблизости не видно ничего живого, да и поодаль тоже. И выдохнул:

Они со всех ног кинулись наискосок по склону сопки. Обогнули яму с темной стоячей водой, перепрыгнули русло высохшего ручья. Болотная трава с широкими мясистыми листьями цеплялась за ноги. Мазур прыснул несколько раз из баллона с «Антисобакином» — и у волков, и у собак зрение неважное, искать будут чутьем…

Вломились в заросли переспевшего крыжовника. Перевалив через невысокий холм, спустились в котловину. За ней вздымались серые скалы. Туманное облачко аэрозоля оросило камни. Мазур кивнул на вершину.

Обзор оттуда открывался прекрасный, километров на двадцать. Лежа на камнях, оба минут через десять увидели, как слева, далеко внизу, далеко в стороне, с десяток мохнатых клубков пронесся по сухому руслу — забирая туда, где людей не было и быть не могло.

— Сбились со следа, — переводя дух, заявила Джен с самодовольством опытной таежницы. — Пронесло…

— Меня тоже, — хмыкнул Мазур, но она не поняла юмора — в английском той игры слов не получается… Никакого тебе каламбура. Джен недоумевающе покосилась, но он не стал углубляться в лингвистические дебри.

Лежа на боку, подтащил к себе рюкзак, проверил арсенал. Два автоматных магазина на тридцать патронов — и в том, что вставлен, осталась примерно половина. Два десятка пистолетных патронов и две осколочные гранаты. Не густо…

— Куда пойдем? — спросила она.

— Вон туда, — показал Мазур. — В противоположную сторону. Слегка отклонимся от маршрута, но тут уж ничего не поделаешь, лучше оказаться от них подальше. Упрямые, твари…

Поднес к глазам бинокль, но волков уже не увидел — скрылись в чащобе на юго-западе. Солнце садилось, от скалы протянулась длиннющая тень длиной километра в три, черным треугольником лежавшая на темно-зеленых кронах, почти упиравшаяся в округлую сопку за узенькой речушкой.

— А я читала Фарли Моуэта, — сообщила вдруг Джен. — Не читал?

— Этот парень полгода, кажется, жил в Канаде один-одинешенек среди волков, и они его ни разу не тронули…

— Значит, нам попались неправильные волки, — проворчал Мазур. — Надо им об этом сказать, как встретимся…

У самого горизонта что-то блеснуло. Мазур вскинул бинокль.

Давешний сине-белый вертолет упорно кружил над тайгой на западе.

— Знаешь что, давай-ка отсюда сматываться, — сказал он. — Скоро стемнеет, а нам еще ночлег искать…

Глава восемнадцатая
Загадка четырех веков

Такого скверного ночлега им за все время странствий еще не выпадало — коротать ночь пришлось по-птичьему: на сосне, выбрав дерево повыше, с толстыми сучьями. Мазур не сомневался, что «Антисобакин» отшибет у оставшихся волков чутье не менее надежно, чем у их дальних родственников, взятых человеком на службу, но Джен откровенно паниковала. Боже упаси, вслух не жаловалась, храбрясь изо всех сил, держа марку то ли стойкого и несгибаемого агента ФБР, то ли малость зацикленной на женском равноправии феминисточки, но глаза говорили красноречивее слов. Чересчур жестоко было бы насмехаться над ней или, несмотря ни на что, разбивать лагерь на земле.

А посему Мазур притворился, что вполне разделяет ее тревоги и считает, будто ночлег на дереве — мудрейшее стратегическое решение, давно пришедшее в голову ему самому. Хороший командир знает, что толковых подчиненных не грех иногда и побаловать — так, самую чуточку. Чтобы и не подозревали, будто их балуют… И если уж быть предельно честным перед самим собой, он решил подстраховаться. «Собакин» «собакином», но полной гарантии он дать не может. Вот если бы распылить его на квадратном километре… Какая-нибудь ловкая тварь, благодаря счастливому для нее стечению обстоятельств обогнувшая «зараженный» участок и сохранившая чутье, могла отыскать следы. Все его знакомые здешние охотники отзывались о волкособаках предельно матерно, но и весьма уважительно — как сам Мазур среди понимающих людей о «тюленях» Ван Клеена или «красных беретах»…

Предприятие его ждало нешуточное: пришлось сделать лассо из остатков веревки — хорошо еще, там был изрядный кусок, — сначала взобраться самому, десять раз проверить каждый сук, чтобы не подломился в самый неподходящий момент, потом поднять к развилке (он все глаза проглядел и долго бродил по лесу, пока отыскал сосну с подходящей развилкой) рюкзаки и Джен, потом привязать девушку к стволу ремнем, чтобы не навернулась вниз во сне…

— Представь, что это такой пикник, — сказал он, сидя верхом на суку и подавая ей продукты.

— Благовоспитанная девочка выбралась в лес с благонравным джентльменом…

— …я такие пикники… — проворчала себе под нос благовоспитанная девочка.

— Полностью с тобой согласен, — сказал Мазур. — Но поесть все же нужно — горючее заливают в бак, не спрашивая, нравится это мотору или нет.

— Есть, сэр… Дай шоколаду. А ветчины не надо, хорошо?

— У самого в глотку не полезет, — понятливо кивнул Мазур.

Его самого, как и всякого военного человека с четвертьвековым стажем, служба приучила спать где угодно, на чем угодно и в любой позиции. Будь он один, безмятежно дрых бы до рассвета. Но рефлекс командира, отвечающего за подчиненного, заставлял то и дело открывать глаза, проверяя, как там Джен. Она, похоже, так и не сомкнула глаз — молчала, прижавшись к стволу и обхватив его обеими руками, делала вид, будто дремлет, но, поклясться можно, так и не заснула. В очередной раз (когда вокруг уже посерело и близился рассвет) Мазур вынырнул из беспокойной дремы от ее вскрика. Оказалось, внизу что-то померещилось.

С дерева слезли, когда вокруг было еще темно. Мазур подозревал, что и Джен надоело играть в первобытных людей, ломота во всем теле пересилила прежние страхи, ставшие чуточку абстрактными. И показал ей кое-какие упражнения, предназначенные как раз для подобных случаев, — размять затекшие мускулы и привести тело в полную боевую готовность.

Проделав весь комплекс и убедившись в его действенности, Джен не без ехидства поинтересовалась:

— А ты мне не выдал русских военных тайн? Что-то я о такой аэробике не слышала…

— Разговорчики в строю, бут… [17] — проворчал Мазур, старательно выгибаясь в пояснице и в молниеносном темпе прогнав целый каскад приемов. — Я смотрю, приходишь в себя, острить начала… Значит, тебе и рюкзак тащить. Первых два часа. Не в целях наказания, а из мудрейшего сержантского принципа: рядовой всегда должен быть занят делом… Иначе для чего он нужен?

…Процессор, как всегда, отличался завидной правдивостью: там, где он и предсказал, обнаружилась огромная, несколько километров в поперечнике, топь, сплошь поросшая высокой болотной травой. Кое-где торчали чахлые кустики карликовой березы, слева тянулись морщинистые валы торфяников, справа — редколесье. На юго-востоке, куда и лежал их путь, виднелись синеватые конусы сопок — да нет, скорее всего, гор. Пейзаж был невероятно унылый, а опущенная в мокрую землю палка ушла на всю длину. И Мазур, не мудрствуя лукаво, решил идти в обход, по редколесью, хоть это и должно было отнять несколько часов. Соваться в трясину не стоило.

Джен вновь шагала хмурая, невыспавшаяся и подкалывать уже не пыталась. Жаль, иначе Мазур тоже мог ей кое-что напомнить: как некий стойкий суперагент под воздействием не самого сильного наркотика заболтался до полной откровенности… Похоже, эти места человеком в свое время посещались. Один раз он увидел в стороне остатки длинной, наполовину утонувшей в трясине гати, в другой — пень с несомненными следами топора. Пень, правда, был старый, затесы от топора давно почернели. Долго шагали меж высоких красноватых бугров сухого торфяника, потом вновь потянулось редколесье. Погода снова испортилась, наползали тучи. Вскоре стал моросить мелкий дождик, самая противная разновидность падающей с неба воды, — капель не ощущается, микроскопическая взвесь заполняет весь окружающий воздух, словно бы стоит в нем, влага повсюду, к чему ни прикоснись, от веток до непромокаемой поверхности бушлата, вязаные шапочки незаметно становятся сырыми, зажженная сигарета быстро сыреет, сухие на вид стволы поваленных деревьев превращаются в ловушки, где при малейшем невнимании ничего не стоит поскользнуться… Над головой уныло-серое небо, над деревьями — серая мгла, скрадывающая расстояние…

— Интересно, что это был за вертолет? — спросила Джен довольно равнодушным тоном. Видимо, хотела просто поболтать, чтобы не так клонило в сон.

— А черт его знает, — сказал Мазур. — Не похоже что-то на серьезную погоню. Может, волков выслеживает. За них нынче платят хорошо, мы с тобой наколотили на приличную сумму, вот только с собой не унесешь.

— Не хватало еще на стаю медведей наткнуться.

— Медведи стаями не ходят.

— Я в кино видела…

— Про Сибирь, поди?

— Ну, по Сибири ты теперь сама гуляешь, так что имеешь полную возможность сравнивать, — сделал Мазур широкий жест рукой, словно вокруг простирались его собственные владения. — Если тебе дома поверят, штампы — вещь живучая…

Она еще что-то говорила, Мазур порой отвечал невпопад. Мысли были заняты предстоящей переправой, о чем он напарнице пока не сообщал. Если они и дальше пойдут в том же темпе, еще задолго до темноты выйдут к Кигину — а это уже не Таймунчи, это гораздо серьезнее, и пошире, и течение посильнее. Никуда не денешься, придется переправляться. Хорошо еще, потом уже не встретится на пути больших рек — так, мелкота… Поневоле начинаешь уважать первопроходцев — они точно так же топали на своих двоих, но одежда была не в пример хуже, на пути частенько попадались воинственные племена, как в первобытные времена, придерживавшиеся убеждения, что любого путника следует на всякий случай незамедлительно пристукнуть. А оружие у казаков было такое, что нынешнему диверсанту попади оно в руки, тот от тоски повесился бы на первом суку — неподъемные фитильные уроды, которых приходилось готовить к стрельбе едва ли не дольше, чем современную баллистическую ракету, за это время любой местный абориген успевал выпустить пару дюжин стрел. В такую погоду, должно быть, пищали оказывались и вовсе бесполезными — в момент отсыреет порох на полке, погаснет фитиль…

Они, наконец, достигли высоченных сопок, остроконечных и высоких, словно исполинские индейские вигвамы, — это поэтическое сравнение пришло в голову Джен. Мазур посоветовал ей написать поэму и издать на средства ФБР. Сам он, не ощущая ни малейшего поэтического вдохновения, все внимательнее оглядывал окрестности — начинало казаться, что они угодили на чью-то тропу, в свое время обозначенную самым тщательным образом. Все чаще он видел на стволах почерневшие, но определенно время от времени подновлявшиеся затесы. Дважды на обрубленных сучьях, высоко от земли, обнаруживались отбеленные временем и дождями черепа каких-то мелких копытных — то ли самок-олених, то ли кабарожек. Джен то и дело обращала к нему вопрошающий взгляд. Он лишь молча пожимал плечами. Всех таежных загадок не знают и те, кто проводит жизнь в чащобах…

Третий череп первой заметила она. Череп когда-то принадлежал оленю-быку, пребывавшему, надо полагать, в расцвете лет, — на каждом роге Мазур насчитал по шесть отростков. Он белел в развилке толстого кедра, и повреждений на нем Мазур не усмотрел. Случается, быки, схватившись из-за самки, ухитряются запутаться рогами в сучьях, да так и погибают, но вокруг, сколько Мазур ни шарил в траве, не отыскалось ни единой кости. Да и висел череп метрах в трех от земли, что естественные причины исключало полностью.

— Я нечто подобное видела в Тактоунской резервации, — сообщила Джен, когда они двинулись в путь, оставив череп позади. — Индейские обряды.

— Мало ли что, — сказал Мазур задумчиво. — Тут хватает местечек, куда нога белого человека вообще не ступала. Слишком много тайги и слишком мало людей. А насчет индейцев — святая правда, ваши индейцы, если ты не слышала, как раз от предков здешних аборигенов и произошли. Отсюда и двинулись Америку заселять, когда, должно быть, всех мамонтов слопали… Ну вот, еще затес.

— А это не опасно? — насторожилась Джен. — Аборигены, обряды…

— Брось ты, — сказал Мазур. — Вот о чем я в жизни не слыхивал, так это о человеческих жертвоприношениях, равно как и столбах пыток. Это уж ваши индейцы самостоятельно придумали — столбы я имею в виду. Правда, в стародавние времена на Чукотке было нечто похожее, но до нее далековато… эй!

Он молниеносно завалился назад, на лету подхватив Джен и сбив ее с ног, перекатом отлетел к дереву, левой рукой прижав голову девушки к земле, правой перебросив автомат из-под мышки. Тело среагировало само, когда левая нога вдруг ощутила нечто тонкое, упругое, то ли прогнувшееся гибко, то ли лопнувшее… Можно голову дать на отсечение — он слышал над собой негромкий тугой посвист рассекаемого воздуха, когда падал в прыжке…

Они лежали во мху, затаившись. Вокруг стояла тишина, перед глазами еще покачивались бледно-желтые стебли высохшей травы. Мазур повел стволом вправо-влево, решился приподняться, потом переполз чуть правее.

Вонзившаяся в дерево стрела еще подрагивала — толщиной в добрых два пальца, длиной чуть ли не в метр, трепетало густое оперение (Мазур так и не разобрался, какой птице перья принадлежат).

— А ты говорил, никаких опасностей… — прошептала Джен, подползая с выставленным вперед револьвером. — Ничего себе сюрприз…

Мазур с чувством выругался, помянув всю родословную аборигенов и их несомненных предков-бабуинов. Вообще-то и свой брат-славянин, обитавший в этих краях, испокон веков баловался самострелами — но этот самострел, судя по месту попадания, был поставлен на человека… Каким бы крупным ни был олень или медведь, стрела непременно пролетела бы над ним.

Жестом приказав Джен оставаться на месте, он быстро пополз вперед. Встал, огляделся. Попытался выдернуть стрелу, но не получилось, чересчур глубоко засела. Принялся работать ножом — и вскоре освободил наконечник, длиной чуть ли не в ладонь, широкий, без единого пятнышка ржавчины. Он мог и ошибаться, но древко казалось совсем новым, стрела изготовлена в этом году…

Мысленно проведя траекторию, он направился к тому месту. И отыскал горизонтально укрепленный лук со спущенной тетивой — изготовивший его умелец городской цивилизации не чурался и без зазрения совести осовременил древнее изделие. Тетива была трудолюбиво изготовлена из свитых жилок толстой лески, для «натяжки» использовалась такая же леска, а сам лук старательно обмотан полиэтиленом, закрепленным леской потоньше. Конструкция не боялась непогоды, могла находиться в боевом положении черт те сколько…

— Охотничьи примочки, — сказал он, вернувшись к Джен. Не стоило беспокоить ее лишними сложностями.

— Интересно, это на какого же зверя? — Она подошла к стволу, встала напротив ямки, проделанной ножом Мазура. — На слона, не иначе? Не темни, а?

— Ну, на человека, — хмуро сказал Мазур. — Но послушай, я в жизни не слышал о таких художествах…

— Можно подумать, ты здесь жил постоянно. Сам говорил, увезли тебя еще мальчишкой из этих мест… Святилище какое-нибудь?

— Так-то оно так, но все равно… — с сомнением покачал он головой. — Ну не слышал я о засекреченных святилищах! Не бывало их тут! Если гораздо южнее от Шантарска… У здешнего народца есть разве что «деревья духов», но их никогда не окружали самострелами и капканами, наоборот, любой странник мог спокойно повесить на ветку какое-нибудь подношение, чтобы дорога была легкой… Давай лучше подумаем, что нам дальше делать. Впереди могут попасться новые сюрпризы…

Огляделся. Вокруг вздымались крутые, поросшие кедрачом склоны.

— Туда? — понятливо указала Джен.

— Придется, — вздохнул Мазур. — Стороночкой обходить будем эту чертову тропу — я не сомневаюсь, что это все же тропа. Вряд ли и на склонах самострелы понатыканы. Подожди, придется палки вырезать. Везде скользко, а уж со склона можно так навернуться…

— А обойти никак нельзя?

— Увы, — сказал он. — Это ж какой круг делать по горам… Да и непонятно, что именно надо обходить, придется смотреть в оба, вот и все. Поди угадай, куда она ведет… А вдобавок, на наше невезение, эта тропинка с нашим маршрутом почти идеально совпадает. Как для нас приготовлена. Ну, понятно — это, судя по всему, самый короткий и легкий путь на юг и юго-восток, к каковому выводу здешние жители пришли без всяких процессоров…

Темп продвижения замедлился несказанно. Вверх и наискосок по склону, вниз и наискосок по склону, зорко глядя под ноги, то и дело упираясь палками, тщательно ставя ногу, подошвы не так уж и скользят, спасибо засекреченным дизайнерам, но все же шагать тяжеленько… А чертов дождик старательно насыщает воздух летучей сыростью, полное впечатление, что влага помаленьку проникает под кожу…

— Стоп, — сказал Мазур. Откинул капюшон, осмотрелся. — Видишь?

Джен подошла, ухватилась за его локоть, чтобы, используя в качестве точки опоры, обогнуть дерево.

— Вон там? — спросила она.

— Ага, — сказал Мазур.

Вынул бинокль, тщательно протер линзы специальной тряпочкой, особо усердно поглощавшей влагу. Смотрел недолго, передал бинокль Джен. Она почти сразу же вернула, сказала с торжеством:

— Я ведь говорила! Ну, и на что это похоже?

В отвесном склоне одной из сопок зияла высокая черная дыра — вход в пещеру. Перед ним, по обе стороны, двумя дугами протянулись шеренги высоких столбов с грубо вырезанными рожами. Мазур машинально пересчитал их — двенадцать. Два крайних покосились, но все остальные выглядят крепкими, довольно новыми, хоть и почернели от дождя. Вытесаны из цельных стволов — высоченные идолы, насколько можно рассмотреть, то ли оструганные с превеликим тщанием, то ли заглаженные наждаком или чем-то подобным до того, что дерево кажется гладкой, почерневшей костью.

— Ни черта не понимаю, — признался Мазур.

— Вон, видишь? Там определенно жгли костры, и не единожды. И там… Углей кучи.

Он кивнул. Кострища остались не перед идолами, а там, где он сам расположился бы на привал, приехав навестить пещеру. В стороне, у сплошной стены леса, защищавшего небольшую прогалину перед входом в пещеру от северного ветра. Никаких черепов у подножия идолов, вообще ни единой косточки — если им и приносили какие-то жертвы, то уж никак не в виде людей или дичины…

Осмотрел прогалину в бинокль гораздо тщательнее. Никакого мусора, ни малейших следов человеческого присутствия — только черные пятна двух кострищ, высокие идолы и вход в пещеру. А вот затес на дереве присутствует — и на сероватом срезе, расположенном примерно на высоте двух метров, просматривается черный, выжженный знак, своеобразный иероглиф, то ли птица, то ли стилизованный олень, то ли непонятно что…

Оглянулся на Джен и, увидев в ее глазах неугасимый пламень женского любопытства, покачал головой:

— Нет уж, не пойдем мы туда. Опасно.

— Почему? Пространство перед пещерой сплошной камень. Там ни волчьей ямы не вырыть, ни капкана не установить… Посмотри. Голый камень, да и гора сплошь каменная…

В этом был толк, Мазур и сам прекрасно видел, что площадка у пещеры — едва ли не самое неподходящее место в мире для устройства ловушек, копки ям и закладки мин. Голый сероватый камень с россыпями угловатых обломков. Чтобы установить идолов, там непременно пришлось бы пробивать колодцы достаточной глубины, подножия высоких столбов окружены валиками мелких камней — следы забутовки, конечно. Пришлось потратить массу времени и труда… зачем?

Его самого покусывало любопытство. Ни о чем подобном даже не слышал прежде, хоть в детстве и наслушался завлекательных побасенок о похороненных в гробах на верхушке дерева шаманах, женщинах с медвежьими мордами, подстерегающих шоферов на глухих таежных дорогах, о заклятых кладах и призраках убитых варнаками купцов…

— Посмотри, — настаивала Джен. — Если пройти вон там — можно к пещере спуститься как бы сверху. Опять-таки по голому камню. А потом вон там…

— Ты не помнишь, кого это в Эдеме сгубило любопытство? — проворчал Мазур. — Ну ладно, только с предельной осторожностью, словно по минному полю, черепашьим шагом… Лишний раз ресницами не махнешь без моей команды.

— Есть, сэр! А главное, там, в пещере, можно и выпить горяченького?

Мазур, подумав об оставшихся в рюкзаке банках с саморазогревающимся какао, мысленно облизнулся и кивнул. В конце концов, самое время для привала…

По крутому склону спускались со всей мыслимой осторожностью, медленно лавировали меж острых высоких камней. Опыта Мазура хватило, чтобы опознать в нем песчаник — достаточно мягкую горную породу. Чересчур уж похожий на овал со срезанным основанием вход в пещеру вполне мог оказаться делом человеческих рук — или, по крайней мере, человеческие руки тщательно облагородили творение природы. С нынешними стальными кирками работы на неделю-другую — но все равно, должны быть очень уж веские причины, чтобы вести такие работы в глухой тайге…

Они предусмотрительно встали за скалу — чтобы неизвестный обитатель пещеры, вздумай он выскочить оттуда, не успел причинить вреда, а сам моментально попал бы под выстрелы. Мазур поглядывал на ближайшего идола — грубо вырезанная, но тщательнейшим образом обработанная рожа таращилась в пространство узенькими глазками. Нет, без наждака не обошлось, дерево лоснится под неощутимым дождиком, словно мокрое стекло…

— Что дальше, мисс Бекки Тэтчер? — спросил Мазур, приблизив губы к ее уху.

— Кто? — удивилась она.

— Что делать будем, спрашиваю?

— Логично, — пробурчал Мазур. — Особенно если там сидит человек и пьет чай — то-то весело будет бедняге…

Чуть высунулся из-за скалы и крикнул внутрь, в черноту:

Отпрянул, оба старательно прислушивались. Тишина. Мазур вновь высунул голову и дружелюбно крикнул:

— Выходи, а то гранату швырну!

Любезное предложение осталось без ответа.

Поразмыслив, кинули внутрь пару камней. Слышно было, как они со стуком катились по туннелю, пока не остановились. Мазур похлопал Джен по плечу и кивнул, указав пальцем на карман, где у нее лежал револьвер.

Выстрел раскатился гулким эхом, унесшимся по туннелю куда-то вглубь. Они старательно выждали минуты две, но никто так и не появился, чтобы выругать нахальных пришельцев.

— С богом, — сказал Мазур, доставая фонарь. — Прикрывай по всем правилам, держись сзади и правее на два шага… джамп!

Они ворвались в туннель, действуя согласно наработанной методике, — в принципе одинаковой что в ФБР, что в спецназе. В правой руке Мазур держал автомат — достоинство этой модели еще и в том, что тренированный неслабый человек легко может держать трехкилограммовую игрушку, словно пистолет, — а фонарь поднял выше головы на вытянутой руке, благо высота туннеля позволяла. Фокус старый, но эффективный.

Мощный белый луч высветил тщательно обработанные стены. Чтобы добиться столь высокого качества работы, трудиться следует или ради идеи, или за огромные деньги, прямо-таки метро… Неужели это сделано руками, без всяких механизмов? Очень похоже, никакой механизм по таежным тропкам не протащишь… Если присмотреться, можно различить кое-где следы кирки.

Они медленно продвигались вперед. Мазур чертил лучом широкие спирали, осматривая предварительно и пол, и свод. Нет, нигде не видно стыков и швов, так что упавшей на голову глыбы, приведенной в действие хитрым механизмом, опасаться не стоит. Вовсе уж титаническую работу пришлось бы проделать… И под ногами — никаких сюрпризов. Сплошной, гладкий камень.

Луч фонаря словно вмиг потускнел, сузился во мгновение ока — это за коротеньким поворотом открылась обширная пещера. Джен негромко ахнула, когда свет отразился от тускло сверкнувшей высокой фигуры, в которой сначала почудилось нечто марсианское. Мазур посветил прямо на нее, потом омахнул стены лучом, убедился, что другого выхода отсюда нет. Опустил автомат, а там и вовсе повесил на плечо — укрыться здесь было негде…

Медленно подошел к высокому пьедесталу, составлявшему одно целое со скалой, — пол просто-напросто углубили, оставив постамент в человеческий рост.

Под ногами шуршало и похрустывало, но он, не глядя, расшвыривал носками ботинок весь этот хлам, неотрывно глядя на постамент, испытывая нечто вроде благоговения… Он уже понял, кто перед ним. Именно такой облик и рисовал один из вариантов старинной легенды, оказавшийся верным.

Золотая статуя ростом примерно в метр, странная, не похожая ни на одно изваяние европейской работы — разве что на некую абстрактную фигуру, какими в неисчислимом множестве одарил человечество двадцатый век. Значит, не античная статуя, якобы дотащенная до Сибири предками здешних таежных племен, участвовавших в набеге на Рим… Несомненно, азиатская работа, хотя Мазур был не настолько образован, чтобы с ходу определить место изготовления — Монголия? Бирма? Китай?

Вытянутая голова дынеобразной формы, брови-дуги, овальные уши, руки без суставов, полукружиями спускавшиеся к талии, ноги едва намечены разделительной линией — явная древность, похожа скорее на каменных баб, разбросанных по южным степям, только золотая. Выпуклый живот раскрыт, как цветок, там виден ребенок, а у него в утробе — еще один, совсем уж маленький, в точности, как упоминали легенды…

— Что это? — прошептала Джен.

— Сорни-Най… — ответил Мазур, не отрывая глаз.

— Рыцарь? Какой еще рыцарь? [18]

— Да нет, ты не расслышала… — сказал Мазур. — Это Золотая Баба. Бог ты мой, ее ищут четыреста лет…

Никак не меньше. Легенды о ней кружили по Сибири задолго до прихода казаков, а в шестнадцатом веке попали в книги западных авторов, порой даже указывавших на карте примерное расположение загадочного святилища, где «незнаемые народы» хранят свое божество. Вскоре после появления Ермака, живо заинтересовавшегося золотым изваянием, всякие следы исчезают. Совершенно. На четыреста лет. Лишь иногда эвенк, хант или манси помоложе, уже приобщенный к городской цивилизации, пересказывает то, что слышал от своих стариков: будто в незапамятные времена Золотую Бабу утащили в непроходимые дебри особо доверенные шаманы, укрыли в надежном тайнике, а потом покончили с собой, чтобы тайна умерла вместе с ними… Многие из тех, кто всерьез пытался отыскать Золотую Бабу, полагали, что она укрыта на Таймыре в одной из многочисленных пещер, — но там на сотни квадратных километров тянутся совершенно безжизненные и никем не преодоленные пространства, голые скалы, дикие горы, лунные пейзажи, множество мелких рек, непроходимая болотистая тундра. В горы Бырранга не заходят даже нганасаны и местные ненцы, помещая там «страну мертвых»… Быть может, слух про Таймыр в свое время как раз и распустили в качестве «дымовой завесы»?

— Ее ищут четыреста лет, — повторил Мазур. — Это статуя из легенд, понимаешь? Как Святой Грааль — прости, Господи, за такое сравнение… Как индейские клады в Мексике.

— Интересно, она дорого стоит?

— Может быть, миллионы, — сказал Мазур. — Миллионы долларов. — И обернулся к ней: — Может, прихватим? Каких-нибудь сто пятьдесят — двести килограммов, что нам стоит, суперменам?

— Не получится… — грустно сказала Джен. — Странная какая…

— Скорее — древняя, — сказал Мазур. — Ни на что не похожа, правда?

— Атлантида? — спросила она завороженно.

— А я бы не удивился… — хмыкнул Мазур.

Воздух в пещере вовсе не казался затхлым — незаметный изнутри вентиляционный ход? Мазур отошел, присел на корточки. Грудами свалены самые разнообразные подношения — сгнившие меха, не в переносном, а в прямом уже смысле заслуживавшие названия «мягкая рухлядь», проржавевшие ружейные патроны, кучки бумажных денег — вот довоенные, вот царские, а там Ильич в кепке, — кучки золотых монет… Он нагнулся, поднял вещицу, потер рукавом. Почерневший серебряный портсигар, массивный, с золотыми накладками-вензелями, четкая надпись гласит, что он некогда был вручен подпоручику Смирнитскому за отличную стрельбу на полковых соревнованиях. А рядом маслянисто посверкивает орден Ленина — еще старого образца, на штифте. Морской кортик царских времен, несомненно, адмиральский — уж в этом-то Мазур разбирался. Медаль «За взятие Будапешта», рукоять казачьей шашки, цветной эмалевый подстаканник, тусклый самовар-пузан, брошка с синими стеклышками, карманные часы, еще подстаканник, никелированный, полуистлевшая пестрая шаль, солдатский Георгий — видимо, сюда годами несли все, что считалось самым ценным в хозяйстве… Местами кучи разнообразнейших предметов, вороха бумажных денег и мехов громоздились непроходимыми завалами, достигая груди Мазура. Вон переносной приемник середины шестидесятых годов — приличных размеров пластмассовый чемоданчик. Мазур помнил, что внутри множество радиоламп. Чудо техники для своего времени. Вон шитый золотом — натуральной золотой канителью — широкий погон с двумя просветами без звездочек. Полковничий…

— Знаешь что, давай-ка отсюда убираться, — сказал Мазур.

Джен разглядывала орден Александра Невского — дореволюционный. Подняла брови:

— Пошли, — сказал Мазур. — Что-то нехорошо у меня на душе. То ли место так действует, то ли… Тебе не кажется, что люди, которые это святилище берегут от постороннего глаза которую сотню лет, могут оставить постоянных сторожей? Я бы на их месте чересчур не полагался только на чащобу и удаленность… — И, уже громче, распорядился: — Пошли, говорю!

— Глупость какая… — протянула она, неохотно бросив орден в кучу хлама. — Ну какие сторожа?

— Это Азия, родная, — сказал Мазур, подталкивая ее к туннелю. — Это другой мир, ты еще не поняла? Другая планета. Как бы ты сама отнеслась к мексиканцу, вздумавшему отколоть нос у памятника Линкольну? А здесь все серьезнее…

Пригибаясь, он первым вышел из туннеля, сощурился, чтобы глаза побыстрее привыкли к свету. Нельзя сказать, чтобы он так уж верил в постоянных часовых, но насчет Азии он, пожалуй, был прав — это другая планета, другая психология, другое измерение времени. Даже сейчас в тайге и тундре есть места, куда белого местные наотрез откажутся вести, — даже те из них, кто видел многоэтажные дома и цветные телевизоры не только на картинке. Азия. Местный житель привык за тысячи лет, что любые новшества и любые пришельцы рано или поздно исчезают, как утренний туман, вместе с памятью о них…

Выстрел высек каменную крошку у него над головой.

Мазур ответил короткой очередью, не успев ничего осознать, ни о чем не успев подумать. Рефлекс не подвел — метрах в двадцати от него с ревом завалился матерый учаг [19] , забился на камнях, а спрыгнувший с него человек ужом скользнул за дерево. Еще один выстрел — пуля пропела где-то высоко в стороне. С двух сторон отозвались другие карабины.

— Вверх! — Мазур подтолкнул Джен к скалистому откосу, по которому они сюда спустились.

Это был единственный путь отхода — безумием было бы соваться в прилегающую к пещере тайгу, где наверняка полно других ловушек. Что ж, Европа способна вычислить Азию, но неспособна Азию понять…

Огрызаясь короткими очередями, Мазур прикрывал девушку, карабкавшуюся между острыми камнями. Нападавшие уже поняли, что он стреляет, пусть и бесшумно, дурак бы понял, увидев все еще бьющегося в судорогах оленя, брызгавшего кровью на камни. Они хоронились за деревьями, стреляли редко, но пули ложились в опасной близости — вокруг так и взлетало каменное крошево.

Мазур успел подумать: насчет «белку в глаз» — это все же преувеличение, однако и обольщаться не стоит, ошеломление у них довольно быстро пройдет, и охота начнется по всем правилам. В тайге они ему дадут сто очков вперед. Неподалеку явственно послышался заливистый собачий брех…

Глянул вверх — Джен сама, без команды, догадалась достать револьвер, и, появись кто на дороге к вершине, не оплошала бы. Ну, одной головной болью меньше… Хорошо еще, склон покрыт сущим лабиринтом из высоких камней…

Что-то ударило в поясницу — достали-таки! Поясница тупо заныла, но Мазур знал, что бронежилет выдержит и не такое, а потому не беспокоился, рукой освидетельствовать не полез. Лишь бы в кассеты не угодили, а то восстанавливай потом пленку…

Снизу доносились крики на непонятном языке, лаяли собаки. Вот и вершина. Мазур, послав вниз еще одну очередь, быстренько сменил магазин. Сорвал рюкзак, не колеблясь, вытащил гранату, вырвал кольцо. Разжал пальцы, подождал секунду. Швырнул назад. Граната, как он и рассчитывал, оглушительно лопнула в воздухе, в полете, произведя скорее психологическое воздействие.

— Куда? — Джен повернула к нему бледное, отчаянное лицо.

Он без колебаний показал вниз, крикнул:

И кинулся следом за ней. Сердце оборвалось на миг — она поскользнулась, проехалась задом по камню, но успела уцепиться за угловатый валун. Мазур уже добежал, подхватил ее. Посланные снизу пули все еще звонко щелкали по камням на вершине — не похоже, чтобы хранители святилища пошли на штурм, Мазур успел сделать все, чтобы его зауважали в момент…

— Л-любопытство… — успел он выдохнуть на ходу. — Две Вар-рвары, блин…

— Что? — вскрикнула она, услышав непонятную русскую фразу.

Обрывая застежку, выхватил баллон и щедро прыснул на камни туманной струей. Схватил Джен за руку и помчался гигантскими прыжками под прикрытие деревьев. Он успел с вершины окинуть взглядом окрестности и потому уверенно бежал в распадок между двумя высоченными сопками — оттуда можно было прорваться в чащобу. Не сбавляя темпа, встряхнул баллон, поднеся его к уху. Послышалось шуршанье — кончается, черт, еще несколько доз — и можно выбрасывать…

…Дальнейшее слегка путалось, слившись в бешеный бег меж деревьев, перемежавшийся кратким отдыхом. Они не садились, просто, привалившись к стволам, жадно хватали воздух, жмурясь от затекавших в глаза соленых струек пота. И вновь бежали по гигантской, сложной кривой, огибая подножия сопок, налетая лицом на невесомо-липкую паутину. Но все же это никак нельзя было назвать слепым, паническим бегством сломя голову, они попросту отступали со всей возможной скоростью, а это совсем другое дело, если кто понимает… Они даже не особенно и уклонились с маршрута, в чем Мазур убедился, найдя полминутки для того, чтобы поработать с процессором.

— Не могу… — простонала Джен. Даже не упала — мягко свалилась под дерево, словно лишенный костей манекен.

Мазур упал рядом. Не подгонял и не настаивал — видел, что наступил момент, когда человека и в самом деле нипочем не поднять, хоть ты уши ему отрежь.

— Полежи, — прохрипел он. — Расстегни все, что можно, пусть тело подышит… Кажется, оторвались. Можно передохнуть, — снял с нее шапочку, сам расстегнул на ней бушлат. — Ничего, выкарабкаемся…

Она лежала навзничь с закрытыми глазами, грудь, как обожали изъясняться авторы дореволюционных дамских романов, бурно вздымалась. «А ведь старею, — подумал Мазур, ощущая в легких уколы десятков тоненьких иголочек. — Укатали сивку крутые сявки…»

— Все, — выдохнула она. — Сломалась, кажется.

— Бог ты мой, что за пошлости, — хрипло ответил он, с трудом подбирая английские слова. Казалось, все чужие языки выбило из памяти. — Ты еще скажи: «Брось меня!» Или что-нибудь не менее классическое… — и стал бесшумно копаться в рюкзаке, так, чтобы она не видела. — Не пори ерунды, специальный агент. До реки нам осталось всего ничего. И дальше пойдем не спеша, гарантирую…

Мысленно добавил про себя: «Потому что лезть в холоднющую сентябрьскую воду таежной реки такими вот взмыленными — значит быстренько откинуть копыта, несмотря на всю высокопробную химию из аптечки…»

— Оторвались? — спросила она слабым голосом.

— Похоже, оторвались, — сказал Мазур поелику возможно бодрее.

Но особенно этому факту не радовался. Они всего-навсего ушли из прямой видимости — и только. Собак еще можно остановить аэрозолем, сбить со следа — а вот их хозяева, вобравшие тысячелетний опыт предков, так просто не отвяжутся. Способны читать малейший след, от сломанной веточки до притоптанной травы, так же легко, как Мазур — боевой устав морской пехоты. Погоня будет двигаться не так уж быстро, — но скорость вполне можно компенсировать неутомимостью. Вряд ли отстанут — Мазур на их месте ни за что бы не отстал. Все-таки — Золотая Баба, наверное, самый охраняемый от белых секрет тайги…

Так что нужно побыстрее переправляться на левый берег Кигина — тогда есть шанс стряхнуть с хвоста погоню или хотя бы усложнить им задачу. У них-то аптечек нет, хоть и таежные жители, а плавать в такую погоду не любят, да и оленя в эту пору палкой не загонишь в реку… Обязательно останутся далеко позади.

Он привстал, вытянул левую руку и, взяв шею Джен в мертвый захват, метко вонзил в вену острие шприца-тюбика с «Приливом». Она не сопротивлялась — то ли от неожиданности, то ли вымоталась до предела — и Мазур без малейших хлопот, привычно и ловко выдавил тюбик. Когда осторожненько вынимал иглу, его ударом тока прошила пренеприятнейшая мысль: а умеет ли она плавать?! До сих пор разговор об этом как-то не заходил. Правда, еще когда они приближались к Таймунчи, Мазур раза три упоминал, что переправляться придется вплавь. И она промолчала, приняла эту идею спокойно, значит, умеет… или нет?

Он пережил мгновение панического страха, что случалось раз в сто лет. Ведь если не умеет — все рушится или по крайней мере осложняется до предела. Она вполне могла решить, что бравый супермен измыслил какой-то хитрый способ переправы, при котором она и ног не замочит… нет, слышала же: «Вплавь».

Джен пошевелилась, проворчала:

— Эти твои хамские манеры… Скоро и вовсе на иглу посадишь…

— Прижми-ка лучше пальчиком, — сказал Мазур, накладывая на место укола смоченную спиртом ватку. Аппетитно потянул носом воздух — машинально, как любой мужик. Помедлив, спросил: — Ты плавать умеешь?

— Конечно, — спокойно сказала она. — Это же входит в курс нашей подготовки. Я многое умею…

— Молодец, подруга Бэтмена, — облегченно вздохнул Мазур.

— А если бы не умела?

— Вот об этом лучше не думать…

…Широкая серая река несла воды равнодушно и где-то даже величественно. Стоя рядом с Джен на берегу, Мазур на миг почувствовал себя совершеннейшим муравьишкой. А ведь в море, несмотря на его безграничный простор, такого чувства у него не возникало отроду…

— Придется лезть в воду? — спросила Джен с грустной покорностью судьбе и надеждой на чудо.

— Увы, — сказал Мазур, сбрасывая бушлат. — Одежду долой, носки долой. Белье оставь — шерсть движений не связывает, и будет некоторая иллюзия тепла, на первое время… Если сведет ногу судорогой, не паникуй. Тут же подавай голос. Главное — не паниковать. И не останавливаться. Раньше поплывем — раньше выплывем…

Он говорил уверенно, даже лениво, выдерживая солидный тон самонадеянного по заслугам сибиряка, привыкшего, согласно американским представлениям, каждое утро вместо зарядки нырять в сугроб прямо из окна — за компанию с бродившими по двору белыми медведями. Но на душе было пакостно. Даже не за девчонку опасался — впервые в жизни испугался, что у него в холодной воде может схватить сердце. Хватало примеров. Что, старость подползает? Нельзя же быть вечным, с «морскими дьяволами» такого еще не случалось, даже старец Протей, по слухам, первый в истории подводный спецназовец, в конце концов помер вместе с остальными дохристианскими богами…

— И в бою неравном пал кудрявый клен… — проворчал он, нагнетая в себе бодрость и боевую злость. Увидев, что Джен, уже разоблачившаяся до шерстяного белья, собиралась попробовать воду босой ногой, поторопился крикнуть, чтобы отвлечь внимание: — Эй, помоги! Возьми автомат, надень ботинки и подстрахуй. Мне еще деревце срубить нужно, я там заметил подходящее…

Он срубил ножом молодую елочку с пышными лапами, вполне способную поддержать на воде их багаж, весивший не меньше пуда. Когда они с Глаголевым обговаривали запасную трассу отхода, конечно же, подумали и о том, что придется переправляться через реки, не обремененные мостами и паромами. Но герметичные мешки-поплавки и баллончики со сжатым воздухом остались в рюкзаках Петрова со Смитом, ничего не попишешь…

— Ну, вперед? — спросил он, добросовестно перекрестившись.

Взял в зубы пустой шприц-тюбик, напрягши мышцы, столкнул в воду елочку с привязанными к ней тюками — все упаковано надежно, не подмокнет, но лучше не думать о том, что на время переправы остались без оружия, беспомощные, как перевернутая на спину черепаха… Подтолкнул девушку:

— Входи в воду медленно, не паниковать. Не останавливаться. Марш!

И решительно двинулся первым. Холодная вода обожгла, как кипятком, сердце на миг ухнуло куда-то вниз, как бывает в пикирующем самолете. Он загребал одной рукой, левой подталкивая деревце, так и норовившее двинуться по течению. Джен вовсю работала руками и ногами, показывая пока что неплохой стиль. Двухметровый кусок веревки, привязанной к их талиям, соединял, как пуповина.

Холод помаленьку проникал в каждую клеточку тела, казалось, он, подобно воде, плещется между суставами, тугой струей поднимаясь по пустотелой трубе-позвоночнику в череп. Веревка рывком натянулась, Мазур поднял глаза — нет, ничего страшного, просто Джен, подхлестнутая все еще бурлившим в крови «Приливом», вырвалась вперед. Он поплыл быстрее, прямо-таки волоча елку, веревка вновь ослабла.

Казалось, они пересекают море — приподнимаясь из воды при каждом гребке, Мазур видел, что берег словно бы застыл на месте, не приближаясь ничуть. Так оно всегда и кажется, когда себя не помнишь от нетерпения, в теплой воде или в холодной — все едино, но помогала эта мысль плохо… «Он приближается, приближается, берег, — повторял Мазур мысленно, чувствуя, как деревенеет тело, боясь сжать зубы посильнее, чтобы не перекусить тонкий пластик шприца. — Приближается ведь, тварь!»

Джен вскрикнула, сбившись с темпа, погрузившись в воду так, что над серой поверхностью осталось лишь ее лицо с безумными глазами, забилась, оглядываясь на него в смертной тоске. Хлебнула воды, забарахталась. Нечеловеческим усилием Мазур наддал, подтолкнул к ней деревце. Она схватилась левой рукой, вершинка погрузилась в воду вместе с одним из тюков. Мазур сунул ей шприц, заорал, выскочив по пояс из воды:

— Нога? Уколи, живо!

Ее правая рука исчезла под водой — слава богу, еще не потеряла голову, ожесточенно боролась… Деревце погрузилось совсем. Выпустив его, Мазур большим и указательным пальцами левой руки, словно ухватом, подпер затылок Джен, что есть мочи подталкивая к берегу и девушку, и хлипкую пародию на плот. Успел даже примериться, как оглушит ее, если начнет цепляться за него и потянет на дно…

Ну вот, она опять гребет обеими руками, плывет как-то странно, боком, видимо, нога еще не отошла окончательно, а иглу просто выпустила, дуреха, утопила шприц, вместо того чтобы вернуть. Если у самого сведет судорогой ногу, хреновато будет…

Весь мир состоял из серой воды, тяжело и ритмично колыхавшейся перед глазами — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, — попадавшей в рот, в глаза, в ноздри. Еловая лапа колола щеку, на миг заслонила все, веревка то и дело натягивалась — Джен сносило по течению, и Мазур что-то хрипло рычал ей, неизвестно на каком языке. В голове крутилось: «Могло быть хуже, могло быть хуже».

Сердце пока не подвело. Спасал опыт, натренированные мускулы, умение всегда побеждать. Бывало и похуже. Всего-то — проплыть из точки А в точку Б… И все равно, ощутив, наконец, под ногами твердое дно, увидев, как Джен поднялась над водой по бедра, он едва не взвыл от дикой животной радости….

Глава девятнадцатая
Подарок от зайчика

Они выпрямились во весь рост на берегу — промокшие насквозь, трясущиеся от холода. Зубы стучали так, что, пожалуй, можно было услышать и на том берегу. Отвязав тюки, Мазур сделал над собой легкое усилие, вновь вошел в воду по колени и отпихнул ель подальше. Она идиллически поплыла по течению вершиной вперед.

Джен что-то сказала, совершенно неразборчивое, — что походило больше на звонкую трель кастаньет.

— П-помолчи, — отмахнулся Мазур, рывками развязывая хитрые морские узлы.

Прежде всего он извлек автомат, бережно уложил на сухой песок, бросил девушке ее ботинки:

— Белье снять, ботинки надеть, живо!

— Х-холодно, — наконец изрекла она что-то осмысленное.

— Ценное наблюдение, — сказал Мазур, ежась. — Тонко подмечено…

— Потом, — категорическим тоном сказал он. — Сначала нужно обсохнуть, а лучшего средства, чем марш-бросок, еще не придумали. Да шевелись ты!

И, прежде чем она успела опомниться, ловко содрал с нее тонкий шерстяной свитер, наскоро выжал. Рявкнул:

— Я тебе что, горничная?

Через несколько минут они бежали по тайге, смахивая на Адама и Еву, изгнанных из рая, — только, в отличие от прародителей рода человеческого, волокли на спине угловатые тюки. Автомат болтался у Мазура на шее, чувствительно хлопая по голой груди. Зрелище, надо полагать, было препикантнейшее — жаль, некому было полюбоваться, кроме ошалело взлетавших повыше к вершине белок. Мазур безжалостно гнал девушку напрямик, хорошо еще, что быстро отыскал безотказную погонялочку — достаточно было один раз звонко шлепнуть по голой заднице. Рассерженно косясь через плечо, она промолчала. И наддала — при малейшей заминке Мазур издавал бодрый крик:

Минут через двадцать, увидев подходящий выворотень, он решил, что пора и остановиться. Нельзя сказать, что отогрелся полностью, но кровь заструилась по жилочкам бодрее. Он бросил тюк в яму, под выворотень, расстелил шуршащую непромокаемую ткань и сделал приглашающий жест:

— Прошу ложиться, мисс…

Тут только она вспомнила о правилах приличия и девичьей стыдливости, отступила, прикрываясь ладонями:

— Ложись, дура, — сказал Мазур, плеская на ладонь спирт из фляги. — Растираться будем… Ну, спиной вверх, кому говорю!

Поставив рядом автомат и чутко прислушиваясь к окружающему, он принялся растирать девушку спиртом, не особенно и экономя. Вокруг запахло, словно в забегаловке. Понемногу ее кожа под ладонями становилась сухой и горячей. Мазур, время от времени критически озирая рабочее пространство, принялся наводить глянец собственной вязаной шапочкой. Перевернул ее на спину, как куклу, отбросил руки, когда попыталась прикрыться, и заработал в прежнем ритме, не испытывая ни малейших эротических позывов. Джен покорно лежала, закрыв глаза.

Напоследок Мазур, ловко и неожиданно нажав двумя пальцами на щеки, заставил ее открыть рот и опрокинул туда полный колпачок спирта. Она задохнулась, привстав, отчаянно кашляла.

— Ничего-ничего, — сказал Мазур, похлопывая ее по спине. — Лишь бы назад не пошло… Никто от этого еще не умирал, в Кентукки самогонку гонят и покрепче… А теперь— укольчик.

— Сидеть! — он уже сбросил колпачок с иглы. — Если подхватите пневмонию, мисс, вас только пристрелить останется, я серьезно говорю… А теперь одевайся быстренько.

Растерся сам, пропустил глоточек, все — на скорую руку, без прежнего тщания, полагаясь на счастливую звезду и на старую, общеизвестную истину: на войне к человеку отчего-то не вяжутся прежние гражданские хвори вроде насморка или радикулита… Блаженно откинулся, привалившись спиной к переплетению жестких корней, вытер лицо шапочкой, вкусно пахнущей спиртом и женской кожей. Выпустил густую струю дыма, окликнул:

— Мисс Деспард, как самочувствие?

Она промолчала, лежала навзничь с закрытыми глазами. Мазуру это не понравилось, и он переспросил громче:

Молчание. Мазур не спеша докурил сигарету до фильтра, спрятал окурок в песок, присел на корточки рядом с Джен и похлопал ее по щеке:

— Нет, — сказала она тусклым голосом.

— А почему молчим?

— Все надоело, — сказала она, приоткрыв глаза. — Не могу я больше.

— А как же женское равноправие? Неужели будешь перед мужчиной слабость показывать?

Она хлопнула ресницами, но промолчала. Мазур такие состояния прекрасно знал — когда люди не то чтобы ломаются в одночасье, но им вдруг начинает казаться, что все пропало, что выхода нет и все дальнейшие усилия бессмысленны. Сюсюканье здесь недопустимо, нужна шокотерапия…

— Встать, — сказал Мазур командным голосом. — За нами погоня, ты не забыла?

— Не могу. Давай я останусь прикрывать, а ты беги…

— Дура, — сказал Мазур. — Это только в мыслях красиво, а на самом деле это ведь смерть… А смерть, что характерно, насовсем. Ты агент ФБР или как?

Она повернула голову, открыла глаза — взгляд был совершенно отрешенный. Не стоит и взывать к священным теням пассажиров «Мейфлауэра» и героев Потомака, напоминать о статуе Свободы и распевать с чувством «Звездное знамя». Нужно быстренько искать кнут.

Мазур приложил к ее виску холодный глушитель, поставив заранее на предохранитель и держа палец подальше от спуска. Сказал:

Мазур держал руки подальше — так и тянуло залепить ей парочку оплеух. Чего же может бояться благовоспитанная и благополучная американская девочка, натасканная агентесса? Боли? Смерти? У нее непременно должен быть подавлен страх перед болью и смертью, не официанткой работает… А если заходить с другого конца? Она агентесса, но еще и девочка, то бишь очаровательная молодая женщина, какие там в Штатах у дам самые навязчивые фобии?

Ага. Он ухмыльнулся. Все-таки те, кто его в свое время готовил, звезды и ученые звания носили не зря…

Бесцеремонно запустив руку в карман ее бушлата, Мазур извлек револьвер, отбросил подальше, встал на колени и еще бесцеремоннее принялся возиться с застежками комбинезона.

Вот тут она быстренько привстала:

— Ты очаровательна, — сказал Мазур голосом завзятого уличного приставалы, каковые по обе стороны океана, в общем, одинаковы. — Вот я и решил, что не стоит отпускать тебя на тот свет, не разделив предварительно с тобой страсть…

И навалился, разбрасывая ей руки, грубо целуя в шею. На какой-то миг и в самом деле потерял над собой контроль, ничуть не играя — хороша была, чертовка, тут же справился с собой и продолжал грубо тормошить ее, без малейшей фальши изображая охваченного похотью орангутанга. В отсутствии фальши он твердо убедился по ее сопротивлению — Джен отбивалась что есть сил, всерьез, панически, забыв про боевые искусства…

Когда она, по расчетам Мазура, дозрела, он разжал руки — и успел получить ногтями по щеке — откатился в сторону, делая вид, что девчонка его одолела. Она вскочила, вся расстегнутая и растрепанная, сгоряча полезла в карман за револьвером и, обнаружив там пустоту, отпрыгнула к выворотню, наконец-то догадавшись встать в классическую «дикую кошку»:

— Не подходи! Скотина!

Мазур, потирая тыльной стороной ладони царапины на щеке, уставился на нее с хмурым одобрением. Вот что значит нащупать больное место…

— Молодец, — сказал он, покосившись на испачканную кровью ладонь. — Обожаю добродетельных девочек…

— И не думаю, — сказал Мазур. — Ну, опомнилась? Застегни все, и пойдем…

Похоже, до нее медленно-медленно начинало доходить. На лице играла разнообразнейшая гамма эмоций — так что Марсель Марсо позавидовал бы. Опустила руки и зло выдохнула:

— Скотина. Психолог долбаный. Солдафон, медная башка…

Мазур вразвалочку подошел к ней, взял за плечи — она сначала непроизвольно шарахнулась, но опомнилась, гордо вздернула подбородок, — посмотрел в глаза и сказал, цедя слова:

— Кьюти [20] , это ты у меня в первый и последний раз показывала характер. Ясно? Коли уж я теперь нащупал твое слабое местечко, ничего не поделаешь. Я тебе даю слово офицера: если опять пойдут капризы типа «я дальше не пойду» или «я сломалась» — оттрахаю во все дырки так, что ты и в порнофильмах не видела…

— Я порнушки не смотрю, — огрызнулась она. — Только по работе, если придется…

— Это детали, — сказал Мазур. — Ты пойми, я не шучу. Я должен вытащить и тебя, и кассеты. А уж какой я тебя вытащу — никого не интересует. Дома будешь рассказывать, какая я сволочь… Ну, ты мне веришь насчет офицерского слова?

Она опустила глаза, зло сжав губы.

— Веришь… — сказал Мазур. — И правильно делаешь. Если…

Он умолк, повернул голову. Далеко-далеко, чуть ли не на пределе слышимости, раздался короткий грохот, несмотря на расстояние, слышно было, как раскатилось звонкое эхо.

— Это еще что? — встрепенулась Джен.

— А это я пожертвовал последней гранатой, — сказал Мазур. — Поставил «натяжку» там, где срубил деревце. Конечно, на нее мог налететь и какой-нибудь зверь, но душа мне подсказывает, что без наших стражей сокровищ не обошлось… Они уже около реки.

Вернулся к выворотню, закинул рюкзак за плечи и двинулся вперед, не оглядываясь. Почти сразу же его догнала Джен, все еще застегивая пряжки комбинезона. Мазур молча протянул ей револьвер, похлопал по плечу и фыркнул, когда она негодующе отшатнулась.

…Мазур держал в памяти этот распадок и высоченную голую скалу, отдаленно похожую на жирафью голову, столь же надежно, как свой личный учетный номер, значившийся в суперсекретной картотеке. И узнал ее моментально, когда вершина, украшенная смахивавшим на рог камнем, показалась над темно-зелеными вершинами елей. Вот только радоваться было рановато…

— Почему встали? — спросила Джен. — Ты же говорил, тайник где-то здесь…

— Потому и стою, — сказал Мазур.

Они встретились взглядами. Очень похоже, она поняла. Больше ни о чем уже не спросила.

Опустив рюкзак в мох, Мазур распорядился:

— Оставайся здесь. И поглядывай назад, мало ли…

Двинулся вперед едва ли не на цыпочках. Все чувства были обострены до предела. Он приближался к скале, выписывая широкие зигзаги параллельно подножию, рыскал «челноком», как хорошая охотничья собака, глядя, не мелькнет ли во мху зеленая ниточка «натяжки». Впрочем, не обязательно «натяжка». Ожидать следует чего угодно — «умной» мины с инфракрасным рецептором, датчика, способного послать радиосигнал о прибытии гостей к Жирафьей Голове, засады…

Вот она, громадная каменная глыба. Теперь вправо, пока не окажется прямо перед глазами острый выступ, нависший над серой жилой какого-то минерала, выделявшейся на желтоватом фоне… Сердце стучало, но он старался не поддаваться эмоциям. Кустарник стоит сплошной стеной, но если попробовать…

Куст подался под рукой. Без излишней поспешности Мазур выдернул его из земли, аккуратно отложил в сторону. Еще один, еще… Осторожно подергал бурую, под цвет сухих кустов, непромокаемую ткань, даже на расстоянии отдававшую едким химическим запахом, способным отпугнуть любое зверье, имевшее скверную привычку лазать по оставленным людьми захоронкам. Столь же аккуратно свернул ее, положил рядом. Все еще — никаких сюрпризов… Помедлил, посветил фонариком в узкую расщелину — и вытащил оттуда три продолговатых тюка, завернутых в зеленую непромокаемую ткань. Вспорол их ножом на всю длину. Прежде чем запустить туда руки, отступил, вытер обильный пот со лба, достал сигарету.

По крайней мере, на Глаголева пока можно полагаться. Все на месте, ни засады, ни сюрпризов. Как и договаривались, генерал сделал захоронку в строжайшем секрете от своего ближайшего окружения, даже от Кацубы, использовав пребывавших в полнейшем неведении подчиненных, никоим боком с операцией «Тайга» не связанных. Приятно узнать, что полагаться можно хотя бы на одного-единственного человека из внешнего мира, — а то, что это генерал, придает бодрости…

Штатская одежда в аккуратных пакетах с пришпиленными карточками, на которых тщательно выписаны клички. Магазины к автоматам, гранаты, еда, аптечки — сокровище, да и только. В отдельном пакете — стопка паспортов, соответствующим способом состаренных, потрепанных даже, чем замызганнее, тем убедительнее, это давно известно.

Сокровище. Вот только из тех, кому оно было предназначено, до «третьей точки» добрались всего двое, а остальные уже никогда из тайги не вернутся… Мазур, присев на корточки, задумчиво перелистывал паспорта. У него впервые в жизни возникло ощущение, что они были чудовищно обмануты, — и его коллеги, и парни с той стороны. По обе стороны океана свято верили, что служат своим империям, а посему цель оправдывает средства и любые сомнения неуместны, — и великолепно подготовленные боевые пловцы резали друг другу глотки, вырывали загубники, взрывали и жгли, считая высшим позором и немыслимым профессиональным ляпом смерть при выполнении задания. Высшим шиком было — и выполнить задание, и вернуться. Они долгие годы сходились в схватке — для чего? Чтобы жирные коты по обе стороны океана преспокойно проворачивали на пару свою коммерцию, помогая друг другу пополнять банковские счета, пугая своих сограждан кто коммунистической угрозой, кто империалистической? А потом в одночасье оказалось, что жирные всегда были заодно. Что «Серебряная Звезда» и «Золотая Звезда» — не более чем побрякушки, полученные пешками, убивавшими пешек. Что…

Он мысленно плюнул — не стоило терзать душу, поскольку ничего невозможно поправить, остается, сжав зубы, надрывать пуп ради того, чтобы хоть один жирный кот получил по заслугам…

Отложил себе в рюкзак пару комплектов одежды, подумал, кинул туда же еще пару пакетов. Оставшуюся одежду извлек из пакетов и перемешал так, чтобы непонятно было, для скольких человек она предназначалась, — карточки с кличками в карман, пусть сыщики, если доберутся, поломают голову: размеры в принципе одинаковые, поди догадайся, может, тут по три куртки для одного-единственного путника и предназначалось…

Прихватил несколько магазинов, пару гранат, солидную пачку денег. Окликнул Джен и, когда она подошла, вручил ей новый паспорт, а старый забрал, предупредив:

— Та же легенда, что и по старому документу. Зовут тебя теперь Шабалина Бриджит Степановна, ничего прочего менять не придется.

— Все эти скороспелые легенды — для посторонних, ты не забыла? — сказал Мазур. — Если попадем на серьезный допрос, из нас и так все вытряхнут, никакие бумажки не спасут… А знаешь что? Как же мы раньше не подумали, болваны… Когда доберемся до обитаемых мест, ты у нас будешь глухонемая. Точно, хорошая идея, надо потом обговорить… Будешь мычать и гугукать — к глухонемым, знаешь ли, испокон веку относятся с этаким брезгливым сожалением и сторонятся…

— Секрет, — сказал Мазур, бережно пряча в застегивавшийся на «молнию» карман солидное красное удостоверение с золотым двуглавым орлом, византийским приблудышем. — Потом объясню… Нет, это форменное идиотство — я о твоих шефах. Что, у вас нет знатоков русского языка?

— Почти нет, — виновато пожала плечами Джен.

— Ага, — проворчал Мазур, превращая оставшиеся паспорта в кучу обрывков. — За сицилийцами следили, за колумбийцами, русскую мафию ухитрились проглядеть, а она вам и показала…

Он старательно сжег на плоском камне все обрывки, растер невесомый пепел. Отошел, подбрасывая в руке белый шарик величиной с теннисный мяч, разматывая с него почти невесомую антенну, длиннющую, прочную. Закрепил конец на корявой ветке ближайшего куста, положил шарик на камень и что есть силы наступил на него подошвой.

От обломков потянуло паленым — миниатюрный передатчик послушно покончил с собой, передав первый и единственный в своей жизни кодированный сигнал. Запеленговать никто не успеет, а вот Глаголев будет знать, что захоронку вынули именно те, кому она была предназначена… и кто-то еще, помимо Глаголева? Ничего не поделаешь, придется рискнуть. Зато поисковые группы «Аквариума» в темпе ринутся в несколько оговоренных точек. Может, что-то путное из этого и выйдет…

Без всякой спешки заменил глушитель своего автомата на новешенький из захоронки, сунул в карманы пару баллонов с «Антисобакином». Подумав, прихватил еще гранат. Наблюдавшая за ним без особого воодушевления Джен пожала плечами:

— Лучше бы вместо всего этого прилетел вертолет…

— Ага, — сказал Мазур. — И на обратном пути получил в борт над тайгой совершенно неопознанным «Стингером», что было бы идеальным решением проблемы. Сражения, хорошая моя, всегда выигрывает пехота… — Развернул карту, отпечатанную на листе тончайшего пластика. — Я тебя поздравляю. Если мы будем двигаться в прежнем темпе, без случайностей, — помолчал, послав ей выразительный взгляд, — то суток через трое выйдем к железной дороге… Не слышу восторженного визга.

— Обойдешься. Можно посмотреть карту?

— Бога ради. Только с каких это пор ты научилась читать по-русски?

— Ну, посмотри… — Мазур развернул перед ней прозрачную в ярком солнечном свете карту. — Мы примерно здесь. Вот это — Транссибирская магистраль. Тебя какой город интересует? Я о вашем ФБР самого хорошего мнения, особенно после знакомства с тобой, но в деревню вы своего резидента вряд ли внедрите — знаний не хватит. Еще негра пошлете, обрядив его сибирским мужичком… ах, прости, черного…

Балагуря, он искоса следил за девушкой. Вовсе не обязательно знать русский язык для того, чтобы читать карту, — можно пойти по самому легкому пути, вбив начертанные чужими буквами названия населенных пунктов в зрительную память. Очень уж старательно она разглядывала прозрачный лист.

— Мы пойдем на запад или на восток? — осведомилась она.

— Секрет. Или у тебя на обоих направлениях явки имеются?

— Слушай! — воскликнула она в сердцах. — Ну что бы ты делал на моем месте?

— Молчал бы, — вынужден был признать Мазур. — Но послушай, нельзя же так… Во-первых, наверху, как я понимаю, железно договорились, что добычей партнеры поделятся честно, а во-вторых… Что, в самом деле рассчитываешь оторваться от меня и шмыгнуть на явочную квартиру? Кассеты, не забудь, у меня. Как, напарница? В старинных романах в таких случаях писали: «Ее прелестное личико выражало внутреннее борение…» Ну?

Глядя в сторону, она сказала, словно переламывала что-то в себе:

— Черт с тобой, супермен. Явка в… Ординское.

— Ордынское, — удовлетворенно поправил Мазур. — Ну, это, откровенность за откровенность, по пути. Интересно, как бы ты расспрашивала прохожих насчет адреса? Не можешь ведь не знать адреса…

Джен взглянула чуточку насмешливо:

— Ты знаешь, я тебя обманула немножко. Я по-русски знаю еще несколько слов. «Почта». «Телеграф». У вас на вокзалах есть почтовая контора, а там найдется телефон-автомат…

— Убедила, — сказал Мазур. — Но все равно, одна ты туда не пойдешь. Повторяю, я всерьез опасаюсь, что тебе там могут дать по голове твои же соотечественники. Допускаешь такую гипотезу?

— Теоретически, — нехотя созналась она.

— Ну, а я — практик… И потому — пессимист.

— Но не в квартиру же со мной…

— Под окошком постою, как влюбленный, сказал Мазур. — Понимая всю щекотливость твоего положения. Ладно, посторожи, пока я все это замаскирую снова… или нет! Есть идея получше…

Он за несколько минут привел тайник в состояние полнейшего разгрома. Душу щемило от такого вандализма — одежду разбросал вокруг, срубив ножом еще несколько кустов, рассыпал патроны, вывинтил запалы из гранат и забросил подальше. Еду и вовсе раскидал по прилегающей местности — очень скоро набежит мелкое зверье, распотрошит пластиковые пакеты, усугубляя картину разгрома. И ни один преследователь так и не поймет, что же тут, собственно, произошло, что именно из тайника было взято — если было…

— Знание иностранных языков — великая вещь, запомни на будущее, — говорил он, шагая рядом с девушкой. — Есть одна невыдуманная история. Сто пятьдесят лет назад, в восемьсот сорок пятом, в закрытую тогда для иноземцев Японию заявилась английская эскадра. И стояла на рейде, пошевеливая пушками, — мягко и ненавязчиво убеждала установить дипломатические отношения. Японцы послали на корабли группу ниндзя. О ниндзя много наврано, но эти парни и в самом деле умели работать… Они тихонечко проникли на корабль, просмотрели все бумаги в каюте командира эскадры, даже подслушали его совещание с офицерами. Итак же незаметно ушли… — он сделал театральную паузу.

— А юмор здесь в том, что означенные ниндзя при всей своей подготовке не знали ни словечка по-английски. А потому ни слова не поняли в бумагах, ни слова не уразумели из услышанного. Так-то… Подожди, — взял он девушку за локоть. — Мы сейчас свернем вон туда…

— А чтобы сделать круг и взобраться во-он на тот обрыв. Не самое удобное место для засады, но нам это на руку…

— Ага, — сказал Мазур. — За ветерком я наблюдаю давно, он вот уже с час не меняет направления. Дует в направлении пройденного пути. Собаки нас не учуют. Не могу я оставлять этих ребят за спиной… Они не отстанут. Это Азия.

— Нехорошо как-то, — вздохнула Джен. — Это же мы к ним нагрянули…

— Все я понимаю, — глухо сказал Мазур. — Но когда вопрос стоит примитивнейше, «кто кого», выбирать не из чего. Ты не вздумай высовываться, без тебя справлюсь…

Ожидание — штука тягостная, и привыкнуть к нему невозможно. Мазур внутренне извелся, но лежал смирно, через каждые пять минут с ритмичностью часового механизма поднося к глазам бинокль и изучая окрестности. Ветер так и не переменился, небо чуточку очистилось, но серого было больше, чем синего.

Они появились, когда Мазур твердо постановил выждать еще час, а потом отправиться восвояси другой дорогой. Переправа далась им нелегко — Мазур быстро рассмотрел, что одежда у них мокрая, даже обтрепанные меховые шапки. Трое, растянувшись цепочкой, продвигались трусцой на низеньких серых учагах. Вокруг невеликого аргиша [21] носилась черно-белая собачонка с закрученным в колечко хвостом. Сразу видно было, что едут они, почти в точности повторяя маршрут беглецов. Карабины на изготовку. По лицам не понять, молодые они или старые — узкоглазые, морщинистые физиономии казались одинаковыми, изначальными, как эта тайга. Мазур чувствовал себя последней сволочью, но другого выхода не было, в конце концов, они первыми начали стрелять и недвусмысленно дали понять, что намерены убить…

Тронул пальцем теплую щеку Джен. Она мгновенно проснулась, в первый миг недоумевающе хлопнула глазами. Мазур приложил ей палец к губам, ощутив на миг совершенно неуместную здесь мимолетную нежность, — ну не место ей здесь, не место, дома надо было сидеть…

Показал знаками, чтобы лежала тихонечко и не высовывалась. Она столь же выразительным жестом заверила, что поняла, — но револьвер положила рядом с собой.

Мазур бесшумно, упираясь локтями, припав к земле, подполз почти к самому краю обрыва. Дальше нет смысла — и место начинается открытое, и чертова собачка учуять может, несмотря на ветер. Он не верил во всевозможные колдовские способности, приписываемые соплеменникам его преследователей: если что и было в старину, быльем поросло, отчего-то ведь гонятся с винтарями, не полагаясь на шаманское чародейство…

До них — метров семьдесят. Все шансы. Мазур задержал дыхание, прицелился в последнего и мягко потянул спуск.

Того словно бы шквальным порывом ветра снесло с оленя. Учаг, оставшись без седока, встрепенулся, но тут же побрел вперед. Донесся заливистый лай собачонки. Двое оставшихся отреагировали с похвальной быстротой — по сторонам прожужжали выпущенные наугад пули. Мазур выстрелил. Второй свалился у ели. За ним — третий. Дистанция все же подвела — третий, выронив карабин, попытался отползти в сторону, он уже понял, откуда стреляют, полз прочь от обрыва… Глушитель со слабым щелчком плюнул желтым пламенем. Ползущий замер, шапка свалилась. Собачка металась вокруг, зло, потерянно гавкая. Мазур выждал еще минут пять — но никто из трех не шевелился, в бинокль видно было, что они мертвы, что олени равнодушно бродят меж деревьев. «Никакого проклятия с Золотой Бабой не связано, — зачем-то подумал Мазур. — Никаких проклятий для нахала, дерзнувшего…» Но на душе от этого не стало легче, наоборот…

Глава двадцатая
Капкан для поднебесной

Дымок он учуял издали — собственно, даже не дымок, горячее дуновение, донесшее смешанный запах горелых смолистых сучьев и жареного мяса. В первый момент рот непроизвольно наполнился слюной: они все это время жили на концентратах и сублиматах, пусть чертовски питательных, Мазур предпочитал не отвлекаться на охоту.

Джен остановилась — тоже учуяла. Они переглянулись.

— Будем обходить? — спросила Джен.

— Погоди, — процедил он. — Надо же посмотреть, кто это тут пикник устроил, чтобы не оставлять за спиной неизвестно кого…

— Может, сторожа?

— Вряд ли, — мотнул он головой. — Обогнали нас и устроились перекусить? Они бы по следу шли. Двое суток уже не беспокоят…

Они двинулись вперед. Мазур тихо приказал:

— Ты руками особенно не размахивай, держи ближе к телу — в лесу в первую очередь горизонтальное шевеление в глаза бросается…

Тихонько перешли вброд узенький неглубокий ручей и пошли по отлогому склону, в густом кедраче. Направление Мазур выбрал верно — приятный запашок усиливался, распространяясь с легоньким ветерком.

— Птица, точно, — прошептал он. — Она в эту пору упитанная…

Далеко впереди меж деревьев мелькнуло ярко-алое пятно. И еще одно. Потом пятна замерли, больше не перемещались.

Мазур нагнулся к ее уху:

— Схоронись за тем кустиком и притворись пеньком. Я один пойду. Если что, свистну, подойдешь. Ни слова не говори, сиди с умным видом, но спину мне держи…

— Если «вдруг» — буду один справляться, — отрезал он. — Ну, живо скройся!

Сделал два шага вперед, оглянулся и, не увидев ее за кустами, уверенно стал красться к неподвижным алым пятнам, от ствола к стволу, бесшумными перебежками, напоминавшими плавные балетные движения. Отклонился с курса, взяв левее, — чтобы подойти со стороны громадного поваленного ствола, замшелого, даже на вид трухлявого. Идеальное укрытие.

Опустился за ствол так, чтобы меж ним и сидящими вокруг костерка — кое в чем разбираются, развели из сухих сучьев, практически не дающих дыма, — был не только ствол, но и густые заросли краснотала.

Их было четверо — все в ярко-красных, чертовски мешковатых костюмах с капюшонами, предназначенных, надо думать, для людей гораздо более основательной комплекции. Костюмы крайне похожи на рыбацкие непромокаемые робы, неуместные в самом сердце континента, посреди тайги. Один поворачивает на импровизированном вертеле из длинного сучка и двух рогулек какую-то большую птицу, то ли глухаря, то ли тетерева, ощипанную кое-как, наспех, еще двое следят за ним так жадно, что с первого взгляда видно: голодны до крайности. Четвертый сидит чуть поодаль, время от времени озирается, держит на коленях «Калашников» образца 1947 года, давно замененный в самых отдаленных гарнизонах более современными моделями. Уверенно держит, видно, что привык обращаться с этой штукой. Он тоже то и дело косится на дичину — а та уже почти готова, вон как жареным тянет…

Глядя на их охваченные голодным азартом лица, Мазур поневоле сглотнул бесшумно слюну.

Что интересно, все четверо были азиатами — раскосые глаза, густые черные волосы, чуть желтоватые лица. Но — не местные. Не эвенки, уж за это-то Мазур мог поручиться. Сагайцы? Хакасы? Якуты?

Тянулись минуты, а четверка сидела на прежнем месте и в прежних позах, никого больше не появилось. Что за черт? Если не считать птицы на вертеле и автомата, при них не было ничего. Вообще ничего. Ни ружей, ни рюкзаков, ни даже шапок. Полнейшее отсутствие всех и всяческих вещей, изголодавшиеся лица… Либо заблудившиеся туристы, либо сорвавшиеся в побег заключенные. Второе вероятнее — туристы в тайгу автоматы не берут, да и браконьерам они ни к чему… Нет, оставлять эту компанию в тылу решительно не годится. Куртки распахнуты — татуировок на груди ни у кого не видно. На руках — тоже. Но это еще ни о чем не говорит.

Джен, должно быть, изнервничалась, пора кончать…

Мазур уже хотел отползти, но тут вдруг задумался: а почему костюмы красные? С каких это пор таким манером наряжают зэков? Да ну, не растекайся фантазией по древу, одернул он себя, — две «Заимки», подобные Прохоровой, в одном месте ну никак не могут оказаться… Против теории вероятности.

Но делать нечего — надо поболтать… Он бесшумно обогнул по дуге странную компанию, пожиравшую глазами аппетитную птичку, на корточках преодолел последние метры — и выскочил из-за дерева за спиной типа с автоматом, рыкнул:

— Всем сидеть! Руки!

Часовой вскочил — но Мазур без труда выбил у него автомат ногой, вторым ударом подшиб под коленную чашечку, третьим отправил в горизонтальное положение. Бил щадяще, вполсилы. Те трое и не шелохнулись — сбились в кучку, сидя на корточках, прижавшись друг к другу, вжав головы в плечи и подняв руки. Теперь Мазур рассмотрел, что все они худые до крайности, можно изучать анатомию по четко обрисовавшимся ребрам и ключицам.

Переместился влево, держа их под прицелом, быстрым взглядом оглянулся по сторонам. Никого. Тишина и благолепие. Стоя на безопасной дистанции, поднял обшарпанный автомат, отсоединил магазин и большим пальцем выщелкнул патроны в свою шапочку. Дернул затвор, присовокупил выскочивший патрон к остальным. Всего набралось одиннадцать.

Лежащий уставился на него с такой ненавистью, что Мазур для пущей надежности отступил еще на шаг. Полная противоположность тем трем — они взирают с грустной покорностью судьбе, пресловутым азиатским фатализмом… Сунув два пальца в рот, Мазур громко свистнул. И, глядя на лежащего, спросил спокойно:

— Откуда, куда, зачем?

— С-сука… — прошипел лежащий. Лицо, впрочем, самую чуточку изменило выражение, словно он все-таки не понимал чего-то до конца.

— Это тебя так зовут? — спросил Мазур, повел стволом. — Лежать!

Показалась Джен, с револьвером наготове, в левой руке она, склонившись в противоположную сторону от тяжести ноши, волокла рюкзак Мазура, напоминая сейчас простую русскую бабу, собравшуюся к колодцу за водой. Мазур кивнул ей на пленных. Она поняла, аккуратно поставила рюкзак и двинулась к костру. Негромко свистнув, Мазур мотнул головой, показал взглядом на лежащего — он выглядел самым здесь решительным, опасным, и потому следовало его обшмонать в первую очередь.

— Руки за голову, — сказал ему Мазур, придвигаясь для подстраховки поближе. — Дернешься — капут…

Джен выпрямилась, показала ему на ладони полупустую коробку спичек. Перешла к остальным — те без команды повалились в мох лицами вниз, старательно сплетя пальцы на черноволосых затылках. У тех не оказалось вообще ничего. Положительно, странная компания…

Потянуло горелым. Сняв с рогулек птицу, Мазур отложил ее в сторону, на чистый мох. Присел на корточки, левой рукой вмиг отщелкнул крышку затворной коробки, вытащил затвор, снял с него боевую пружину, сложил детали кучкой. Закурил и, держа автомат дулом вверх, сказал:

— Можешь перевернуться. Сесть. Руки на колени. — Повернулся к тем трем. — Вы тоже садитесь, но смотрите у меня.

Они не шелохнулись.

— Кому сказал? — повысил голос Мазур. — Сесть, руки на колени. По-русски не понимаете, что ли?

И увидел, как лицо у разоруженного мгновенно изменилось: на нем мелькнула словно бы яростная надежда. Смотрел, как человек, которому предложили дернуть за кольцо при совершенно неизвестных последствиях, — то ли чека гранаты окажется выдернутой, то ли это откроется банка пива…

— Кто такие? — спросил Мазур. — Они что, в самом деле по-русски не понимают?

Тот закивал. Чуть подумав, Мазур высыпал патроны рядом с полуразобранным автоматом, натянул шапочку и коснулся пальцами виска:

— Майор Сергеев. Прапорщик Савельева. Вэчэ двадцать один восемьсот семьдесят пять, рота охраны. Как попали в расположение объекта и что тут делаете?

Он ожидал любой реакции, но не взрывоподобного всплеска эмоций — пленника прямо-таки подбросило, как от удара током, он не воскликнул даже, радостно заорал:

— Товарищ майор! — и попытался вскочить.

— Сидеть! — приказал Мазур. — Кто такой?

Тот плюхнулся наземь с блуждавшей по лицу улыбкой идиотской радости, зачастил:

— Товарищ майор, капитан Кутан Жаксабаев, Советская армия… то есть была… потом немного в киргизской, только там пошли такие сокращения…

— Спокойно, — сказал Мазур, опустив дуло автомата чуть пониже. — И конкретнее.

— Капитан Жаксабаев, Тракайская воздушно-десантная дивизия, командир роты разведки… Командир дивизии — генерал-майор Рудницкий, начальник штаба — полковник Архутин, последнее место дислокации перед расформированием — Завьялово Тульской области…

Увы, Мазур проверить это никак не мог — не настолько хорошо знал наименования дивизий бывшей Советской армии и фамилии командиров. Другое дело — кое-какие иностранные армии, тут он в момент поймал бы на вранье любого…

— А эти? — кивнул Мазур на троицу.

— Это китайцы, товарищ майор, — он повернулся к спутникам и громко сообщил: — Ребята, все в порядке, это военные, мы куда-то к военному объекту вышли…

Мазур поднял брови — капитан произнес это на английском, пусть и далеком от совершенства, безусловно не позволившем бы выдать себя за аборигена где-нибудь в Австралии или графстве Кент. Но все же это был довольно сносный английский, изучавшийся определенно не в рядовой советской школе.

Для проверки он громко сказал остальным по-английски:

— Сесть. Руки на колени.

Они моментально выполнили приказ — правда, только двое, а третий, по всему видно, всего лишь равнялся на товарищей, команды не понял.

— Имя, подданство, место жительства? — Мазур дернул стволом в сторону того, что поднялся первым.

Тот торопливо, где-то даже подобострастно ответил:

— Ван Ши-кай, господин офицер. Китайская Народная Республика, город Байцзы. По торговая делам пришел в Советский, родственник, которым здесь, никогда не шпион…

— Хэнь хао [22] , — нетерпеливо сказал Мазур, знавший с дюжину китайских слов. Продолжил по-английски: — Довольно. Остальные?

— Остальный тоже китайца. Приходили по-через граница…

— Дома людей много-много-много, работа меньше… — вежливо щурясь, вмешался второй.

— Советски хороший, земли много-много-много, работа… Господин офицер, наша согласен сидеть в тюрьме сколько надо, посадите настоящая зона…

— Странное желание, — хмыкнул Мазур. — Что, согласны?

— Согласны, согласны! — горячо подтвердил китаец. — Посадите все настоящая зона, где государство…

— Помолчите пока, — сказал Мазур, повернулся к тому, кто назвал себя капитаном. Вспомнил, что безошибочный способ проверить кое-что все же есть. — Кто командовал дивизией в семьдесят девятом?

— Как это? Его ж в цинке привезли из Кунене…

Это уже было гораздо интереснее. Названный Жаксабаев говорил чистую правду. В семьдесят девятом, когда к гидроузлу в Кунене практически прорвалась мощная колонна бронетехники и под ударом отборных юаровских десантников рухнула кубинская линия обороны (а так называемая ангольская армия попросту улетучилась куда-то в небытие, учинив грандиозный драп), именно Тракайская дивизия была в пожарном порядке, при полной секретности выброшена навстречу. И показала потомкам буров, что почем. Правда, потери были такими, что не подходили даже под стандартно-обтекаемый термин «значительные». Как раз в те веселые времена Мазур и резался под водой с «тюленями» Ван Клеена…

— Вообще-то это ничего еще не доказывает, — сказал Мазур.

— Товарищ майор, ведите на объект! — заторопился Жаксабаев. — Я же не требую, чтобы вы мне на слово верили, пусть особый отдел разбирается, сколько положено. Должны же остаться копии всех документов в Москве… в военно-учетном… — он даже привстал. — Я одного прошу — доставьте в особый отдел, или в КГБ, как там оно теперь называется… Только в милицию не надо. Милиция тут ни при чем, но дело такое, что лучше в госбезопасность…

— Вы что, голубки, с каторги бегали? — спросил Мазур.

— Вот то-то и оно, что с каторги. С частной.

— Это как? — спросил Мазур. Перехватив жадный взгляд, бросил капитану зажженную сигарету. — Рассказывайте подробно, но не размазывайте.

— А может, сразу в особый отдел?

— Я здесь решаю, — сказал Мазур командным тоном.

— Есть… В общем, дивизию вывели из Литвы в чистое поле. И пошло расформирование — ну, не мне вам объяснять… Все рассыпалось за неделю. Ни техники, ни материальной части, ни самой дивизии, а какое было подразделение… Кол бы осиновый Меченому в жопу…

— Давай без лирики, — поторопил Мазур.

— Есть… Вызвали, сунули документы и объяснили, что я теперь вольный, как ветер. Семьи не было, я холостой, погулял немного по Туле, съел знаменитый пряник, посчитал оставшуюся денежку — как раз хватило на билет до суверенной Киргизии. Пришел в Министерство обороны, сначала обрадовались, сулили золотые горы и генеральские погоны, только эйфория быстренько прошла, и оказалось, что настоящая армия Киргизстану не по карману и не по зубам… Но послужить я там успел. Полтора месяца. Потом опять вызвали, опять сунули документы, объяснили, что снова свободен, только на сей раз по-киргизски, вот и вся разница… Ветерку хорошо, он жрать не хочет… А делать я ничего не умею. Кроме грамотного командования ротой разведки. Звали в охрану к одному баю, который в Чуйской долине ударными темпами поднимает сельское хозяйство…

— Конопельку сеет? — усмехнулся Мазур.

— Ее, родимую… Эти золотых гор не обещали, но в качестве аванса предлагали пачку денег толщиной с верблюжье копыто. Ну, отказался. Не хотелось как-то в «черные джигиты». И компания не та, и Советский Союз, прежде чем развалиться, напихал в голову всяких глупостей, из-за которых теперь болтаешься между небом и землей и не можешь через некий порожек переступить…

— Короче, — дружелюбно посоветовал Мазур.

— Короче, прибился к челнокам. У нас в Киргизии теперь есть огромный перевалочный пункт — из Пакистана, из Турции, из Индии везут оптом барахло, а наши набивают сумки и разъезжаются по всей Сибири… Киргиз — человек скотоводческий и торговлей вразнос раньше как-то не занимался, но нужда и не такому обучит. Благо занятие нехитрое. Муж сестры с братом возили вещи в Шантарск, я к ним, можно сказать, нанялся. На роль грузчика и телохранителя. С рэкетом отношения налаженные, но сейчас ведь развелось неисчислимое множество беспредельщиков, которым даже неписаные законы не писаны…

— Ну и как, прибыль есть? — не без любопытства спросил Мазур, уже встречавшийся с «челноками» на знаменитой шантарской барахолке по прозвищу Поле чудес.

— По сравнению с тем, что творится в Киргизии, — жить можно. Муж сестры даже «жигули» купил — подержанные, но ездить могут. В общем, я сюда ездил полгода. А с месяц назад попался без документов этим… Я же думал сначала, это настоящая милиция, а ведь мог бы расшвырять и сделать ноги. Потом, конечно, дошло. Когда засунули в этот КамАЗ, якобы рефрижератор, в компании с дюжиной китайцев, и поперли на севера…

— Километрах в двухстах, примерно вон там, — он показал в тайгу, — у какой-то речки стоит зона. На вид самая настоящая, все, как полагается. Колючка, бараки, вышки, собаки, автоматчики… Но это частная зона, понимаете? Там человек триста. В основном нелегальные китайцы, которых искать не будет ни одна собака. И немного таких, как я. Меня-то прихватили по ошибке, приняли за китайца, но они и русских бичей отлавливают по всей губернии. А потому тамошняя каторга — бессрочная. С выходом через трубу — я в прямом смысле, есть там котельная, где сжигают мертвых. А иногда и живых, случается… Нам все быстренько объяснили, чтобы не питали никаких иллюзий и не вздумали играть в борцов за права человека. Со мной разобрались быстро, поняли, что никакой я не китаец… Ну и что? Расхохотались в лицо: мол, не отпускать же теперь…

— Лесоповал? — спросил Мазур.

— Да вы что?! Стоило бы из-за лесоповала огород городить… Там прииски. Какой-то беловатенький металл, тяжелый. Я так подозреваю, платина. Никогда не видел платины, но на золото, бичи говорили, совершенно не похоже — кто-то из них работал раньше в старателях, разбирался… А серебро, я точно помню, самородным не бывает, его выплавляют из руды… Говорят, чуть подальше к северу есть еще один прииск, там вроде бы алмазы. У нас считалось, что там еще хуже, туда отправляют в виде последнего наказания, вообще край света и преддверие ада… Не верите, товарищ майор? Я-то вам верю, будь вы оттуда, давно бы положили всех, не разбираясь…

— Я в последнее время всему верю, — задумчиво сказал Мазур. — А вы, значит, в побег сорвались…

— Так точно. У Вана, — он кивнул на китайца, — была идея. Эти двое — его земляки. А я там оказался единственным из русских, кто с ними мог объясниться. Китайцы туда попадают специфические — русского не знает никто, многие только через недельку-другую врубаются, что это не настоящий лагерь… Меня сначала не спрашивали о биографии, а потом хватило ума промолчать, назвался автомехаником. Вот и решились…

— Вертолеты там есть? — спросил Мазур.

— Я только один видел. Ка-26, бело-синий. Но слышал, как другие летали. Дело поставлено с большим размахом — вы представьте, какая экономия на зарплате, любые затраты на… — он горько усмехнулся, — на благоустройство лагеря сто раз окупятся. Ну вот… Прошли, я так прикидываю, километров двести. За пять дней. Пока вроде бы оторвались… Товарищ майор, пойдемте на объект! Или… Можно, поедим сначала? Кишка к кишке липнет. Сначала боялись стрелять, шли на ягодах и червивых грибах, их тут полно…

— Ладно, — сказал Мазур. — Лопайте птичку.

Хотел было достать из рюкзака что-нибудь из своих запасов, но вовремя сообразил: после ягодно-грибной диеты набросятся на суперкалорийные продукты, как ни останавливай, понос прошибет такой, что с места не сдвинутся. А птичка не такая уж большая, не пронесет…

Он невольно отвернулся, глядя, как четверо, разодрав птицу на неровные куски, принялись вгрызаться в жестковатое мясо. Хрустели косточки. «Вот теперь понятно, что искал над тайгой тот вертолет», — подумал Мазур. В общем, ничего удивительного. В нашем нынешнем искаженном мире только сытые романтики используют людей в качестве живой охотничьей дичи — более приземленные прагматики быстренько смекнули, сколь выгодны бесплатные рабочие руки. А риск не так уж велик — кто будет искать бичей или беспаспортных китайцев, нелегально просочившихся в страну?

Капитан с набитым ртом пробубнил:

— Мы первые, кому удалось оттуда сбежать. С одной стороны, приятно даже, а с другой — душа в пятки уходит…

«Логично, — подумал Мазур. — Если вспомнить, что где-то неминуемо должны быть купленные чиновники, менты и прочие холуи, — без таких нелегальный прииск просто не выживет. Судя по рассказу, пусть беглому и отрывочному, это, конечно же, сложившаяся система, отлаженный механизм… Какой нелегал или бич, даже вырвавшись из тайги, сунется с жалобой к властям? Забьется поглубже или сбежит подальше…»

— До Шантарска рассчитывали добраться? — спросил он.

Капитан кивнул, проглотил огромный кусок, едва не поперхнувшись:

— А куда же еще? До Шантарска — и домой со всех ног. Вы уж простите, как-то не тянет искать правду. Я здесь — иностранный подданный, коробейник с видом на жительство. Сломают, как сухое печенье. Они там завели настоящие досье — сфотографировали, сняли отпечатки пальцев, заставили подписать контракты — мол, добровольно просим принять на работу в какое-то там старательское товарищество с ограниченной ответственностью, обязуемся под угрозой неустойки отработать три года. Контракты, что характерно, с открытой датой. Мы многое успели обсудить — от скуки и от голода остается только разговаривать. Ли, — он показал на одного из китайцев, — хотя и нелегал, а дома был инженером, мужик начитанный, интеллигент… И пришли к выводу, что жаловаться бесполезно. Если даже туда и поедут власти — там наверняка, зуб дать можно, обнаружится самое культурное хозяйство…

— Уж это точно… — проворчал Маэур. — А что же в КГБ стремились?

— Чтобы не приняли за настоящих зэков. Не сомневайтесь, я все могу подтвердить… если только Жамолай, муж сестры, еще в Шантарске. Мог и уехать с моими документами. Поискал меня по моргам и уехал — что тут еще сделаешь?

Мазур покосился в сторону — Джен, судя по глазам, умирала от любопытства, но дисциплинированно молчала. Из редких реплик на корявом английском она, конечно, суть дела уяснить не могла…

— Все в таких робах? — кивнул он на одежду.

— Да. Для надежности…

— А автомат? Я так понимаю, одному из охранничков очень не повезло?

— Двум, — сказал Жаксабаев с застывшим лицом. — Только у второго оружие забрать уже не удалось, некогда было. Предпочли синицу в руках и рванули в тайгу… Следы табаком посыпали — там в пайке выдавали понемножку. Но табак кончился давно… — Он не стал просить, но с глазами ничего поделать не мог.

Мазур протянул ему полупустую пачку:

— Забирай. Погоди, сейчас еще зажигалку достану, у вас спичек осталось с гулькин нос…

— Так мы же сейчас… — сказал Жаксабаев, осекся, взглянул на Мазура как-то странно, то ли испуганно, то ли зло. — Мы же сейчас пойдем на объект? Товарищ майор…

Он еще ни в чем Мазура не подозревал — просто обострившимся чутьем загнанного зверя улавливал сбой в том варианте будущего, что сам себе успел нарисовать на радостях…

— Какие у них поисковые группы? — спросил Мазур.

— Серьезные группы, — сказал Жаксабаев. — Мордовороты, как на подбор, и кое-кто, могу вам точно сказать, отслужил в хороших войсках… Я таких сразу узнаю. За месяц, что там надрывал пуп, было два побега. В первый раз беглых назад приволокли в тот же день, во второй — сутки провозились, но все равно всех выловили. Вот только меня не предусмотрели… Я сначала сделал крюк, повел ребят на север, а они, ручаюсь, сгоряча рванули на юг, им и в голову не пришло, что кто-то побежит к Полярному кругу. Иначе бы не оторваться, несмотря на табак. Овчарки как на подбор — я про настоящих собак. И парочка каких-то импортных гончаков. Гадом буду, им охрану кто-то весьма понимающий ставил.

— Бело-синий вертолет… — задумчиво повторил Мазур. — Все сходится. Видел я, как этот вертолетик над тайгой порхал. Последний раз он мне попался примерно вот здесь… — Он вытащил из бокового кармана карту и встряхнул, разворачивая. — А вы сейчас вот здесь приблизительно. Изучите карту как следует, я на вашу зрительную память полагаюсь… а, ладно! — Он махнул рукой, извлек свой водонепроницаемый компас и протянул капитану. — Карту отдать не могу, а без компаса перебьюсь.

Жаксабаев, взяв у него квадратную черную коробочку, смотрел с тем же пытливым недоумением в раскосых глазах. Тем временем Мазур, откинув клапан рюкзака, извлекал пакеты с обезвоженным мясом, тяжелые бруски шоколада. Положил рядом гранату с вывинченным запалом. Жестом подозвав Джен, снял у нее с пояса темно-зеленую плоскую флягу, сунул туда же.

— Вот, чем могу… — сказал он. — А вот это — от собак, наверняка имели дело с чем-то подобным. Лучше бы вам, капитан, побыстрее отсюда убираться.

— Насчет объекта я вам соврал, каюсь, — сказал Мазур. — Некуда мне вас вести, уж не посетуйте…

Китайцы непонимающе таращились на них, порой перекидываясь короткими щебечущими фразами.

— Товарищ майор… — капитан напоминал сейчас ребенка, которого жестоко обманули.

— Извини, — сказал Мазур. — Ничего не могу поделать. У меня свое задание, и на хвосте у меня, если уж откровенно, висят волки еще почище твоих. Так что прости, разбегаемся…

Он встал, махнул Джен и подхватил рюкзак. Держась к сидящим вполоборота, отступил в чащобу, и, широко размахнувшись, бросил поодаль от капитана запал к гранате. Когда за деревьями уже не видно было алых пятен, перешел на бег. Джен не отставала. Описав небольшую дугу, они легли на прежний курс.

Особенных угрызений совести Мазур не испытывал. Он был профессионалом, моряком, к тому же прекрасно знал, сколько на свете возникает нештатных ситуаций, которые можно охарактеризовать избитой фразой: «Каждый сам за себя, один Бог за всех». Есть во флоте флажный сигнал, для понимающих жутковатый и зловещий — «Следую своим курсом». Случается, в бою или при торпедной атаке просто нет возможности застопорить ход и спасать качающихся на волнах людей, поскольку четкий приказ это недвусмысленно запрещает, у капитана другое задание, которое он обязан выполнять в первую очередь, что бы ни творилось вокруг. И тогда на мачте взвиваются флаги, составляющие звучащий смертным приговором сигнал, корабль идет, не сбавляя хода и не меняя курса — прямо по чернеющим в воде головам…

Глава двадцать первая
Следую своим курсом

Настроение у него было мерзейшее — история незадачливого капитана настолько походила на его собственную, что хотелось взвыть от злобы на эту жизнь и эту страну, летевшую, такое впечатление, в бездонную пропасть, где внизу похохатывал кто-то черный и рогатый, а за спиной у него колыхались отблески багрового огня.

«А не рвануть ли подальше? — подумал он вдруг, удивляясь будничной простоте этой мысли. — Законно. Выйти в отставку, выправить визу на Украину… нет, туда даже визы не надо. Сесть на кораблик с “челноками”, добраться до Стамбула… а дальше и необязательно. С руками оторвут профессионала подводной войны, за которым не тянется хвост в виде сотрудничества с иностранной разведкой, выдачи военных секретов и прочих ужасов. Пожалуй, и гражданство получить можно. Со знанием языков, с хорошей профессией…» Нет, не выйдет. Непременно привяжутся спецслужбы, добрый десяток, у которых все они, начиная с Морского Змея и кончая Лымарем, давно значатся под всевозможными кодовыми номерами.

Он выругался вслух. Хотелось надавать себе оплеух за то, что вообще осмелился об этом думать и даже взвешивать все «за» и «против». Все от усталости. Но, мать вашу, что же должно было случиться в стране, чтобы верные офицеры Империи допускали для себя такой вариант даже в мыслях.

— Он действительно офицер? — спросила Джен, успевшая к тому времени выслушать в кратком изложении отчет о происшедшем.

— Не сомневаюсь, — сказал Мазур. — Мы друг друга нюхом чуем, как собаки…

Показалось, она непременно отпустит какое-нибудь язвительное замечание о русских нравах. Мазур приготовился ответить откровенным хамством. Однако Джен, помолчав, вдруг сказала:

— Надо же, как похоже…

— На то, что у нас в южных штатах случается с мексиканскими нелегалами, — задумчиво призналась она. — «Мокрые спины», слышал?

— Косяками идут через границу и попадают в лапы к предприимчивым ребятам. Конечно, до такого размаха — колючая проволока, частные тюрьмы — у нас никогда не допустят, но и общего больше, чем поначалу кажется…

— Ты детективы читаешь? — спросил Мазур.

— Только «Лудильщик, портной, солдат, шпион».

— Жаль, — сказал Мазур. — У него есть романчик с великолепным, я считаю, названием. «Зеркальная война». Если попадется, пробеги на досуге. Нет ни хороших парней, ни плохих. Есть отражение в зеркале. И не надо мне опять твердить про американские свободы и перечислять поправки к конституции, очень тебя прошу…

Она вздохнула, кивнула едва заметно. Хороший признак — с недельку назад обязательно бы устроила дискуссию на предмет безусловного превосходства американских свобод. Бледно улыбнулась:

— Чего доброго, ты меня скоро коммунисткой сделаешь…

— Ерунда, — сказал Мазур. — Чтобы тебя сделать коммунисткой, надо самому быть коммунистом, а я себя ни в чем таком не замечал… Просто ты у меня в конце концов накрепко усвоишь парочку простых житейских истин. Жизнь — это выбор наименьшего из зол. И не более того. Вот и вся премудрость, что бы там ни твердили философы с обеих сторон, отрабатывающие жирные гонорары.

— А как это согласуется с христианским взглядом на мир?

— Не знаю, честное слово, — сказал Мазур. — Наверное, плоховато согласуется. Вовсе даже не согласуется. Но я, с прискорбием должен признать, никудышный христианин. А ты?

— Аналогично, — пожала она плечами. — Отец меня водил к методистам, но мать вообще ни в какую церковь не ходила. А там и отец рассорился с методистами, но ни к кому другому не прибился… Как думаешь, хорошо это или плохо, что мы с тобой такие?

— А черт его знает, — сказал Мазур. — Я же тебе не гуру. Что, начала ощущать… — он помолчал, не зная, какое слово и подобрать. — Позывы?

— Как тебе сказать… — протянула она. — Здесь, в этих ваших лесах, постепенно понимаешь, какой ты крохотный, и какая огромная планета. — Джен приостановилась, огляделась вокруг. — А знаешь, что самое жуткое? Если вдруг случится какой-нибудь катаклизм, не ядерная война, а просто катаклизм… Все исчезнет: и небоскребы Манхэттена, и мост Золотые Ворота, и ваш Кремль, и «Шаттлы» с мыса Канаверал — а здесь все останется в точности таким же. Как будто никогда и не было человека.

— Я тебя поздравляю, — сказал Мазур. — Еще неделя странствий — и ты начнешь понимать, отчего именно русская душа испокон веку считается загадочной. Станешь загадочным посреди таких просторов.

— Если поймешь русскую душу, сделаешь карьеру. Перейдешь в ЦРУ, лекции будешь читать…

— А ты меня и в самом деле изнасиловал бы?

— Тьфу ты, — сказал Мазур, сбившись с шага. — Если иностранец еще способен когда-нибудь понять русскую душу, то женскую логику понять немыслимо…

Она возмущенно замолчала, и они долго шли локоть к локтю в напряженной тишине. Чтобы разрядить обстановку, Мазур спросил:

— А как насчет Нью-Гэмпшира? Рэмпол и Дреймен там победили на первичных?

— Вот то-то и оно, — сказала Джен. — Помимо всего прочего… — и спохватилась: — А ты откуда знаешь про…

Мазур досадливо поморщился:

— Пойми ты наконец, что мы не встречаем на улицах медведей и тостер с кофемолкой не перепутаем…

Была в американских предвыборных играх некая полумистическая закономерность: кандидат в президенты, получивший большинство голосов на первичных выборах в штате Нью-Гэмпшир, с железной непреложностью обосновывался вскоре в Белом доме. За последние полсотни лет нашлось одно-единственное исключение, как водится, лишь подтвердившее правило…

— Странный вы народ, американцы, — сказал Мазур. — Я не говорю, что непременно следовало пускать в ход винтовку с оптическим прицелом, чтобы остановить этого типа… Но девочку-то могли подсунуть? И щелкнуть в инфракрасных лучах? Или выдумать еще что-нибудь коварное? Я о ФБР был лучшего мнения — а вы что-то напоминаете то ли институт благородных девиц, то ли помешанных на чести рыцарей без страха и упрека…

Джен повернулась к нему и, глядя с непонятным выражением, усмехнулась:

— А если у человека прекрасно подобранная группа охраны, на дальних подступах отсекающая все разработки по компрометации?

— Ах, во-от как… — сказал Мазур удовлетворенно. — Ну, извини. Я о вас хуже думал. Слушай, меня всю жизнь немножечко дразнила историческая загадка: был ваш Гувер педиком или нет?

— Ладно, не обижайся. Извращения всякие бывают: Андропов стихи писал да вдобавок, если верить нашему доктору Лымарю, иногда использовал кое-какие магические приемчики…

— Вернешься, поговоришь с доктором. У него на этот счет есть целая теория. Со ссылками на старинную магическую практику. Видишь ли…

Замер, перебросил автомат под руку.

Метрах в сорока от них стоял высоченный зверь, палевый, с черной спиной, вывалив широкий розовый язык и насторожив уши, вглядывался в путников, прямо-таки подрагивая всем телом в охотничьем азарте. «Опять?» — пронеслось в голове у Мазура. То ли волк, то ли собака, пойми его…

Потом зверюга повернула голову, Мазур увидел у нее на шее черный широкий ошейник с жуткими стальными шипами, способный разодрать пасть и медведю, так что любо-дорого будет посмотреть. Все-таки овчарка — великан-восточноевропеец, из той породы, что захирела и почти исчезла после того, как подсократили северные лагеря… Мазур опустил язычок предохранителя напротив латинской буквы «Е» — одиночный огонь — и молча ждал.

Пес в неуловимый миг переменился, пропала злая напряженность, шерсть на загривке улеглась. Он широко махнул хвостом, гавкнул, взрыв передними лапами мох — и помчался дальше, обогнув стоявших. Слышно было, как он азартно лает, проламываясь сквозь кустарник.

— Фу ты, — вздохнула Джен. — Я думала, волк…

— Тут похуже, — сказал Мазур, нахмурившись. — Помолчи-ка…

Стал прислушиваться — далеко впереди похрустывал валежник, раздавался едва слышный лай.

— Ну-ка, в сторону! — распорядился Мазур, круто забирая вправо.

— Поняла, кажется, — сказала Джен, поспешая следом. — Камуфляж?

— Ага, — ответил Мазур. — Те, кто одет в камуфляж, для него — свои. По виду мы, надо полагать, от его хозяев не особенно отличаемся… А это плохо в любых смыслах… Ложись!

Они залегли за поваленным деревом. Почти повторяя путь пса, промчались еще двое, столь же огромные. Блеснули в проникших под густые кроны солнечных лучиках стальные шипы, окаймлявшие ошейники. Мазур терпеливо ждал. Показалась еще собака — но эта, визжа и подскакивая в тщетных попытках угнаться за далеко опередившей ее сворой, была на длинном, выпущенном во всю длину, поводке. Поводок держал рослый малый в пятнистом комбинезоне и кепочке-афганке, козлом скакавший через колоды. За ним редкой цепочкой бежали еще человек десять, одетые точно так же, с «сорок седьмыми» наперевес. У одного раскачивался над головой гибкий зеленый прутик антенны — висевшая на спине рация, Мазур рассмотрел, была довольно компактной. Они промчались метрах в пятидесяти, хрустя валежником, тяжело дыша, — а гораздо дальше, где-то у горизонта, стрекотал вертолет…

— Не за нами? — прошептала на ухо Джен.

— За ними, — сказал Мазур.

— А как ты думаешь…

— Ничего я не думаю! — рявкнул он яростным шепотом. — Следую своим курсом… Лежи!

Еще с четверть часа они лежали в укрытии: Мазур справедливо опасался, что охрана частного лагеря (а это, несомненно, она) при встрече с непонятными путешественниками моментально поддастся соблазну разрубить узелок старым таежным способом — нет человека, нет и проблемы. Так гораздо проще. Трупы можно искать до скончания века, в старые времена бесследно исчезали целые обозы, но с тех пор возможности органов правопорядка увеличились ненамного, в той их части, что касается тайги…

— Ну, кажется, можно… — сказал он. — Полежи, осмотрюсь…

Он приподнялся над бурым замшелым стволом, достигавшим стоящему человеку чуть ли не до пояса.

Тупой удар под левую лопатку слился с сухим хлопком винтовочного выстрела. Не успев ничего понять — подсознание сработало само, — Мазур на миг замер в неуклюжей позе, медленно завалился направо без стона и вскрика. Упал щекой в жесткую сухую траву, сделал яростную гримасу — Джен уже округлила глаза, собираясь крикнуть — прижал палец к губам и медленно потянул к себе автомат. Под лопаткой ныло, но Мазур знал, что невредим: пробей пуля бронежилет и попади прямехонько в сердце, он бы сейчас уже потихоньку остывал… Неизвестный стрелок метил наверняка, и не его вина, что Мазур остался жив. Сколько их может быть?

Джен замерла столь же недвижно. В глазах стоял немой вопрос, но Мазур пока что не мог сообразить, что делать. Уверен был в одном: стрелок видел его одного, выстрел раздался, как только Мазур поднялся над кустами…

И потому он лежал, сдвинув предохранитель на «F» — огонь очередями. Прислушивался, не хрустнет ли ветка под ногой: бить белку в глаз и передвигаться по тайге совершенно бесшумно — две большие разницы. Таежные кочевники ходят тихо — и не более того. Не было у них жизненной необходимости перенимать навыки коммандос или ниндзя, овладевать искусством превращения в бесшумные тени — да и индейские таланты с легкой руки Фенимора Купера преувеличены до полной невозможности…

Один он там или несколько? Значит, все это время хранители пещеры неутомимо шли по следу — кто еще будет палить из винтовки? Очень похоже, противник занервничал— выстрелил, едва завидев Мазура, даже не дав себе труда проверить, где второй беглец. Они вряд ли перепутают следы двух со следами одного, просто обязаны знать, что беглецов все еще двое…

Значит, торопятся. Надо полагать, населенные места совсем близко, быть может, деревня даже ближе, чем Мазур рассчитывал. Собачьего лая не слышно, это уже лучше…

Он осторожно вытянул руку, прикоснулся к карману Джен. Она поняла, осторожно извлекла револьвер, взвела курок. Автоматчики с собаками уже далеко, вряд ли услышат одиночные выстрелы — в чащобе их глушит моментально, не получается эха…

— Пальнешь пару раз в том направлении, — показал он, касаясь губами ее уха. — Повыше, над головой… В белый свет. Как только я скроюсь с глаз… Понятно? Досчитай до шестидесяти — и снова…

Она кивнула, не отрывая щеки от земли, взгляд изменился, стал цепким и сосредоточенным. Мазур, елико мог бесшумнее, прополз метров десять — пока не кончилось толстенное поваленное дерево. Дважды бабахнул револьвер, слышно было, как пули прочертили след по вершинам елей. Посыпались иголки.

Мазур перекатился под защиту толстого ствола, замер на полусогнутых. Затем осторожно переместился левее. Еще два выстрела из кургузой фэбээровской игрушки, пули чиркнули в кронах, звонко полетели щепки. Полное впечатление со стороны, будто потерявший голову, ошеломленный смертью напарника человек лупит наобум. В голове у Мазура лихорадочно, словно спятившая кинопленка, перематывались сцены схватки у святилища. Поняли ли охраннички Золотой Бабы, что на дерзких визитерах были бронежилеты? Вообще-то не должны были догадаться, единственное попадание, когда Мазуру влепило в броник над поясницей, в горячке первой схватки могло сойти и за промах… Не коммандос, в конце-то концов?

Успокаивая себя этими мыслями — и помня в то же время, как опасно считать противника дураком, — он преодолел зигзагами еще метров тридцать, от ствола к стволу, огибая сухие кусты и колоды. Над головой сердито зацокали, посыпался какой-то мусор — это возмущалась белка.

Он не особенно удивился, когда понял, что вышел в тыл противнику. Противник был один-единственный, его выгоревшая короткая брезентовая куртка четко рисовалась на фоне темно-коричневого ствола, за которым он притаился с карабином наперевес. Никакого камуфляжа — как и у тех его соплеменников, кто гнался за беглецами прежде. На одном была такая же брезентуха, на другом короткий полушубок, третий, кажется, щеголял в старомодном драповом пальто…

Содрогаясь от омерзения к себе самому, Мазур поднял автомат. По выгоревшему белесому брезенту моментально продернулась короткая строчка черных дыр с опаленными краями. Стоявший на один невыносимо долгий миг застыл в прежней позе, потом, словно выдернули некий невидимый гвоздик, странно перегнулся пополам. Рухнул в мох. Карабин, стукнув прикладом о ствол ели, упал поблизости, покатилась по земле шапка из облезлой собачины. Прекрасно понимая, что напортачить на такой дистанции он никак не мог, Мазур все же заставил себя подойти вплотную и проверить — работал многолетний рефлекс.

Осторожно перевернул труп. На поясе нож в самодельных деревянных ножнах, какие-то полотняные мешочки. Узенькие глаза уже остекленели, теперь лицо еще больше походило на физиономию каменной бабы из сагайских степей. Ни шевеления вокруг, ни звука, ни выстрела. Последний, определенно. То ли их было немного, то ли остальные сейчас в пожарном порядке уволакивают статую на новое место…

«Джен немного ошиблась, — подумал Мазур, испытывая дикое желание выплюнуть залившую глотку противную кислятину — не существовавшую в реальности. — Если случится большой катаклизм, Кремль, „Шаттлы“ и манхэттенские небоскребы в самом деле исчезнут, но эти невысокие узкоглазые люди останутся. Потому что они, в отличие от нас, — столь же неотъемлемая часть тайги, как корявые сухие кусты и морщинистая еловая кора. Означает ли это, что им ведома некая правда, неизвестная нам, или все проще?»

И метнулся вперед — некогда было философствовать и терзаться угрызениями совести. В бешеном темпе, расширяя витки спирали, обежал прилегающую тайгу, но ничьего присутствия не обнаружил. Точно, этот был последний.

Направился к поваленному дереву, где Джен, должно быть, с ума сходила от беспокойства. Остановился, сдернул черную вязаную шапочку, освобождая уши. Прислушался.

Далеко-далеко, на пределе слышимости, кто-то словно бы ломал сухие тоненькие прутики — по одному, по несколько, по одному… Так-так-так… так… нескончаемая череда прутиков разлетелась на куски — длинная очередь, опустошающая магазин…

Он достал приемник, нажал кнопки. Сквозь шуршание разрядов — небо ясное, но где-то за горизонтом вновь собирается гроза — слышались раздраженные голоса:

— «Дракон», «Дракон», я «Орел». Чего телепаетесь?

— «Орел», ты бы лучше глядел в оба, а то толку от твоей вертушки нет ни хрена…

— Ребята палят со злости. Видели этих издалека, а собаки след не берут, — приемник выплюнул связку затейливой матерщины. — Будто чутье отшибло, в бога мать…

— «Дракон», ты там осматривайся тщательнее. В пятом квадрате мотались совершенно посторонние вертушки, такое впечатление, военные. Поосторожней там, а то напоретесь черт знает на кого… Гоните этих козлов, говорю! Шкуру сдеру! Военных тут сроду не бывало, так что дело вонючее, носом чую…

— Эт-то точно, — задумчиво пробормотал Мазур, выключив приемник и ускоряя шаг.

Глава двадцать вторая
Приют усталых странников

Цивилизация открылась перед ними неожиданно, как вспышка пламени в ночи: они, пробираясь густым ельником, вдруг оказались на краю обширного поля. Далеко тянулась полоса черной рыхлой земли, вся в буграх и ямках, покрытая аккуратными рядами уже успевшей увянуть и пожухнуть картофельной ботвы, а за полем, окруженное невысоким, кое-где зиявшим прорехами забором, стояло обширное подворье. Добротный пятистенок, бревенчатые строения поменьше, сараи и сарайчики, телеантенна на высоченном шесте, круглый бак в пятнах ржавчины, поднятый на посеревшие деревянные козлы трехметровой высоты, зеленый трактор «Беларусь»…

Они остановились под крайней елкой, переглянулись, будто опасались, что мираж растает. Похоже, оба одновременно испытали странное, ни на что не похожее ощущение: впервые после долгих шатаний по изначальной чащобе увидели вновь дом, забор, трактор…

— Ну как? — с ноткой хвастовства спросил Мазур, словно это его волей впереди возникло творение рук человеческих.

Какой-то миг Мазуру казалось, что Джен кинется ему на шею от избытка чувств. Нет, к сожалению, не поддалась эмоциям. Спросила по-деловому:

— Это место есть у тебя на карте?

— Нет, — сказал он. — Мы либо здесь, либо здесь… Посмотри. А железная дорога километрах в тридцати к югу.

— Похоже на ферму…

— У нас это в старые времена называлось немного иначе, — сказал Мазур, поднимая к глазам бинокль. — Но сейчас и фермы появились… Ага. Ручаться можно, все это как раз и принадлежит этакому новоявленному фермеру, такой вид, словно он совсем недавно сюда перебрался и начал обустраиваться. Шест для антенны совсем новый, а ворота того и гляди упадут… Да и половина сараев без крыш. Хочешь посмотреть?

— Нет. Лучше пойдем туда.

Сколько он ни всматривался, признаков жизни не уловил— никто не появлялся во дворе, даже собаки не видно и не слышно. Впрочем, сегодня воскресенье… нет, какое дело деревне до красных чисел? А впрочем… Картошка убрана, могли и в гости к кому-то уехать…

— Пошли, — сказал он.

Чуть ли не половину расстояния пришлось преодолевать по полю — по влажноватой, рассыпчатой земле, где высокие ботинки вязли чуть ли не по щиколотку и моментально украсились полупудом грязи. Потом началась стежка, плотная, утоптанная, делившая поле примерно пополам и мимо хутора уходившая куда-то в березняк.

На ходу Мазур достал из внутреннего кармана удостоверение, сдул невидимые пылинки, раскрыл, полюбовался собственной физиономией в пехотном мундире с полковничьими погонами. Три печати, золотой двуглавый орел на обложке, золотое тиснение… Полковник Сташук Виктор Степанович, начальник шестого отдела Западно-Сибирского управления федерального комитета охраны и профилактики предприятий атомной энергетики. Разрешено ношение оружия, автомат номер… пистолет номер… Внутрь вложено вчетверо сложенное командировочное предписание, выданное тем же комитетом, сроком на два месяца.

Удостоверение выглядело крайне представительно и авантажно. Одна загвоздка: федерального комитета с таким названием попросту не существовало в природе — но документ был рассчитан не на всезнающих контрразведчиков, а на обитателей глухой провинции, вряд ли способных без запинки перечислить все нововведенные департаменты, комитеты и прочие префектуры. Тут и горожане, пожалуй, запутаются, чего стоила одна череда переименований и реорганизаций КГБ, когда не успевали менять вывески, а чекисты не всегда и знали, придя поутру в родимую контору, как она нынче зовется…

Глаголев почерпнул эту идею из суперзакрытых архивов, без зазрения совести повторив британскую наработку, касавшуюся знаменитой в узких кругах операции «Феникс». В чем она там заключалась, Мазур точно не помнил, не в ней суть.

Суть в том, что за несколько месяцев до начала операции «Оверлорд» британский разведчик появился во Франции с безупречными по исполнению документами сотрудника одного из рефератов РСХА — главного управления имперской безопасности. Реферат этот действовал на Востоке, в Польше и России, и лощеный субъект в черном мундире пребывал в Париже в качестве уполномоченного — как-никак во Франции хватало воинских подразделений и строительных бригад, целиком состоящих из славян, необходима координация и все такое прочее…

Реферата этого в составе РСХА никогда не существовало. Однако британская разведка действовала умнее, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, немецкие бюрократические структуры были столь запутанными и громоздкими, что в них путались сами тевтоны. Во-вторых, сотруднику несуществующего отдела не грозит опасность столкнуться с «сослуживцами» и «коллегами». В-третьих, что важнее всего, эти документы позволяли наплевать на периодические изменения реальных удостоверений, на внесение в них все новых «секреток». И никакого парадокса здесь нет. После очередных изысков на ниве безопасности по заинтересованным учреждениям с немецкой педантичностью рассылаются циркуляры, мгновенно доходящие до оперативников всех и всяческих контор. Что-то вроде: «Для корочек первого отдела условный знак вместо точки с запятой посреди фразы отныне заменяется на восклицательный знак, в удостоверениях второго отдела добавляется лишняя точка, для третьего отдела…» И так далее. Но если, скажем, двадцатого отдела не существует, никому и в голову не придет сообщать циркулярно об отсутствии такового. И уж тем более вносить изменения в несуществующие удостоверения…

Одним словом, месяца два британец работал, словно под шапкой-невидимкой, благополучно проходя все и всяческие проверки. И провалился по пресловутой непредвиденной случайности, от которой никто не гарантирован: на Гитлера устроили покушение его же собственные генералы, грянул особый режим и новые строгости, проверяли абсолютно всех, не глядя в документы…

— Эге-гей, хозяева! — громко крикнул Мазур, входя в ворота — хуторяне могли и испугаться камуфляжного гостя с автоматом, деревня деревней, но и в нынешней глуши от патриархальности далеко… Канули в прошлое прежние нравы, когда, уходя, не запирали дверь, а единственного в волости пьяницу-бездельника знала в лицо и по имени вся округа по причине его раритетности…

И остановился, словно налетев на невидимое стекло.

В нескольких шагах от него лежал громадный рыже-белый кавказец — янтарные глаза остекленели, под головой засохла темно-алая лужица, уже похожая на лоскут грубой ткани.

Мазур, пригнувшись, взял автомат на изготовку. Огляделся. В рассохшийся столб покосившихся, вросших в землю ворот загнан на добрых два пальца десантный нож с черной пластмассовой рукоятью — точная копия того, что висел на поясе у Мазура. Широкое лезвие причудливых акульих очертаний покрыто бурыми засохшими пятнами.

— Боже мой… — произнесла сзади Джен.

— Прикрой! — сквозь зубы бросил Мазур, и кинулся к дому. Стояла глухая тишина. На крыльце — целая россыпь подсохших пятен, широких бурых мазков. А на ступеньках валяется камуфляжный бушлат с капюшоном и серым воротником из искусственного меха — снова копия тех, что надеты на Мазура и Джен…

Он пнул дверь, держа палец на курке, ворвался через обширные сени в комнату, зацепившись рюкзаком за косяк. Следом влетела Джен, по всем правилам ушла в сторону грациозным пируэтом, поводя стволом револьвера…

Все перевернуто вверх дном. Валяется телевизор, нелепо зияет огромная дыра на месте разбитого кинескопа, стол лежит на боку, скатерть косо сползла с него, комом ссунувшись на ноги лежащего…

Человек лежал вверх лицом. Понять, что это мужчина, можно было только по одежде. Мазур мельком глянул на то, что осталось от лица, побыстрее отвернулся. Рядом раздались шумные звуки — это рвало согнувшуюся пополам Джен.

Переживет, от этого еще никто не умирал… Мазур кинулся в соседнюю комнату. Женщина лежит ничком, ситцевый халатик задран выше пояса, на месте затылка — сплошное месиво багровых сгустков. Еще комната, еще… Все. Больше никого. Что можно разбить, разбито, что можно перевернуть, перевернуто. «Не бывает таких совпадений, не бывает», — сказал он себе, похолодев.

Вернулся в комнату, примыкавшую к сеням, услышав звон разбитого стекла. Одна створка окна оказалась выбитой, Джен перегнувшись наружу, лежала грудью прямо на осколках стекла, острыми зубьями торчавших снизу, спина дергалась — ее все еще неудержимо рвало. Теперь Мазур слышал занудное жужжанье немногочисленных осенних мух. Тикали ходики на стене, каким-то чудом уцелевшие.

Не бывает таких совпадений, повторил он про себя. Пятнистый бушлат. Нож. Возможно, еще что-то, впопыхах не замеченное…

Он за воротник выдернул Джен, поднял на ноги. Она смотрела дикими глазами, бессмысленно водя ладонями по испачканному на груди бушлату.

— Соберись, — сказал Мазур. — Нужно сматываться, моментально…

Не колеблясь, размахнулся и залепил ей парочку оглушительных пощечин — только голова моталась. Тряхнул за воротник и заорал в лицо:

— Соберись! Покойников не видела?!

Она дрожала всем телом, но оплеухи свое благотворное действие уже оказали. Промолвила:

— Думаю, — сказал Мазур. — Видела нож? А бушлат? Здесь не город, нас с тобой живыми не доведут ни до властей, ни до милиции… Я же не смогу в них стрелять, боже ж ты мой… Ну, ты в норме?

— В норме, — сказала она, страшно побледнев. — Извини, я и не думала…

— А кто думал? — чуть успокоившись, проворчал Мазур. — Мать твою, нет на карте этой фазенды, вот и думай — то ли мы возле Колмакова, то ли возле Керижека…

— Что если об этом еще никто не знает? — спросила она слабым голосом, отвернувшись от стола и лежащего за ним человека.

— Дай подумать, — сказал Мазур. Замечание и в самом деле было толковое. — Судя по следам крови, все произошло часа три назад…

— Или четыре. Добавь еще и погоду…

— Или четыре, — кивнул Мазур. — Они, конечно, поблизости не крутятся — ушли. Но обязательно объявятся где-то рядом. Я бы на их месте подослал властям «случайного свидетеля» — шофер ехал мимо, остановился водички попросить. Только такого свидетеля еще подготовить надо, все залегендировать толково, чтобы самого сгоряча не засадили за решетку… Короче, нужно сматываться. И в первом удобном местечке избавляться от камуфляжа. Хватит, теперь мы мирные граждане…

Замолк, шагнул ближе к окну, прислушался.

Шум моторов приближался с пугающей быстротой — они уже совсем близко, определенно мотоцикл, но там еще и машина…

— Бежим! — вскрикнула Джен.

— Поздно, — сказал он, чувствуя, как стянуло кожу на лице. — Если они вооружены — ни за что не успеем пересечь поле, из автомата в два счета влепят по ногам. А если… Подождем. Вдруг и будет шанс…

Он присел на корточки, глядя сквозь выбитое стекло в бинокль — ага, уже выехали из березняка, впереди летит темно-зеленый мотоцикл с коляской, в коляске никого нет, тот, что за рулем, одет в серый бушлат и шапку со светлой кокардой… Участковый? Следом едет ГАЭ-53, в кузове три человека, судя по одежде, не милиционеры и не солдаты, оружия не видно, разве что у одного за спиной торчит дуло двустволки…

— Ну, это не смертельно, — сказал он, ощущая во всем теле знакомую легкость, предшествовавшую акции. — Проблевалась уже?

Джен кивнула, потянулась к карману.

— Не трогай пушку, — сказал Мазур. — Стой смирнехонько. Там куча пейзан и один-единственный милиционер. Это несерьезно. Значит, кто-то уже здесь побывал… Шапку дай!

Он во мгновение ока проделал в ее шапочке дырки для глаз и рта, потом то же самое проделал со своей. Распорядился:

— Надень. Так… — придирчиво проверил, чтобы из-под шапочки не выбивались волосы и в мешковатой фигуре нельзя было опознать женщину. — Сойдет. Работать буду я, а ты подстраховывай, держи мне спину, и не более того. По возможности не стреляй — или уж в ноги…

— Мотоцикл? — спросила она.

— Умница ты моя… — оскалился Мазур. — Конечно. На хрен нам грузовик… Встань туда!

Они прижались к бревенчатой стене по обе стороны окна — того, где одна створка была выбита. Мотоцикл затарахтел по двору, остановился метрах в десяти от дома. Мазур натянул шапочку до горла, осторожно выглянул. Поблизости остановился и грузовик, люди спрыгивали не спеша. Громко чиркнула спичка о коробок.

— Перекури, Михалыч, — сказал кто-то. Туда зайти — неделю потом не спать. Как свинью резали.

— Говорил я ему насчет этих выселков. Фазенда, фазенда… Вот и дохозяйствовался. Слава богу, детишек дома не было…

— А райцентр что, Михалыч?

— Ну, что… — сердито, сварливо отозвался участковый, пожилой уже капитан. — Сайганов сказал, информация у них была. Дезертиры сдернули с «точки».

— Тут же до ближайшей «точки»…

— А куда деваться? К железке тянутся, само собой…

— Суки, козлы, тварь… Ну ты возьми одежду, возьми жратву… Резать-то зачем? Так резать? Я, когда вошел, думал, сердце по полу покатится… Сколько их было-то, Михалыч?

— Сайганов сам не знает. Начальству не всегда с горы виднее… То ли четверо, то ли пятеро. Майор ему сказал «несколько». Этот, то ли гэбэшник, то ли особист…

— Что ж ты у мужиков ключи отобрал? Поехали бы к тракту…

— Сиди! У них автоматы… Понял? Они тебя с твоей тулкой враз пополам располовинят, как шведа под Полтавой. Да и меня с «Макаркой» уделают на манер решета… Сайганов говорит, вызвали солдат, вроде бы вертолет должен подойти…

— Когда еще солдаты будут…

Они стояли у грузовика, ожесточенно курили, перебрасываясь сердитыми репликами, — конечно же, никак не могли себя заставить войти в дом, каждый надеялся, что другой шагнет первым…

«Сволочи, — подумал Мазур. — Версию подобрали вполне жизненную — не так уж редко с рассыпанных по здешним местам „точек“ срывались в побег солдаты — и при застое, и при перестройке, и при развитом ельцинизме. Кто мирно, не взяв с собой из оружия и перочинного ножика, а кто и прихватив табельный ствол…»

— Поймать бы самим, мужики? — мечтательно сказал кто-то. — Они б у меня…

— Но-но, — сказал Михалыч, однако по тону чувствовалось — он и сам бы не прочь кое на что закрыть глаза. — На то власти есть.

— Почешутся они, твои власти. Дед рассказывал, в пятьдесят третьем, после лаврентьевской амнистии, они таких ловили… И никаких тебе властей.

— Михалыч! — раздался чей-то испуганный вскрик. — Смотри, окно разбито! А когда я сюда въехал…

Пора. Кивнув Джен, Мазур отскочил на два шага в глубь комнаты — и вылетел наружу под отчаянный звон, в облаке битого стекла. Тяжелый рюкзак немного сбил центровку тела, но приземлился он на расставленные ноги вполне грамотно, первым ударом сбил участкового, вторым оглушил, ушел в сторону, достал в броске того, с ружьем, отпрянул, наведя на них автомат, заорал дико:

— Стоять! Стоять, говорю!

Они шарахнулись, сбившись в тесную кучку, с лицами, полными удивления и злости. Не отводя от них взгляда и ствола, Мазур присел на корточки, вытащил пистолет из кобуры участкового, не глядя, сунул себе в карман, сдернул ружье с плеча лежащего, отступил на шаг и, широко размахнувшись, грохнул им о толстый столб, державший навес над крыльцом. Приклад полетел в одну сторону, стволы в другую, но ремень не дал им разлететься, и бывшая тулка упала у крыльца.

— Лежать! — рявкнул Мазур. — Мордой вниз! В землю! Поубиваю!

Четверо один за другим опускались на колени, трое послушно легли лицом в сухую желтую землю, четвертый, самый молодой, помедлил, выдохнул с неимоверной яростью:

— Каз-зел, попался б ты мне в Грозном…

Мазур выпустил короткую очередь ему под ноги. Подействовало. Лег рядом с остальными. Со своего места Мазур видел, что ключ зажигания торчит в замке мотоцикла.

Оглянулся назад, громко позвал:

— Серега, делаем ноги! Говорил же Витька — тут мусора…

И для пущей наглядности поманил рукой. Тут только Джен поняла, что ей следует делать, дернулась было к окну, но Мазур показал — нет, в дверь! Окинул взором поле боя. Участковый и владелец тулки в себя еще не пришли — простите, мужики, ничего тут не поделаешь, такие игры…

Господи, какая тишина вокруг! Как синеет небо над полем, какими белоснежными кажутся березы, как красив ельник…

Кивнул Джен на коляску мотоцикла, и она неумело полезла туда. Не спеша обошел вокруг грузовика, всаживая в каждую покрышку короткую очередь. Зашипел воздух, быстро вырываясь наружу.

Потом забросил в кузов «Макарку» — все-таки казенное оружие, взгреют Михалыча, а у самих и так под завязку стволов, прыгнул в седло старенького мотоцикла, ударил ногой по рычагу. Мотор завелся сразу — определенно участковый, или кто он там, свои колеса холил и лелеял. Мазур без излишней поспешности, плавно отпустил сцепление, повернул рукоятку газа. Мотоцикл тронулся, выехал со двора, Мазур включил вторую скорость и крутанул ручку на себя гораздо более энергичнее.

Дом словно отпрыгнул назад. Мотоцикл несся по накатанной твердой колее, меж высоких берез, ветер тугой волной бил в лицо, но вязаная маска спасала от холода. Мазура охватило животное ликование, которое он и не собирался подавлять, летел, едва ли не хохоча от восторга: впервые за долгие дни, проведенные на своих двоих, они передвигались по-настоящему быстро…

Впереди показался защитного цвета уазик, дернулся так, словно попытался блокировать дорогу. Мазур, сжав зубы, понесся ему в лоб, на таран.

Нервы не выдержали у водителя уазика — он дернулся вправо, вылетел на обочину, косо встал, правыми колесами на невысоком обрывчике, левыми в колее. Мазур притормозил, перекинул рычаг на нейтралку. На твердой дороге мотоцикл нисколечко не занесло.

Длинной очередью резанул по левым колесам машины. Сидевшие внутри шарахнулись. Мазур успел рассмотреть, что там кто-то в милицейской шинели, и кто-то в белом халате поверх пальто, и еще какие-то в штатском… Шофера вообще не видно — упал на сиденье.

Мазур помчался дальше. Ему пришло в голову, что преследователи на данный момент сами себя перехитрили. Особенности человеческого мышления в экстремальных ситуациях прекрасно изучены: ручаться можно, те, с подворья, и участковый, возможно, тоже, станут клясться и божиться, что своими глазами видели двоих мужиков, а то и поболе… Самых натуральных солдат. И те, кто впутан в операцию непосвященным, будет ориентировать своих подчиненных на розыск нескольких солдат. То есть — молодых парней. Так-то…

Глава двадцать третья
Катится, катится голубой вагон…

Через шесть километров — он педантично засек по спидометру, — слева, примерно в полукилометре, показалась деревня, широко, по-сибирски разбросанная. Мазур пролетел мимо поворота. Увидел подальше обращенный к нему тылом указатель, сбросил скорость, оглянулся. На облупившейся синей табличке значилось: КЕРИЖЕК. Складывалось не так уж плохо — карту он вызубрил наизусть, помнил, что километрах в двадцати проходит граница соседней области, туда и нужно лететь метеором. Пока скоординируют действия соседи, много воды утечет…

Мотор против ног — сие неплохо. И участковому, и тем, из уазика, придется тащиться до деревни не менее часа, а телефонная связь в подобных местах сожаления достойна. По-хорошему, не помешало бы свалить телефонный столб, вон она линия, тянется по обочине… стоп, одернул он себя, это ты уже увлекся. Умелому человеку ничего не стоит завалить пару столбов с помощью осколочных гранат — но жаль терять время, да и особенного урона «условному противнику» не нанесешь, в райцентре все равно уже знают…

Дорога петляла меж перелесков, участков густой тайги и обширных желтых полей, покрытых щетиной стерни. От нее то и дело ответвлялись еще более узкие стежки, их было множество, но Мазур несся по той, что, согласно здешним меркам, могла считаться «федеральной автострадой». Джен смирнехонько сидела в коляске, вертя головой. Дорога была пустынна, только однажды далеко справа показался «Беларусь» с прицепом, но до него далековато, вряд ли тракторист успел заметить шапочки-маски на головах седоков.

Мазур решительно свернул с «автострады» влево — на узкую извилистую дорогу, скорее тропу, ведущую к озеру, которое он заметил еще издали. Судя по следам шин, к озеру частенько ездили и машины, и мотоциклы — значит, рыбное… Черт, воскресенье ведь, можно напороться, но делать нечего, пора превращаться в совершенно штатских людей…

Мотоцикл вылетел на берег. Мазур соскочил, содрал с головы маску, огляделся. Пусто. Озеро не меньше двух километров в диаметре, на том берегу виднеется зеленая выцветшая палатка, но людей возле нее незаметно, да и не рассмотрели бы ничего на таком расстоянии. Рядом с палаткой — вишневого цвета автомобиль, на воде круглая резиновая лодка оранжевого цвета. Опустив бинокль, Мазур сделал вывод: не исключено, горожане, машина определенно японская, лодка тоже невыносимо импортного вида, быть может, не за рыбой, а за уединением приехали…

Снял крышку бака, заглянул — бензина осталось не так уж много, но километров на полсотни хватит. Цилиндры пышут жаром, но это ничего: погода прохладная, движок остынет быстро. Да и мотоцикл старый, а следовательно, пахать должен исправно, новехонькие моторы надежностью как раз не отличаются…

— Ну, что сидишь? — спросил он, вываливая содержимое рюкзака на траву. — Сбрасывай все милитаристское, будем превращаться в мирных граждан…

Она, снимая бушлат, покрутила головой:

— Нападение на полицейского, кража мотоцикла…

— Угон без цели хищения, — сказал Мазур. — А это совершенно другая статья, да будет тебе известно… Ничего, не переживай. Не стали бы они нас слушать — вколотили бы в землю сгоряча, совсем как у вас, где-нибудь в Кентукки или Техасе…

— Искупаться бы, — мечтательно сообщила она, разоблачаясь до белья. — Представляю, как от нас несет… У вас в поездах есть душ?

— Ага, — сказал Мазур. — И зимний сад, и бассейн с гейшами… Тьфу ты, тебе еще придется прочитать целую лекцию про наши поезда и особенности поведения в них… Держи вот и топай в лес, чем богаты…

Протянул ей большой зеленый тюбик и, не дожидаясь, когда скроется за деревьями, разоблачился до состояния Адама, выдавил на ладонь толстую пахучую колбаску, начал с груди. Прозрачная паста — по слухам, из арсенала космонавтов — качественно собирала с тела пот и грязь, так что разить козлом от них не будет, и на том спасибо…

Одевшись, сковырнул с крыла номер и забросил его в воду. В здешних глухих местах никого не удивишь мотоциклами без номеров и седоками без шлемов, ГАИ на проселочных дорогах не видали отроду… Критически обозрел себя в мотоциклетное зеркальце — щетина давно перешла в рудименты окладистой бородки, в неярких, но добротных и недешевых свитере и куртке не похож ни на вокзального бродягу, ни, что важнее, на юного дезертира. Сумка тоже неброская, но объемистая и прочная.

Старательно располосовал ножом непромокаемую ткань на полдюжины кусков, завернул автомат, магазины, гранаты — что бы ни было написано в удостоверении, лучше не светиться с трещоткой на шее, вокруг какая-никакая цивилизация… Каждому встречному корочки предъявлять не будешь, особенно тем, кто узрит тебя издали.

Синяки на пояснице и под лопаткой все еще ныли — грамотно стреляли, черти, жаль, не подденешь «тюфяк» под свитер, не тот образец, сразу бросится в глаза… Сделал два узла из бушлатов, размахнулся и по очереди запустил их в озеро. Благодаря броникам, пошли на дно моментально, только булькнуло. Опрыскал все вокруг «Антисобакином», надел на ремень кобуру и ножны, прикрыл свитером, распихал по карманам деньги, приемник, обоймы к пистолету. Оказавшись в совершенно штатском виде, на миг почувствовал себя словно бы голым — привык за эти дни к тяжести бронежилета. Не оглядываясь на лес, нетерпеливо прикрикнул:

— Мисс Деспард, пикник кончается, родители дома ждут!

— Сейчас! — откликнулась она.

Но ждать пришлось еще минут пять. Зато результат все ожидания оправдал: из леса появилось прямо-таки очаровательное создание, живая реклама косметических фирм.

Создание досадливо поморщилось:

— Что ты уставился? Сам же велел накраситься, как индианке…

— Это я от восхищения, — сказал Мазур. — Успел уже забыть, что в напарницах у меня роковая женщина… Покажи-ка револьвер.

Широко размахнувшись, бросил его в озеро, метрах в двадцати от берега плеснуло, побежали круги. Джен горестно охнула:

— Все, разоружилась, — сказал Мазур. — Дальше наш путь лежит по обитаемым местам, где у милиции есть скверная привычка проверять документы и карманы.

— Могли бы сделать разрешение, вроде твоего…

— Ну, не смеши, — сказал Мазур. — Разрешение на пистолет у дамы, не знающей по-русски ни слова? Кем тебя должны были представлять, а? Перетерпи…

— Жалко. Словно голая осталась…

— А где мы будем садиться на поезд?

— С поездом придется все тщательно обмозговать… — сказал Мазур, разворачивая карту. — Не хочу я соваться на ближайшие станции — хоть это и не города, а деревни, могли и там поставить тихарей.

— Не на ходу же вскакивать?

— На ходу, конечно, не стоит, — задумчиво сказал он. — На ходу и я не на всякий поезд вскочу, если скорость будет приличная, — не супермен же, в конце концов… Есть идея. Посмотрим. Садись в коляску. Все, начала работать легенда по варианту «Город». Не забыла?

Выехав опять на проселочную дорогу, он погнал на предельной скорости. Но сбавил газ, когда впереди показался высоченный, грязно-зеленого цвета «Урал», издали замигал фарами. Сблизившись, Мазур увидел военный номер, маячившие над кабиной головы в афганках — дуги тента были сдвинуты сплошным рядком, сам тент снят, на продольных скамейках сидят солдаты, видны автоматные стволы, над бортом высунула голову овчарка…

Аккуратненько притерся к обочине, так, чтобы при необходимости рвануть с места. Никто пока что не наводил на него оружия, смотрели скорее с любопытством, и явно не на него, а на его пассажирку.

«Урал» остановился почти вровень с мотоциклом. Теперь Мазур разглядел на дверце эмблему внутренних войск. Распахнулась дверца, справа на дорогу спрыгнул офицер при полевых погонах, быстрым шагом направился к Мазуру.

— Учения, что ли? — жизнерадостно рявкнул он.

Офицер, не ответив, подошел вплотную. Лицо у него было напряженное, серьезное, не тратя времени, спросил:

— К Керижеку правильно еду?

— Да вообще-то, — сказал Мазур.

— Туда, потом налево?

— Да нет, командир, ошибочка, — сказал Мазур. — Во-он туда, на развилке направо, как покажется ельник, еще раз направо — а там уж по прямой… Случилось что?

— Ты сам откуда, керижековский?

— Да нет, мы с женой колмаковские, к свату собрались…

— Солдат по дороге не видели? В камуфляже, с автоматами, без всяких транспортных средств?

— Ничего похожего, — сказал Мазур. — Витька Дрокин в камуфляже на рыбалку поехал, так он год армейское донашивает… Что стряслось-то?

Офицер досадливо пожевал губами, решился:

— Смотались дезертиры. С оружием. Под Керижеком вырезали всех на ферме, так что имей в виду, а лучше всего дуй в деревню, по дорогам не болтайся. Район вот-вот закроют, облава будет…

— Ну, спасибо, командир, — сказал Мазур с встревоженным видом. — Раз пошел такой боевик, конечно, лучше сидеть дома…

«Первую проверку выдержали», — подумал он, плавно выжимая рычаг. Проверка, правда, была и не проверка, так себе, но все равно, подозрений не вызвали…

Если они поедут по указанной Мазуром дороге, в Керижек не прибудут и к вечеру — уклонятся к северу, запутаются в безымянных стежках, судя по карте, кончающихся в тайге. Ну и черт с ними. Вряд ли догадаются, что это он нарочно, — крайним, как водится, будет солдатик-шофер, развилок и ельников тут до чертовой матери, поди разберись…

Ветер бил в лицо, дорога шла по сплошной тайге, потом вывела к другой, довольно широкой, снабженной кое-где синими указателями, поддерживавшимися в неплохом состоянии. Через полчаса Мазур оставил позади Байкальскую область и без малейшего триумфа и помпы въехал на территорию соседней. Начали попадаться встречные и попутные грузовики, легковушки, лесовозы — и парочка мотоциклов, один был не обременен номером, как и мазуровский.

Судя по карте, совсем неподалеку проходила асфальтированная автострада, транссибирская М-134, — но туда не стоило соваться, чтобы не напороться на случайный патруль. Следовало преодолеть как можно большее расстояние по глухим местам, и Мазур выжимал из мотоцикла все, на что тот был способен. Помаленьку кончался бензин — он пару раз, почти не замедляя хода, левой рукой снимал крышку и убеждался, что горючка убывает с нехорошей быстротой. Вскоре уровень бензина опустился ниже высокой трубки заборника— и кранты, хоть и останется литров несколько, в карбюратор уже не попадет…

Пришлось рискнуть и выехать на сто тридцать четвертую ради спрямления пути. Сделав по ней километров пятнадцать, Мазур вновь свернул на проселок. Он уже дважды слышал за лесом прорывавшееся сквозь стук мотоциклетного мотора мощное громыханье поездов.

Финита. Гип-гип ура. Проселочная дорога вела к железнодорожной колее. Двойной рядок рельсов, полное отсутствие линии электропередачи, невысокие, черно-белые полосатые столбики — она, Транссибирская. Дорога шла параллельно рельсам, метрах в десяти от них, справа — тайга, слева — поля.

Мотор пару раз подозрительно чихал, и Мазур, наконец, решился перейти в пехоту — благо увидел возле путей то, что искал. Он поехал медленнее, высмотрел подходящий просвет меж деревьев, повернул туда и, подпрыгивая на корнях, ехал, пока дороги для мотоцикла не стало никакой, переднее колесо замерло меж двух близко стоящих сосен.

— Приехали, — объявил он, выключая мотор. — Объявляю перекур, а также, ежели кто писать хочет…

— Не хочу, — сказала Джен. — Душа стремится на поезд…

— Аналогично. — Он сунул в рот сигарету и протянул ей. — Ты вроде бы бросала, но что-то вновь начала, я смотрю.

— С тобой начнешь…

— А что? По-моему, я тебя вполне грамотно вытаскиваю.

— Вот только законы нарушаешь при этом с великолепной непринужденностью, — усмехнулась Джен.

— Эк, как в тебе законопослушание засело…

— Рефлекс, — сказала она, чуть ли не виновато пожимая плечами. — Что поделаешь. Мы, конечно, не ангелы, случалось всякое, но я представила, как средь бела дня и при нескольких свидетелях вырубаю шерифа где-нибудь в Массачусетсе — мурашки по коже… Выгнали бы, как пить дать.

— Подопрет — трех шерифов вырубишь, — проворчал Мазур. — Ладно, я тебя могу обрадовать. Ничего особенно жуткого мы делать отныне не будем — кроме маленькой диверсии на железной дороге. Не надо падать в обморок, мисс Деспард, миледи. Я же сказал — маленькой. Скорее уж хулиганство, чем диверсия. Ведь если я поезд под откос пущу, нам в него уже не сесть… Покурила? Бери свою сумочку и пошли.

Закинул на плечо свою — автомат и все прочее были завернуты надежно, железо не брякнуло. Они вышли на дорогу, и Мазур уверенно свернул в обратную сторону. Несколько минут шагали вдоль рельсов, наконец показался семафор — двухцветный, стоявший меж колеями, над самой землей, по соседству с каким-то серым металлическим ящиком. Красный не горел, светился зеленый.

Мазур уже собрался было приступить к диверсии, но по ту сторону путей показался верховой на невысокой, мышиного цвета лошадке. Пришлось вновь достать сигареты и сделать вид, что всецело поглощен прикуриванием.

Всадник неторопливо проехал мимо, покосился с любопытством, но в разговор вступать не стал.

— Ковбой? — с любопытством спросила Джен.

— Ага, — сказал Мазур, подметив висящий у седла кнут. — Русский ковбой. Пастух, проще говоря. Кольта у него нет — так и ваши настоящие ковбои их давненько уже не таскают… — Взглянул на ее напряженное лицо, подыскал в памяти подходящие архаические термины из английского и усмехнулся: — Хочешь исторический анекдот на тему верховой езды? В семьсот семнадцатом наш знаменитый император Петр Первый издал указ: «Офицерам полков пехотных верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкой, как собака на заборе сидя, возбуждают смех в нижних чинах кавалерии, служащий к ущербу офицерской чести». Я тебе подлинный приказ цитирую…

Она бледно улыбнулась:

— А про вас что-нибудь подобное было? Про моряков, я имею в виду?

— Ого! — сказал Мазур. — «Всем чинам экипажей флотских, от матросов до адмиралов, в странах иноземных бывая, до смерти не упиваться, дабы не позорить честь флотскую и государство Российское». Понимал император флотскую психологию, слов нет… — Посмотрел вслед всаднику, казавшемуся уже игрушечным. Начнем, пожалуй…

Встал на колени, склонился, приложил ухо к прохладному рельсу. Не почувствовал ни малейшего содрогания — поезда поблизости не имелось. Выпрямился, задрав свитер, достал пистолет и, не колеблясь, метров с десяти дважды выстрелил по линиям семафора.

Взлетело стеклянное крошево, зеленый огонек погас. Подобрав гильзы, Мазур подтолкнул Джен:

И быстрым шагом направился навстречу ожидавшемуся поезду, в ту сторону, откуда они примчались.

— Правда, не будет аварии? — спросила Джен.

— Какая там авария, — отмахнулся он. — Встречного состава не будет, иначе не горел бы зеленый, да и движение тут подчиняется тем же законам, что и на шоссе, правостороннее, это колея для тех, что идут на восток…

— Но могут вызвать полицию…

— Мне, конечно, грустно с тобой делиться печальными секретами, — сказал Мазур. — Но с прискорбием должен объяснить, что не будет ни особенного шума, ни удивления. У нас сейчас на железных дорогах хулиганят вовсю — семафоры бьют, камнями окна выбивают, кладут на рельсы всякую дрянь. Времена такие, смутные и зыбкие, порядок подрасшатался… А потому никто и не станет особенно удивляться. Спишут на проделки окрестных тинейджеров, свяжутся со станцией по радио и преспокойно поедут дальше. Семафор для того и поставлен, чтобы его можно было заметить издалека, затормозят как миленькие…

Отойдя метров на триста от места, где он столь бесцеремонно нахулиганил, Мазур свернул в лес. Отыскав подходящую колоду, они присели под деревом, метрах в пятнадцати от опушки. Справа раздался перестук колес — это шел состав с той стороны, куда они стремились. За деревьями мелькнули зеленые пассажирские вагоны, состав пролетел, не снижая скорости.

Неизвестно, сколько придется ждать. Чтобы не терять времени, Мазур начал в темпе просвещать Джен — подробно рассказывал, что из себя представляют российские поезда, и как себя следует вести, чтобы не возбуждать подозрений. Начал с общих вагонов — еще неясно, куда предстоит попасть, может, придется трястись на жестких скамьях…

Джен прилежно слушала, и глаза помаленьку круглели. В самом деле, для благополучного западного человека сие диковато. Но Мазур не чувствовал ни обиды за державу, ни позывов ущемленной гордости — некогда было.

Оказалось, торопился напрасно — успел все растолковать подробно и вдумчиво, а поезда все не было. Минут сорок они решительно не знали, куда себя девать, то перебрасывались пустяковыми фразами, то пытались развлечь друг друга анекдотами. Смешно, но Мазур и впрямь самую чуточку ощущал себя партизаном, устроившим диверсию на оккупированной территории…

Как водится, далекий шум поезда послышался в самый неожиданный момент. Меж стволов Мазур видел кусочек рельсового пути — показалось могучее рыло тепловоза, багажно-почтовый вагон… А что, если при нынешнем бардаке он попросту пролетит мимо, наплевав на отсутствие семафора? Сегодня всего можно ожидать…

Нет, сработало — послышался адский визг и скрежет, состав затормозил, уйдя из поля зрения. Джен вскочила, Мазур поднялся следом, потянулся и сказал:

— Ну, работай на совесть…

Им пришлось пройти лесом, параллельно дороге, метров двести — Мазур не вполне верно выбрал место. Так, вон те вагоны — общие, вон те — плацкарт… Двери открыты, железные приступочки опущены, чуть ли не у каждого вагона толпится табунок любопытных пассажиров, мужик в железнодорожном кителе, без фуражки, промчался в сторону тепловоза, за ним поспешает молодой милицейский сержант, придерживая длинную дубинку на боку…

Они как ни в чем не бывало вышли из леса и не спеша двинулись вдоль вагонов к голове поезда. Все было проделано столь буднично и непринужденно, что никто не обратил на них внимания, — все-таки не отличались ни одеждой, ни количеством конечностей, самые обыкновенные люди, кому в голову придет…

Мазур охотнее всего забрался бы в купейный, где гораздо проще укрыться от любопытных глаз. Но до купейных они добраться не успели — железнодорожник в сопровождении милиционера понесся назад, чуть ли не галопом, махая рукой на стоявших у лесенок.

— По вагонам, по вагонам! Сейчас поедем!

Скорее всего, с графиком что-то было не в порядке, и сзади нагонял попутный. Милиционер тоже махал рукой, и пассажиры живенько полезли в вагоны. Мазур с Джен преспокойно поднялись следом, как свои люди. Он прямиком направился в вагон, готовый к сложностям, и сложности начались практически моментально. Дорогу ему бдительно загородила проводница, дебелая деваха в мятой форменной рубашке:

— Эй, а ты куда это? Что-то я тебя не припомню…

Клыками она не щелкала — лаяла, в общем, по обязанности. В тамбуре, кроме них, никого уже не было. Изобразив самую обаятельную и примирительную улыбку, Мазур сказал:

— Да понимаешь, мы с женой в общем ехали, и больше нет никакой возможности. Жена на третьем месяце, а там такой контингент… Эта, светленькая, сказала, у вас места есть. Неужто не договоримся?

Проводница обозрела его с ног до головы — трезвого и одетого не так уж плохо — хмыкнула:

— Что ж ты жену на третьем месяце в общий потащил?

— Не было билетов, — осторожно сказал Мазур. — А в Иркутск нужно позарез. Я так и думал, потом освободится что-нибудь…

— Освободится… — проворчала она. — А ревизоры?

— А моя горячая, от чистого сердца, благодарность? — сказал Мазур. — Мы хоть и не кавказцы, однако насчет благодарности не хуже понимаем… Сколько там нужно мужских достоинств?

— А вот, — сказал Мазур, демонстрируя сотенную купюру. — У этого обормота на телеге все мужское достоинство наружу, потому так и прозвали…

— Я и не замечала что-то… — повернулась к Джен. — Чего молчишь? Придумаем что-нибудь, ладно…

— Да она не говорит, — сказал Мазур. — И не слышит. Я серьезно. Глухонемая.

— Точно, — сказал он, посерьезнев лицом.

Вот тут проводница распахнула глаза до пределов возможного, тщетно пытаясь скрыть чуточку брезгливое любопытство:

— Иди ты… А и правда… Что, совсем-совсем?

— Ага, — Мазур вздохнул и добросовестно изобразил перед лицом Джен какие-то загадочные фигуры, всеми десятью пальцами.

Она ответила столь же тарабарскими знаками. Проводница дозрела, с первого взгляда видно:

— Нет, ну надо же… А красивая. Слушай, а не боишься, что дите… нет, точно не слышит? Отчаянный ты мужик… Пошли. Там боковых мест куча, езжай до самого Иркутска…

Все удовольствие обошлось Мазуру в мизерную по сравнению с его денежными запасами сумму. Проводница (уже обращавшаяся с Джен, как с пустым местом) быстро спрятала денежку, провела к боковым местам и удалилась, то и дело оглядываясь, крутя головой. Они уселись, поставив сумку Мазура под столик. Джен облегченно вздохнула, косясь на ряды откинутых полок, как на клетки с экзотическими зверями.

С точки зрения Мазура, ничего экзотического там не имелось: в отсеке напротив них на трех из четырех полок безмятежно дрыхли, выставив голые пятки из-под сероватых простыней, справа раздавалась громкая пьяная болтовня с неизбежной примесью матов, слева плакал ребенок и мамаша тщетно пыталась его успокоить, в проходе, уцепившись за верхнюю полку, стоял мужичок в майке и, пошатываясь, пытался что-то сообразить — скорее всего, в какую сторону следует двигаться, чтобы отыскать туалет. Где-то курили — а соседи крикливо урезонивали. Где-то раздавалась совершенно непонятная речь — то ли кавказцы, то ли среднеазиаты во весь голос обсуждали свои загадочные проблемы, а может, попросту травили анекдоты, кто их разберет. В общем, ничего необычного — растелешенность, суета, гомон и полнейшее пренебрежение светскими условностями. И нельзя сказать, чтобы запахи были такими уж ужасными. Обычный плацкартный вагон. Для Мазура, разумеется.

Раздалось негромкое мяуканье. Мазур недоумевающе оглянулся.

На столике стояла корзинка-клетка из железных прутиков, с ручками, и в ней маялся здоровенный рыжий котище. Простоволосая бабуля, единственная из четырех соседей Мазура по отсеку не спавшая, перехватив его взгляд, оживилась. Сейчас пойдет в атаку, определил он.

Точно. Старушка шустро пересела на самый конец полки, поближе к ним и, с обрадованным видом истосковавшейся по собеседникам общительной души, открыла огонь:

— Что-то я вас не видела… На станции сели? Разве тут станция где-то?

— Из общего вагона перешли, — сказал Мазур, разворачиваясь к ней и покоряясь неизбежному. — Надо же, чуть руку не сломал, когда затормозили, в стенку так и врезался…

— Ох, а у меня Васька со столика кувыркнулся! — она кивнула на кота. — Сама чуть по стеночке не размазалась… А это жена ваша?

И началось… Повздыхав для порядка над глухонемой красавицей (и похвалив Мазура за то, что не побоялся взять в жены увечную, на что он скромно опустил глаза), бабулька с ходу стала выкладывать всю свою подноготную. Мазур моментально узнал, что годочков ей семьдесят один, едет к сыну в Иркутск, а сын мужик хороший, хоть и закладывает да потихоньку от жены бегает налево, а ведь и не мальчик уже, ровесник Мазура (весь в батю, шалопута, тоже ухарь был, ох, я с им наплакалась, пока не сообразила поленом колошматить)… И так далее, и тому подобное. Поскольку от Мазура в ответ ждали такой же широты души, он старался оправдать ожидания — военный, в отпуске, везет жену к брату (нет, брат-то нормальный, слышит-говорит, это уж жене одной так не повезло из всей родовы…)…

Потом Пелагея Филипповна, добрая душа, выговорившись немного и приустав, взялась жалеть Джен еще активнее — и старательно потчевать домашним салом, которое американка, ручаться можно, видела впервые в жизни. С немой мольбой покосилась на Мазура. Тот опустил веки: что это за русский человек, если в жизни не видел сала?!

Джен покорно принялась жевать. Судя по ее лицу, ожидала худшего. Часа через полтора пьяная компания, к счастью, сошла, стало потише. Бабуля прилегла вздремнуть. За окнами уже смеркалось, и никто их пока что не потревожил, все шло отлично…

Увы, на очередной станции вошли трое хмырей, Мазуру с первого взгляда не понравившихся — этакая приблатненная шелупонь, шагавшая по проходу с видом полновластных хозяев жизни, развязная напоказ. Задержались возле Джен, нагло обозрели — и приземлились на опустевшие места пьянчуг, по соседству с отсеком Мазура. Однако, против его ожиданий, спиртное доставать не спешили — сидели, лениво перекидываясь негромкими фразами с примесью определенно блатного жаргона. У одного Мазур заметил татуировку на пальцах, компания ему не нравилась все сильнее — от нее так и веяло грядущим беспокойством, раза два, не особенно и понижая голос, проехались насчет женских статей Джен. При необходимости, конечно, ему ничего не стоило сделать из троицы салат по-флотски, но любой скандал означал неизбежное появление милиции, протокол и прочие удовольствия…

— А интересно, зачем старому чмырю такая кошечка? — совсем уж громко поинтересовался самый высокий. — Володя, ну что он с ней делать будет? Своим вялым?

Мазур внимательно, многообещающе посмотрел на него. Тот ответил нахальной ухмылкой: ну, что ты мне сделаешь? Плюнув мысленно, Мазур отвернулся.

Они совершенно трезвые, все трое. И багажа нет. Никакого. Старый, избитый прием: скандал, драка, появляются стражи порядка, всем действующим лицам предлагается пройти куда следует — применительно к обстановке это означает, что придется где-то сойти… А там и группа захвата, как из-под земли.

Мазур не мог определить, подсадка это или обыкновенное хамье, и злился на себя, все сильнее поддаваясь беспокойству. В его положении приходилось быть святее папы римского, потому что поезд ничем не отличается сейчас для них от надежного капкана… Если это подсадка, придется давить на психику автоматом… а что потом? Стоп-кран, в тайгу… Скверно.

Потрогал ногой сумку, задвигая ее поглубже. Все четверо соседей спали, даже кот задремал. Эх, бодрствуй бабуся Пелагея Филипповна, соколом бы налетела на ворога, отчитала по-простому, по-русски, чтобы не вязались к увечной при живом-то муже… Провинциальный народ не настолько еще освинел, чтобы применять рукоприкладство к старухам, тут вам не город…

Джен коснулась его локтя, показала пальцем себе в грудь, в направлении туалета. Он кивнул, похлопал по руке — тоже нервничала, видела по поведению этой троицы, что что-то тут нечисто, вовсе не обязательно знать язык…

Она удалилась. И почти сразу же высокий с дружком встали, довольно громко высокий сообщил оставшемуся дружку:

— Володь, ты пока сиди, а мы крошке поможем джинсики расстегнуть, может, и найдем там чего интересного…

И, ускоряя шаг, двинулись вслед за девушкой. Оставшийся третий, тот, с наколками, в ярко-синей куртке, уставился на Мазура с вызовом — но Мазур, не обращая на него внимания, кинулся следом.

В тамбуре, у двери туалета — Джен уже успела войти — он нос к носу столкнулся с обоими. Успел еще сказать:

И говорить стало некогда. Реакция спасла. Увидев молниеносно дернувшуюся к нему руку — ребро ладони определенно шло на вырубающий прием — Мазур неуловимо для глаза посторонился, перехватил запястье, встретил пальцы торцом ладони… Высокий поневоле взвыл, столкнувшись с неизвестным ему захватом из спецкурса «бой на ограниченном пространстве». P-раз! Два! Коленом!

Послав согнувшегося пополам противника головой вперед так, чтобы макушка качественно и чувствительно пришла в соприкосновение с дверью, Мазур отметил краем глаза шевеление в проходе, быстро удалявшееся синее пятно. Сообразил вдруг и, отбросив коленом бесчувственного парня, кинулся в вагон.

В противоположном конце уже захлопнулась дверь, ведущая в межвагонное пространство. Сумки под столиком не было. Мазур наддал. Ну конечно же, конечно — он, должно быть, чересчур уж внимателен был к своей сумке, и они решили, там есть чем поживиться, выманили с помощью нехитрого финта… Не прыгнет же с поезда на ходу, сука такая?

Мазур мчался, распахивая двери, отталкивая попадавшихся на пути людей — но не теряя головы, ожидая возможного нападения на случай, если все еще сложнее. Мелькали испуганные лица, кто-то охнул, отлетая к стене…

С шумом распахнулась очередная дверь. Ага! Володя в синей куртке сидел на корточках над расстегнутой сумкой, ничуть не опасаясь вторжения ее хозяина, по расслабленной позе видно — должно быть, полагал, что дружки надежно вырубят лоха, вполне возможно, этот номер был отработан давно…

Но тут еще и кое-что другое… Глаза у вора, честное слово, были прямо-таки квадратными. Медленно подняв на Мазура бледное лицо, он, как сидел на корточках, так и отступил-отпрыгнул к стене, заслонился руками:

— Шеф, ты спокойно, все п-путем…

Мазур видел со своего места, что в расстегнутой сумке, среди разворошенной непромокаемой ткани матово поблескивает черный ствол автомата, зеленеют кругленькие гранаты… Шагнул вперед, еще плохо представляя, что в столь дурацкой ситуации делать.

— Шеф, договоримся… Бля буду, не знал…

Поезд ощутимо замедлял ход. Мазур все еще подыскивал слова, с помощью которых мог бы удержать незадачливого вора в его заблуждении — шакаленок решил, что столкнулся с волком, — но тут Володя взвился, словно подброшенный пружиной. Сверкнуло узкое лезвие. Мазур без труда отклонился, промедлил с ударом — распахнутая сумка волновала его больше, чем желание немедленно располовинить челюсть грабителю — и тот, кошкой метнувшись к двери, ускользнул в тамбур одновременно со стуком распахнувшейся противоположной двери.

— Эт-то что такое? — рявкнул молодой, но весьма начальственный голос.

Хорошо, что Мазур вовремя подавил рефлекс и удержал руку. Перед ним стоял давешний сержант, придав себе самый грозный облик, поигрывая вынутой из петли дубинкой с перекладиной.

— Что такое, гражданин? — повторил он сурово. — Носитесь по поезду, как дети малые, людей пихаете, пассажиры жалуются… А не дыхнуть ли нам?

— Он у меня сумку украл, — нетерпеливо сказал Мазур. — Догнал, успел… у него нож.

— У вас, гражданин, у вас…

Мазур стоял между ним и сумкой, но прекрасно понимал, что не сможет заслонить ее от взгляда случайного. Если что — придется вырубать этого симпатичного парнишку… или все же рискнуть и показать удостоверение, ведь смастерили же ради чего-то?

— Говорю вам, у него нож! — повысил голос Мазур. — Там еще двое…

Он показал пальцем, и сержант, движимый чисто профессиональным рефлексом, поневоле уставился в квадратное мутное окошко. Мазур плавно переместился влево, моментально опустился на колени и звучно застегнул «молнию». Сержант обернулся:

И тут же оба полетели на стену — заскрипело, лязгнуло, поезд замер, как вкопанный. Слева виднелся бетонный забор с огромными красными буквами НЕ КУРИТЬ. Станция, подумал Мазур. Видимо, к ней и подгадывали…

— Впер-ред… — сержант с похвальной быстротой извлек пистолет и кинулся в том направлении, повелительным кивком велев Мазуру не отставать.

Поздно, улетела птичка… У распахнутой наружной двери стояла незнакомая проводница, матерясь во весь голос. Завидев сержанта, заорала:

— Костя, ну где ты ходишь? Трое спрыгнули, звезданул мне по шее так, что руки не гнутся…

— Говорил я вам, — сказал Мазур. — Видимо, хотел выгрести что поценнее и сойти на станции…

— Ясно, — сказал сержант тоном человека, которому ничего еще не ясно. — Вы в каком вагоне, гражданин? Пройдемте-ка…

— Костя! — воззвала проводница.

— Ну, а что я сделаю? — вполне логично вопросил в ответ сержант. — Лови их теперь по закоулкам… Скажи Степану, пусть свяжется со станцией, хоть и толку-то нуль…

Тут, в довершение всего, появилась проводница из Мазурова вагона, затараторила:

— Ох, вот вы где… А там супруга ваша мечется, спросить же ничего не может, я и не знаю, как ей на пальцах полагается растолковать… Я ж знаю, на пальцах они понимают, да не умею…

Сержант снял фуражку, старательно отер лоб:

— Кому на пальцах? Чего на пальцах? Ленка, что у нас сегодня за балаган?

В результате к своему месту Мазур возвращался во главе целой процессии: дебелая Ленка растолковывала сержанту насчет немой жены «этого вот гражданина», вторая проводница увязалась следом и вяло жаловалась на оглоушившего ее мазурика. Сержант молчал и тихо сатанел.

Джен вскочила им навстречу, тщетно пытаясь хоть что-то понять. Больше всего Мазур боялся, что она сгоряча начнет разбрасывать приемчиками всю эту ораву, а потому еще издали сделал самую веселую физиономию, изображая руками нечто непонятное ему самому. От толчка проснулась бабушка Пелагея Филипповна. Решив почему-то, что ее нового попутчика обижают, как и предвидел Мазур, соколом налетела на ворога, хоть и не на того, на кого следовало бы, взахлеб рассказывая, какие симпатичные и милые люди этот вот военный и его жена, которая увечная, бедняжка…

Похоже, больше всего на свете сержанту хотелось пальнуть в потолок. Он успокоился гигантским усилием воли, присел подальше от Филипповны и воззвал:

— Так, все молчат! Ну помолчите вы, граждане, не в Думе! Это у нас, значит, потерпевший… Документики попрошу.

Мазур сунул ему паспорт, жестами велел Джен сделать то же самое. Сержант привычно стал листать… «Мать твою, — подумал Мазур, — там нет никаких отметок о браке, а они все орут про жену…» И точно, сержант поднял голову, заложив пальцем соответствующую страничку:

Мазур, чтобы побыстрее со всем этим покончить, сунул ему красное удостоверение.

— Та-ак… — сказал сержант. Раскрыл. — Ого… — прочитал до конца. — Эге… — еще раз перечитал и вернул Мазуру. — Н-ну, понятно… У вас они, значит, ничего не взяли, товарищ полковник?

Окружающие воззрились на Мазура так, словно полковников не видели никогда в жизни. Ну, понятно: в форме и генерал не вызывает особого интереса, а когда твой штатский попутчик вдруг оказывается в неплохих чинах…

— Ничего, — сказал Мазур.

Сержант сделал движение, словно хотел сам заглянуть в сумку, — но опомнился, почесал в затылке:

— Вот именно, — сказал Мазур с многозначительным видом, постучав указательным пальцем по удостоверению. — Все там, и вообще… — с намеком покосился на окружающих. — Все в порядке, сержант, обошлось.

— А может, нужно по рации? Может, тут что-нибудь этакое… — он сделал несколько загадочных жестов, явно пытаясь выяснить, не потребно ли загадочному полковнику вмешательство спецслужб. — Если уж такое дело…

Поезд, дернувшись взад-вперед, медленно пополз к станции.

— Да нет, — сказал Мазур. — Обыкновенное ворье, положили глаз на хорошую сумку… Что от меня требуется?

— Да что тут требуется… — развел руками сержант. — Я сейчас протокол составлю, а вы в… докуда едете? В Иркутске заявите в линейный отдел. Я ж не Шерлок Холмс, моя задача — следить за порядком. Если уж успели спрыгнуть, где их теперь ловить? Таких нынче по поездам немеряно… — Он вытащил из планшетки лист белой бумаги и, вновь оказавшись в привычных обстоятельствах, исполнился уверенности: — Так. Лен, иди-ка в свой вагон, ты все равно и не видела ничего…

— Да, а кому по шее двинули?

— С твоей шеей потом закончим, сначала с гражданина показания сниму, — он спохватился: — Я кому сказал — идти к Степану?

— Так станция уже…

— Ну вот и иди на вокзал! Сообщишь дежурному, пусть даст приметы по линии. И иди, и иди…

Протокол он составил довольно быстро. Мазур расписался крупной неразборчивой закорючкой, не читая. Джен тоже пришлось расписаться — сообразила поставить такую же закорючку. Сержант еще раз наказал непременно подать заявление в Иркутске и удалился.

Мазур прижался затылком к вагонной переборке, прикрыл глаза. На ощупь нашел ладонь Джен, стиснул. В висках жарко колотилась кровь. Он глубоко вдохнул несколько раз, приводя дыхание в норму, подумав, что такая поездочка принесет седых волос больше, чем все предшествующие задания…

Поезд вновь остановился — на сей раз неспешно, плавно. За окнами стояли люди с чемоданами.

— Ох, я бы этому ворью руки рубила… — призналась бабушка.

— Золотые слова, Пелагея Филипповна… — сказал Мазур с закрытыми глазами.

Глава двадцать четвертая
Сорок восемь утюгов на подоконнике

Ночь прошла спокойно. Мазур, игнорируя укоризненные взгляды старушки с котом, устроил Джен на верхней полке, а сам лег на нижнюю, поставив сумки в тесный ящик, образованный сложенным столиком. Предварительно помог ей управиться с наволочкой — моментально пришел на помощь, едва она беспомощно уставилась на пакет с бельем, и никто ничего не заметил. Простыни, конечно, оказались сыроватыми, как и надлежит. Несмотря на не отпускавшее ни на секунду напряжение, Мазур искренне позабавился в душе, глядя, как Джен с неописуемым выражением в глазах комкает влажную простыню, привыкая к мысли, что придется на это лечь. В конце концов она, сняв лишь кроссовки, улеглась поверх одеяла — но это никого не могло, пожалуй, удивить или привлечь внимание, мало ли какие у людей привычки…

Когда погасили свет, вагон быстро угомонился. Шумных компаний, рассевшихся за бутылкой, к счастью, не оказалось — зато из соседнего вагона, что был ближе к хвосту, доносились пьяные голоса, один раз в межвагонном тамбуре определенно произошла короткая свара с дракой. Слышно было, как растаскивают дуэлянтов, как матерится проводница, грозя ссадить всех к чертовой матери еще до Ордынского, и лениво отлаиваются нарушители порядка.

Неизвестно, спала ли Джен — по крайней мере, ворочалась она редко. Мазур положил пистолет под подушку и временами погружался в чуткий полусон, подобный собачьему, моментально приоткрывая глаза, стоило раздаться шагам или скрипу двери. В конце вагона расхныкался ребенок, но потом притих. Отсека через три шепталась давешняя парочка, судя по сопровождавшему паузы шуршанию, кавалер то и дело пробовал распускать руки, но получал отпор под сдавленно-кокетливое хихиканье.

Иногда Мазур, взглянув на столик у окна, видел, как сверкают фосфорически-зеленым глаза смирнехонько сидевшего в своей переносной тюрьме кота. И вновь опускал веки, чтобы минут через десять вынырнуть из легкой дремы. Пару раз даже снились сны — нечто неуловимое, забывавшееся моментально, но, несомненно, кошмарное или близкое к тому.

Поезд дважды останавливался на крохотных станциях, но лишь во второй раз к ним в вагон подсела замотанная жизнью женщина лет сорока с маленькой дочкой, на подсадку ничуть не походившая.

…Утром Джен отправилась в туалет, как на Голгофу. Как ни удивительно, проводница взялась кипятить титан уже в девять, и они, заполучив кипяток, сварганили вполне приличный кофе. Угостили котовладелицу Пелагею Филипповну, в благодарность рассказавшую длиннющую историю о том, как ее зять с евоным братом отправились на рыбалку, но спьяну утопили мотор, однако ничуть этим не огорчились, поскольку рыбалка была исключительно предлогом, водки было запасено море разливанное — и безжалостный рыбинспектор Щербак, решивший было, что накрыл с поличным злостных браконьеров, был потерпевшими кораблекрушение споен в момент столь надежно, что сам на обратном пути утопил казенную рацию.

Когда бабуля сошла километров за полсотни до Ордынского, Мазур на миг ощутил себя осиротевшим — не столько из лирических чувств, сколько оттого, что Филипповна служила идеальным прикрытием, любой, кто сел в вагон позже, посчитал бы, что она едет с Мазуром, и они, несомненно, родственники — ворковали, словно два голубка, поминутно именуя друг друга Степанычем и Филипповной, гоняя кофеек…

Хрипел динамик, гоняя осточертевшую еще вчера культурную программу — юбочка из плюша, а он такой, мой новый парень, просто чумовой, не лей мне чай на спину…

Висевшее на стене у титана расписание он запомнил хорошо. Одна беда — провести с Джен военный совет было решительно невозможно. Приближалось Ордынское, и Мазур немного беспокоился — по профессиональной привычке холил и лелеял пессимизм. Юный сержант мог и доложить о случившемся по радио, на всякий случай упомянуть о загадочном полковнике с грозным удостоверением. Наконец, вся эта сцена все же могла оказаться хорошо срежиссированной и искусно поставленной попыткой ознакомиться с багажом похожего по всем приметам на разыскиваемого пассажира. Если так, группа захвата уже в поезде — или дожидается в Ордынском. Сам он без особого труда прыгнул бы с поезда на полном ходу — но Джен за собой не потащишь, шею сломает, как пить дать… Вряд ли они сунут агентуру на все без исключения поезда — чересчур много их проходит в обеих направлениях, тут никаких кадров не напасешься…

В конце концов Мазур решился. За неполные сутки успел присмотреться к попутчикам, среди них вроде бы не замечалось криминальных личностей, способных повторить вчерашний финт. До Ордынского, даже если поезд запаздывал, оставалось каких-то полчаса, нужно позарез поговорить…

Хорошо еще, что никто не заставляет непременно убирать постель на светлое время дня. Мазур кивнул Джен и первым вышел в пустой тамбур, достал сигареты, стоя так, чтобы ни на миг не упускать из виду свою постель. С превеликим наслаждением сделал длинную затяжку. Тихо сказал:

— Ну, глухонемая, можешь пока говорить…

— Ничего, если я закурю? Та девушка курила…

— Держи, — Мазур щелкнул зажигалкой. — Примерно через полчаса будет Ордынское.

— Нет, — сказал он решительно. — Опасно. Уж вокзалы-то они возьмут под наблюдение в первую очередь…

— Есть идея, — сказал он быстро. — Рвану стоп-кран, когда будем еще в городе, спрыгнем и махнем деловым шагом. Ей-богу, сойдет с рук. С замком я справлюсь, не сейф… Теперь вот что… Я не специалист по выявлению слежки, меня такому и не учили. Так что твоя задача — во все глаза смотреть на перрон, когда будем стоять в Ордынском. Можешь засечь тихарей в штатском?

— Запросто, — сказала она лихо. — Уж чему-чему, а этому нас учили.

— Только особенно не пялься. Прикрывайся ладонью, что ли, напусти на себя поэтический вид, задумчивый…

— Не учи. Справлюсь. По-моему, сыщики везде одинаковы. Конечно, за то, что с маху выявлю всех поголовно и отличу каждого зеваку от наблюдателя, не ручаюсь, но если вокзал обставлен, засеку.

— Ну-ну… Явка твоя где?

Она поколебалась, но все же ответила:

— На улице Ленина…

— Задача упрощается, — сказал Мазур. — Улица Ленина — это, как правило, или самый центр, или близко к нему. Был у нас такой народный обычай, я имею в виду правила наименования улиц…

— Но я тебя прошу — не стоит идти со мной в квартиру. Я тебе верю — однако мне могут и не поверить…

— Решат, что я тебя перевербовал, а?

— Сам понимаешь, наши игры…

— Понимаю, — сказал Мазур серьезно. — Ну, пошли? Ты, смотри, не заговори в вагоне на радостях…

— Мм-м, — старательно промычала она, гася сигарету в консервной баночке, прикрепленной к окну.

…В Ордынское прибыли с мизерным по российским меркам опозданием — всего-то на двенадцать минут. К поезду обрадованно хлынул невеликий табунок пассажиров. Мазур сидел вполоборота к окну, кося глазом. Здание вокзала еще дореволюционной постройки, темно-розовое с белыми обводами, а рядом современная пристройка, уродливый куб из серого бетона и мутноватого стекла. Неизбежные коммерческие киоски, задумчиво гуляет милиционер в форме, поодаль устроились цыгане, сложив чемоданы и мешки в громадную кучу, вон та кучка стриженых, одетых чуть ли не в рванье, — явно призывники, нынче осенний призыв. Не тот рекрут пошел, ох, не тот, — машинально погоревал Мазур. Квел, пьян в сиську, а до чего уныл…

Джен сидела, вовсе отвернувшись от окна, смотрелась в круглое зеркальце, прилежно наводя макияж. Неплохо, отметил Мазур. Вновь попытался вычислить в перронной суете тихарей, но ничего не получилось, не хватало навыка. Вон тот показался подозрительным, очень уж бдительно таращится на перрон, башкой так и вертит… нет, к нему с радостным видом подлетел второй, показал сетку со множеством пивных бутылок, и оба браво двинулись куда-то за угол, между старым вокзалом и новым. Милиционер проводил их профессионально долгим взглядом, развернулся, зашагал в другую сторону.

Прошли двое в кожаных куртках — то ли высматривая свободное место, то ли совсем другое высматривая… Мазур украдкой проводил их взглядом: нашли место, сели, возятся с сумкой… Вид совершенно беспечный — игра?

Вновь стукнула дверь. Послышался веселый, звонкий голос:

— Ронни, я понимаю, что по-русски ты не знаешь ни слова, но цифры, позволь тебе заметить, у русских точно такие же, как у нас. И «пять» означает пятый вагон, а не восьмой…

— Промахнулся, извини. Зато посмотри, какое зрелище — сущая Италия, обшарпанная окраина, где белье сохнет на веревках поперек улочки, а мужчины гуляют в плавках…

Говорили по-английски, с характерным южным выговором — врастяжку, чуть гнусаво, Мазур и сам так мог при нужде. Он спокойно, даже скучающе, повернул голову. По проходу не спеша прошли трое импортных людей — молодые парни в хороших джинсах и ярких куртках, с небольшими рюкзаками, какими-то пластиковыми футлярами. В полной уверенности, что ни одна живая душа их не понимает, они весело и раскованно комментировали все, что видели на пути — без брезгливости, но с нескрываемой насмешкой. На перроне захрипел динамик, поезд дернулся и медленно пополз мимо бетонного куба и длиннющих зеленых заборов. Мазур перехватил взгляд Джен, смотревшей вслед соотечественникам с грустью-тоской, они уже скрылись в соседнем вагоне, а девушка сидела в той же позе, опустив зеркальце. Горек хлеб шпиона, чуточку насмешливо подумал Мазур, сам однажды угодившим в схожую ситуацию — когда они с Морским Змеем сидели в баре Ниджилы, упакованные под чудаковатых британских туристов, и болтали, само собой разумеется, на соответствующем языке, а занявшие соседний столик соотечественники, инженеры, помогавшие местным поднимать с нуля химическую промышленность (завод, который они построили, потом все равно пришел в запустение), вовсю обсуждали меж собой идиотские шляпчонки, идиотские значки и дурацкие курточки двух импортных гусей. Так что никакой тоски они тогда не испытывали — вместо прилива ностальгии а-ля Штирлиц хотелось примитивно заехать землячкам по морде….

Он поднялся, подхватил сумку и кивнул Джен. Та быстро поднялась, они вышли в тамбур, где уже дымил скверной сигареткой длинновязый акселерат. Пришлось подождать, пока докурит и смоется. Поезд все еще полз довольно медленно, пересек улицу с оживленным автомобильным движением, стал подтормаживать, потом опять двинулся с невеликой скоростью. Поставив сумку на пол, Мазур повозился с замком. Нажал ручку, чуть приоткрыл дверь. Скорость была смешная — для него. Не стоило рисковать и заставлять девчонку прыгать на ходу. Даже если чуть подвернет ногу, хлопот прибавится несчитанно…

— Эй, вы это куда? — раздался за спиной склочный голос.

Обернувшись, Мазур узрел субъекта лет пятидесяти, в синем тренировочном костюме, с физиономией профессионального и последовательного правдолюбца. Из тех, похоже, что в старые времена обожали строчить письма в газеты, именуя свое личное мнение не иначе как «советский народ требует». Кажется, Мазур его уже видел пару раз — из соседнего вагона, точно.

Он мгновенно придал лицу некоторую пьяную расслабленность и сообщил, хмыкая:

— Куда-куда… Вокзал проехали, а дом мой во-он, за тем кирпичным… Сходить пора.

— Ты мне это брось, — категорическим тоном заявил субъект. — Порядок должен быть. Подожди разъезда, там и сходи, как все люди. Нажрался с утра, еще под колеса вместе с бабой…

Некогда было разводить плюрализм. Удар ногой швырнул любителя порядка к противоположной двери. Мазур, возвращаясь в прежнюю позицию, правой рукой что есть силы рванул красную дужку стоп-крана.

Система сработала безукоризненно, как в былые времена: вмиг отчаянно заскрежетали тормоза, Мазура с Джен швырнуло к стене. Он самортизировал удар рукой, распахнул дверь, спрыгнул, бросив предварительно сумку. Подхватил на лету Джен — и, вновь взлетев на ступеньку, хозяйственно захлопнул дверь.

Оба бегом припустили в переулок, застроенный с одной стороны деревянными двухэтажными домами, с другой — длинным рядком кирпичных гаражей. Никого в переулке не было, и никто за ними, естественно, не погнался — не будет ни погони, ни особого разбирательства, поматерятся, и поезд пойдет дальше, чтобы не выбиваться из графика и не блокировать путь, правдоискатель обязательно настучит — ну и хрен с ним, вряд ли успел запомнить точные приметы…

— Оп-па… — выдохнул Мазур. — Шагом, шагом…

Она послушно остановилась, пошла шагом. Мазур показал взглядом вправо — там возле зеленого двухэтажного домика стояли две бело-синие милицейские машины, подъехал мотоциклист в белом шлеме и белоснежных ремнях.

— Полиция? — тихо спросила Джен.

— ГАИ, — сказал Мазур. — Дорожная полиция. Нам они совершенно не опасны, ибо мы пешеходы… но все равно, не беги, а то еще подумают черт те что… А лучше всего — посидеть и покурить. Вон лавочка.

Они уселись на лавочку метрах в двухстах от штаб-квартиры ГАИ. Мазур, доставая сигареты, спросил:

— Я же говорю, сыщики везде одинаковы, — сказала Джен. — Вокзал был под наблюдением. Как минимум — четыре человека, у выхода и на перроне. Довольно профессионально построили «конверт». Наблюдали за поездом, никаких сомнений. У одного даже кобуру заметила — видно было ремешок между воротником и полой пиджака…

— Вообще-то это не обязательно по нашу душу, — сказал Мазур. — Мало ли что… Но будем считать, что ищут нас, — чтобы не расслабляться. Послушай, а тебе не приходило в голову, что твой здешний связник мог вульгарно провалиться? Не успев вывесить сорок восемь утюгов на подоконнике.

— Какие еще утюги?

— На подоконнике висели сорок восемь утюгов, и разведчик сразу понял, что это сигнал провала… — сказал Мазур. — И возьмут тебя там, как котенка. Или кутенка.

— Он не мог провалиться, — сказала Джен. — Он здесь, можно сказать, официально. С ведома ваших соответствующих организаций.

— Бог ты мой, — сказал Мазур. — Ну, это еще хуже… С ведома тех самых организаций, которые нас гоняют, как волков поганых? Ты вообще соображаешь…

— Не кричи, пожалуйста. Ты же сам говорил, что вся организация не может быть в курсе. Что охоту за нами ведет какое-то высокопоставленное лицо или группа лиц, используя свой аппарат в качестве пешек…

— Давай не будем? — сказала Джен упрямо. — У меня недвусмысленный приказ, и я его должна выполнять. Ты все равно будешь на улице, в отдалении, и сможешь смыться. На все четыре стороны. Что ты, в конце концов, вообразил?

— Что ваши фильмы, где сыщика то и дело подставляют его продажные шефы, все же худо-бедно отражают жизнь, — сказал Мазур. — Только и всего… Ладно, я и не стремлюсь тебя переубедить. Но смотри там в оба…

— Слушай, давай сначала поищем аптеку?

Она сделала гримаску, без всякого смущения сказала:

— Понимаешь, начинаются женские дела. Нужны тампоны. — И чуть удрученно призналась: — У меня первый день всегда тяжело проходит, особенно когда работы выше крыши и переутомишься. Валяюсь, как разломанная кукла…

«Только этого мне не хватало», — подумал Мазур. А вдруг в ее импортном организме что-нибудь разладится после всего пережитого? Импортный организм нежный, к России не приспособлен, как не годятся для наших проселочных дорог «мерседесы» и «тойоты»…

— Может, оставить тебя на явке и все дела? — спросил он озабоченно. — Самое неподходящее время, чтобы валяться разломанной куклой…

— Если получу такие инструкции, останусь, — сказала она.

…Город был не такой уж и маленький, тысяч сто населения, а потому мог похвастать всеми атрибутами цивилизации — в том числе и такси. Побродив немного, присмотревшись к коловращению жизни, купив по дороге пачку пресловутых «Тампаксов» и темные очки, Мазур принялся отлавливать машину. Остановился седоватый толстяк на синей «шестерке», подрабатывавший, надо полагать, в дополнение к пенсии.

Джен, во исполнение строжайших инструкций, прилежно молчала, не без любопытства поглядывая вокруг. Хорошо, что она не поняла ни словечка из того, что Мазур сказал пенсионеру, — иначе непременно возникли бы сложности…

Шоферюга, как частенько случается, попался общительный — но заготовленную Мазуром легенду, не особенно и сложную, заглотал без малейшего сопротивления. Ну, были в гостях. Ну, хотят забросить вещички и съездить попрощаться еще с одним знакомым. Что до молчания «жены», смирнехонько сидевшей на заднем сиденье… Мазур, устроившийся рядом с водителем, изобразил глазами и мимикой недвусмысленный намек на некую ссору. Пенсионер понимающе похмыкал и больше этой темы не поднимал.

Джен узнала вокзал в самый последний момент. Мазур видел в зеркальце, как она непроизвольно встрепенулась, но промолчала, только положила руку на карман куртки, пытаясь нащупать револьвер. Сделав ей успокаивающий жест, Мазур надел темные очки, подхватил сумки и выпрыгнул из машины. Шагая к камере хранения, он на миг ощутил себя огромной подвижной мишенью в чистом поле — но не собирался менять решения. Слишком много населенных пунктов «соседям» пришлось взять под наблюдение, слишком много непосвященных оперативников втянуто в игру — а ведь есть еще и повседневная рутина, так что новое поручение останется очередной прихотью высокого и далекого начальства, которое обычно выполняют спустя рукава. Вряд ли они постоянно патрулируют сам вокзал — гораздо рациональнее пасти лишь перрон, следя за прибывающими и отъезжающими. Да и инструкции у них неминуемо туманны — то ли два человека, то ли полдюжины, то ли появятся здесь, то ли нет…

Все отняло минут пять. Он вприпрыжку вернулся к машине, плюхнулся на сиденье и сказал:

— А теперь на Ленина, батя, там мы тебя и отпустим…

Отпустили, конечно, домов за десять от нужного. Не спеша пошли по широкой улице.

— Ты с ума сошел? — тихо спросила Джен.

— Ничего подобного, — сказал Мазур. — Это называется— под свечой темнее всего. Не сталкивалась с подобной аксиомой?

— Вообще-то смысл есть, — признала она. — Но как подумаю, что все кассеты лежат в примитивнейшей камере хранения…

— То-то и оно. От нас ждут нечеловеческих хитростей, а мы им — примитив. Хорошо срабатывает.

— Напряги память и подумай хорошенько, — сказал Мазур. — Ты когда-нибудь слышала про пожар на железнодорожном вокзале?

Она добросовестно задумалась. Мазур остановил ее, отошел к бело-синему киоску и купил обоим мороженое. Вернувшись, сунул ей красивый пакет и поинтересовался:

— Ну как, вспомнила?

— Ты знаешь, как не бьюсь, припомнить не могу… — сказала она с удивленной улыбкой.

— То-то, — осклабился Мазур. — Горят дома, бензохранилища, леса и отели. А железнодорожный вокзал — нечто незыблемое и с пожаром никак не ассоциируется. Если и загорится, раз в сто лет. И потом, есть еще один нюанс… Мы сейчас совершенно слились с толпой — никуда не спешим, никакой поклажи не имеем. Если нас каким-то чудом и засекут, брать тут же ни в коем случае не будут. Станут следить, справедливо рассудив, что сокровища мы куда-то запрятали. Ты не видела слежки, когда отъезжали от вокзала?

— Не было никакой слежки. И за тобой, когда ты возвращался, никто не шел.

— Вот видишь, — сказал Мазур. — Честно говоря, у меня было желание отправить кассеты обыкновенной посылкой. На шантарский адрес кого-нибудь из знакомых. В советские времена я бы рискнул — но сейчас почта работает похуже, чем у вас лет сто назад на Дальнем Западе. Впрочем, в советское время мы бы с тобой в жизни не встретились и такую операцию не крутили бы… Постой здесь, долижи мороженое. Если пристанут знакомиться, гордо отворачивайся.

Он взбежал по ступенькам к двери в торце панельной пятиэтажки, над которой висела вывеска «12-е почтовое отделение». Минут через пять появился на улице. Джен с презрительным видом смотрела на поток машин, а возле нее вертелся сын кавказских гор в своей национальной одежде — замша, золото на пальцах и во рту, сизая трехдневная щетина — и уныло, без особой надежды, тянул:

— Дэвушка, правда нэ хочешь в рэсторан, да?

Мазур дружелюбно похлопал его по плечу:

— Дарагой, это не ты на лестнице стодолларовую бумажку потерял?

— Какой лестница, да? — встрепенулся сын гор.

— А вон, где почта, — сказал Мазур. — На лестнице лежит, и президент на ней такой солидный… Вроде тебя такой.

— Канэчно, да, — сказал Мазур, взял Джен под руку и направился прочь. Оглянувшись, увидел, что бог весть какими ветрами занесенный сюда горец все же философски озирает лестницу — вдруг да и в самом деле залежался зеленый президент?

— Ну что? — спросила Джен.

— Как в старом анекдоте, — ответил Мазур. — Есть одна плохая новость и одна хорошая. Телеграмму я отправил. Отметился, теперь генерал будет знать, где мы. Эта новость, понятно, хорошая…

— Не такая уж плохая, но все-таки… Междугородный телефон у них только в одном месте — на центральном телеграфе. Раньше была еще парочка отделений, но в последние годы, как водится, навели экономию. Идя навстречу пожеланиям населения.

— Тебе этого не понять… Это только мы понимаем. В общем, все почтовые отделения они вряд ли возьмут под контроль — это им не прежние времена, да и невозможно просмотреть абсолютно все телеграммы, идущие в Шантарск, моя к тому же вовсе не зашифрована, просто условный сигнал… А вот поставить на телеграфе постоянный пост — вполне реально. Но идти туда придется — иначе как получить дальнейшие инструкции? Та же ситуация, что и у тебя… Не следовало бы, но приказ недвусмысленный. Ага, вот и твой семьдесят девятый… Пару кругов вокруг сделаем для надежности?

— Может, и номер квартиры наконец выдашь?

— Чтобы осмотреть все подходы. Вдруг тебе в окно прыгать придется?

— Третья, — неохотно сказала она.

— Так, — присмотрелся Мазур. — Первый этаж, значит. Постой, а я рекогносцировочку проведу…

Он не спеша подошел к подъезду, где сидели на лавочке три бабки, и возле них крутилась беспородная желто-рыжая собачонка. Присел на корточки. Собачонка — еще щенок, сразу видно, — тут же радостно кинулась к нему поласкаться. Почесав ее за ухом, Мазур спросил:

— Бабушки, а однокомнатные квартиры в подъезде есть?

Они воззрились на незваного собеседника довольно подозрительно. Мазур, изобразив самую простецкую улыбку, поторопился сообщить:

— Если бы я был вор — замками бы интересовался… Мне б однокомнатную снять.

— С женой разводитесь? — поинтересовалась одна.

— Нет, — сказал Мазур. — Офис хочу открыть. То бишь— контору.

— Во-о! — закивала самая старая с недоброжелательным видом. — И до нас добрались. Офис ему понадобился. А потом девки пойдут, пьянки, за тобой следом и рикитеры явятся… Размечтался! Вон, в семьдесят седьмом пустили одного такого, теперь по лестнице пройти жутко…

— Да я-то рэкетирам не нужен, — сказал Мазур. — Доходы больно уж маленькие. Я аптеку открыть хочу.

И угодил в точку — бабульки моментально оживились, преисполнившись самых добрых чувств.

— Аптеку? — переспросила самая худая. — Слышали, подруги? Вот это дело, а то пока дойдешь до Камышинской, сто раз помрешь… А не врешь? Тот армян из семьдесят седьмого тоже сначала наобещал…

— С места не сойти, — сказал Мазур. — Место бойкое, улица центральная — в самый раз для аптеки. Повесить вывеску побольше и покрасивее, чтобы издалека видели…

Отношение к нему переменилось кардинальнейшим образом.

— Однокомнатную? — сказала самая старая уже заинтересованно. — Так у нас на всех пяти однокомнатные. Третья, над ней, значит…

— Седьмая, — беззвучно пошевелив губами и воздев глаза к небу, подсказала сидящая рядом. — Седьмая, потом одиннадцатая, за ней, на третьем, пятнадцатая…

— Нет, мне бы на первом этаже, — сказал Мазур. — Каково больным будет наверх карабкаться?

— Я ж говорю — третья. Только этот коммерсант, может, и не сдаст?

— Семеновна, да с чего ж он коммерсант?

— А говорили — из этих?

Между старушками вспыхнула оживленная дискуссия. Мазур не вмешивался, навострив уши. Скоро выяснилось, что старушки здесь сидят, словно на боевом посту, с рассвета до заката, если нет дождя, и знают всех, кто в их подъезде обитает. Жилец из однокомнатной третьей коммерсантом был окрещен по некоторым чисто внешним признакам: подъезжал на новеньких «жигулях», входил и выходил нерегулярно, что позволило бабулькам, сделать в общем-то, логичный и верный вывод — где бы ни работал, строгим распорядком дня не связан. А вдобавок ходит в кожаном пальто, пиво в авоське не таскает, и к нему порой захаживают такие же, как он, хорошо одетые, трезвые. Точно, коммерсант или мафиози, вон как вежливо здоровается…

— А дома он, интересно? — спросил Мазур, когда старушки стали повторяться.

— «Жигули»-то вон стоят, — Она показала на белую «семерку», в самом деле новенькую.

Ничего не поделаешь, придется идти. Мазур вошел в подъезд — хорошо еще, дверь закрывается, со двора не видно, покурил меж первым и вторым этажом, преспокойно вышел. Развел руками:

— Не открывает что-то, спит, видимо. Через часок еще зайду, больно уж место хорошее…

И побыстрее свернул за тот же угол, из-за которого вышел. Джен нетерпеливо кинулась навстречу:

— Погоди, — сказал Мазур, озираясь.

Окна выходят на запущенный парк, место тихое. Первый этаж расположен довольно высоко, вон тот балкон, судя по всему, как раз третьей квартире и принадлежит. Положительно, явку выбирали тщательно: при необходимости ничего не стоит, прыгнув с балкона, уйти через парк… Балконная дверь приотворена, но за плотными занавесками ничего внутри не видно.

— Иди уж, — сказал он. — Только, я тебя очень прошу… Сверим часы. Ровно через пять минут, если все пройдет гладко, выгляни на балкон. Якобы любуешься диким ландшафтом. И обо мне ничего не говори, идет? Скажи, что вас из тайги выбралось целых шестеро, и старший группы оказался настолько предан идее братского сотрудничества, что благородно отпустил тебя на явку, усадив в такси…

— Хорошо, — нетерпеливо сказала она, переступая на месте. — Я постараюсь побыстрее…

Мазур отошел поглубже в парк, уселся на облюбованную скамейку под высоченным тополем с облетевшими листьями. Листья толстым слоем усыпали потрескавшиеся бетонные дорожки, неподалеку уныло возвышается чаша фонтана— на первый взгляд, бездействующего со сталинских времен. Три фигуры на постаменте посреди широкой чаши облупились настолько, что не разобрать, то ли пионеров когда-то изображали, то ли трех поросят.

Пять минут. Шесть. Семь. Светло-коричневые занавески с еще более светлым узором не шелохнулись.

Он ждал еще минуту — учитывая непредвиденные случайности и накладки. Однако в толк не мог взять, что за накладки могут помешать человеку непринужденно выйти на балкон или хотя бы выглянуть, находясь в гостях у земляка и собрата по профессии. Либо засада, либо…

Вообще-то он мог и уйти. У него не было прямого приказа бросать Джен в подобной ситуации, но был другой приказ: спасать в первую очередь кассеты. Выводы сделать нетрудно. И все же…

Можно сказать, он к ней привязался. А можно сказать — не привык бросать…

Решительно встал, быстрыми шагами приблизился к углу дома и направился к балкону. Напрягся, подпрыгнул, ухватился за ржавые вертикальные прутья, сделал парочку махов — и перебросил тело через перила, бесшумно, как учили. Оглянулся вокруг — ни зевак, ни прохожих. Достал пистолет, держа его дулом вверх, сделал глубокий вдох, выдох…

И ворвался в комнату сквозь узкую щель в приотворенной двери, левой рукой отбросив занавеску, держа пистолет в полусогнутой правой. Тот, что связывал руки лежащей ничком Джен, еще успел поднять голову — в следующий миг Мазур угодил ему твердым носком кроссовки по болевой точке меж шеей и плечом, сбил на пол, добавил еще. Вихрем пронесся в кухню — никого. Туалет и ванная пусты. Дверь заперта изнутри и заложена на стальную щеколду.

Вернувшись в комнату, он быстренько развязал Джен руки и справедливости ради той же веревкой спутал запястья бесчувственному хозяину. Отмотал от валявшейся тут же довольно объемистой бухточки нейлонового канатика еще кусок, связал ноги, накинул на шею скользящую петлю и другой конец привязал к лодыжкам — теперь хозяин при резком движении сам себе надежно перехватил бы дыхание. Наклонился над Джен, похлопал по щекам. Нигде не видно газового баллончика или шприца — похоже, просто-напросто вырубил приемом, сволочь такая…

Зажал ей нос, приподняв за плечи. Вскоре Джен, не открывая глаз, стала фыркать и слабо вырываться. Медленно разлепила веки.

— Привет, — сказал Мазур. — Говорил я тебе? Встать можешь?

— Сейчас… — она приподнялась, села, потирая левой рукой висок. — Ты откуда…

— Шел мимо, — нетерпеливо сказал Мазур. — Что, поссорились?

— Он меня встретил, предложил выпить… Я пошла к окну… чтобы занавеску… дальше не помню, — охнула, потерла шею. — Болит, и плечо…

Мазур повернул ее голову:

— Он сам из этой бутылки пил?

Схватив со стола бутылку «Гленливета», Мазур запрокинул Джен голову и влил в рот добрый глоток. Она глотнула, закашлялась. Сзади послышался стон.

— Ну вот, и резидент проснулся, — сказал Мазур. — Сорок восемь утюгов… Эй, лежи-ка смирно!

Сдавленный хрип — это связанный попробовал перекатиться на живот, но петля моментально сжала ему глотку, и он замер в прежней позиции. Джен, пошатнувшись, поднялась и упала в кресло.

— Быстренько и подробно… — сказал ей Мазур.

— Я вошла. Узнала его по фотографии, назвала пароль. Он ответил. Перебросились парой фраз, он предложил выпить, принес бутылку из кухни, я пошла к балкону…

— Тут и ударил, — закончил за нее Мазур. — Значит, в предательстве или двойной игре не обвинял? Просто врезал исподтишка? Едва впустив в квартиру?

— Ну, ты и теперь еще сомневаешься, что я был прав?

— Теперь не сомневаюсь, — похоронным тоном призналась Джен. — Но это же проверенный агент, меня заверяли…

— Милая, а ты не забыла, каковы ставки в игре? — ласково, как несмышленого ребенка, спросил ее Мазур. — Тут у любого мозги поплывут и зелененькие президенты в глазах замелькают…

У Джен было лицо человека, враз лишившегося доброй половины иллюзий, — потерянное, печальное. Злорадствовать не хотелось: пусть взрослеет потихоньку…

— Ну, как ты? — спросил Мазур.

— Нормально, — попыталась она улыбнуться, привстала, охнула и упала назад, схватившись за живот.

— Пустяки, ничего пока… Так, кольнуло.

— Ну, посиди пока, — сказал Мазур. — У меня тампоны в кармане, может, тебе надо?

— Нет, рано… — она отерла со лба бисеринки пота. — Что-то я немножко расклеилась…

Откровенно говоря, Мазуру хотелось, наплевав на феминизм, обнять ее — и не только утешения ради. Увы, не время и не место. Лежащий вновь пошевелился, уже гораздо осторожнее.

— Кричать будете? — вежливо спросил его Мазур. — Что-нибудь насчет пожара или грабителей? — и поднял пистолет со спущенным предохранителем. — Бога ради, можно во всю глотку…

Тот молчал, по роже видно, лихорадочно просчитывал ситуацию. Мазур поднялся с корточек, неторопливо обошел комнату — телефона нет, стандартная меблировка. Выдвинул ящики стола — ага, небольшая рация-переноска с кольчатой антенной, потому телефон и без надобности. А эта модель детектора нам знакома…

Он взял черную коробочку и старательно обошел квартиру, не пренебрегая уборной. Нет ни «жучков», ни работающих магнитофонов. Значит, никто не услышал происходящего, на выручку не придет…

Налив себе рюмочку, Мазур присел рядом с лежащим и старательно обыскал его. Извлек пистолет из подмышечной кобуры, бросил в угол — у самих этого добра хватает, — а вот ключи от машины, наоборот, хозяйственно переправил себе в карман. Бегло осмотрев пригоршню разных мелочей, швырнул их на стол и, выпрямившись, повернулся к Джен:

— Ты его первая будешь допрашивать? Галантно уступаю очередь…

Она кивнула. На лбу и висках снова сверкали капельки пота — точно, начинаются женские проблемы. Попросила:

— Посмотри, может, где-нибудь найдется диктофон. У любого агента должен быть на всякий случай…

— Ну как же, — ворчал Мазур, выдвигая ящики. — Незабвенный Дэйл Купер, он меня достал со своей Даяной, которой к тому же и не существовало, я так подозреваю… «Даяна, Даяна, в меня летит бутылка из-под виски, нет, из-под джина…» Есть диктофончик. Сейчас перемотаю… А твой диктофон, кстати, где?

— А мой был ради экономии места вмонтирован в передатчик, который ты так галантно шарахнул об дерево.

— Ну, извини… Держи. Сейчас я тебе создам все условия для продуктивной работы… — Мазур протащил связанного по полу, положил у самых ног Джен. — Вот, теперь тебе и голос напрягать не придется.

В комнате стояла жарища. Мазур догадался, почему был приоткрыт балкон: батареи прямо-таки раскалены, котельная, как водится, работала в соответствии со своим загадочным планом расхода топлива, ничего общего не имеющим с потребностями обывателей. Отдернул занавеску указательным пальцем, выглянул — поблизости никого. И закрывать балкон не стал.

— Давай, — сказал Мазур, носком кроссовки коснувшись уха лежащего. — Будешь вежливо и подробно отвечать на вопросы дамы, иначе я, богом клянусь, уши тебе твоими же яйцами заткну…

— Подождите, — глядя зло и затравленно, сказал связанный. — Не валяйте дурака. Джен, ты что, настолько спелась с этим красным? Может, и трахаетесь уже?

— Моя сексуальная жизнь тебя не касается, — отрезала она.

«Молодец, девочка», — подумал Мазур. И сказал:

— У меня такое впечатление, что кое-кто из присутствующих спелся с красными еще интимнее, и это, что характерно, не мисс Деспард…

— Ты что же, думаешь… — вырвалось у Джен.

— А ты еще не поняла? — покачал головой Мазур. — Не верю я в совпадения. Он здесь сидит с ведома наших братских спецслужб, он вознамерился тебя отчего-то связать… Не улавливаешь некоей закономерности? Впрочем, я на твое мнение не давлю, можешь сама попробовать…

— Да подождите вы, — прямо-таки с досадой бросил пленник. — Какая разница, кто с кем спелся? Вы представляете, сладкая парочка, какая идет игра? И сколько вы можете получить, если отдадите кассеты?

— Девять граммов в спину, — сказал Мазур.

— Бросьте! Бывают ситуации, когда платить человеку выгоднее, чем убирать его… Вас все равно перехватят по дороге. А я могу дать вам гарантии… Конечно, с вашей стороны, в свою очередь, придется сделать соответствующие шаги. Письменные обязательства, развернутые, подробные… Джен, это будущее. Ивеликолепное будущее. Тебе вовсе не обязательно сразу уходить из Бюро. Наоборот, открываются интересные перспективы…

— Заткнись, скотина, — она прямо-таки взвилась, в голосе самым причудливым образом сплелись обида и злость.

«Идейная девочка, — констатировал Мазур. — Смотреть приятно. Не перевелись еще люди, верящие в идеалы. Может, это и хорошо?»

Он подошел к Джен, похлопал по плечу:

— Не кричи, какой смысл? Ты только посмотри на него— вот настоящий профессионал. Холодная голова, с полнейшим самообладанием контролирует ситуацию… — Подошел поближе и пнул лежащего под ребра. — Это задаток. Не люблю, когда девушек бьют по голове и крутят руки. И если ты, сволочь, профессионал, то должен понимать, что шанса у тебя ни единого. Кроме одного — разинуть пасть и петь, как соловей… Я ведь вижу, как у тебя бегают глазки. Никого ты в гости не ждешь, спасти тебя может только случайность, а она не всегда выручает… — и пнул еще раз грязной подошвой, прямо в лицо, чтобы окончательно сбить спесь и лишить иллюзий. — Джен, он тебе нужен живой?

— Пожалуй, — сказала Джен. — Одной записи может оказаться мало. Лучше, если к ней будет приложен живой свидетель.

— Ага, помню. Ваши суды прямо-таки помешаны на свидетелях, все, что наболтает какой-нибудь болван, перевешивает улики и доказательства. Ваши юристы сами жалуются, что я, американских газет не читал? Ладно, дело твое.

— Джен, подумай, — сказал пленник, облизывая с губ перемешанную с грязью кровь. — Может быть, тебе лучше по-хорошему договориться с Маллисоном?

— Маллисон?! — ахнула Джен.

— Ну да. Я же тебе говорю, ставки неимоверно велики…

Джен, закусив губу, выпрямилась:

— Пожалуйста, — сказал Мазур. — С превеликой охотой… Эп! Еще?

— Хватит. — Она овладела собой. — Это, собственно, не ему и предназначалось… Боже мой… Чак…

— У нас мало времени, — мягко сказал Мазур. — Давай работать…

Разумеется, из вопросов Джен и ответов пленника Мазур не понял и трети — мелькали сплошь незнакомые имена и ссылки на неизвестные ему события. Однако суть уловить было нетрудно. Боевики голливудского производства сплошь и рядом отражают реальную жизнь — кто-то из непосредственных шефов Джен с самого начала играл на стороне будущего вице-президента. И параллельно с одним «сердечным согласием» — Глаголев плюс заокеанская военная разведка — рядом столь же потаенно существовало другое, связанное своими общими интересами. Ничего удивительного, случается и не такое. В шахматы просто невозможно играть в одиночку… Но если группа Мазура успела добраться до кассет и лишь потом попала под огонь, Джен продали еще на старте — этот сукин сын еще до ее появления в России получил шифровку с недвусмысленными инструкциями: если выйдет на контакт, любыми средствами выбить из нее, где находится группа, а потом навести на таковую местных партнеров.

— Обрастаем сенсационным материалом, — проворчал Мазур, глядя, как Джен бережно прячет крохотную кассету. — Закончила?

Она молча кивнула.

— Ну вот, теперь моя очередь… — сообщил Мазур пленнику. — Вы, как я понимаю, у местных партнеров доверием пользуетесь? Вот и прекрасно… Где устроены засады?

— На железнодорожном вокзале. На автобусной станции. На автомагистрали у обоих выездов из города — на западе и на востоке.

— Может быть, на центральном переговорном пункте. И в речном порту. Не знаю точно, у них не так уж много людей…

— Что о нас известно?

— Что часть группы все-таки выбралась из тайги, предположительно — человека три-четыре, не больше. Кто именно, неизвестно.

«Те, в деревне, видели, что людей в камуфляже двое, — подумал Мазур. — Но эта информация, вполне возможно, поступила сюда с опозданием. Быть может, этому типу ее не успели передать — или, как водится в таких играх, делились не всей добычей…»

— Они нас знают в лицо? — спросил Мазур. — Фотографии есть?

— Вас не затруднит чуть передвинуться? Ближе к свету? — он, кривя разбитые губы, долго всматривался в лицо Мазура. — Хм… Пожалуй, на тех фотографиях, что я видел, вы выглядите несколько иначе. Прическа покороче, чисто выбриты… Профессионал, конечно, такими различиями не обманется, но промахи неизбежны — они не знают точно, в каком именно населенном пункте вы появитесь, да и напряжение первых дней спало… Короче говоря, у вас есть шансы проскочить незамеченным. Кое-какие.

— А она? — Мазур кивнул на Джен.

На лице лежащего промелькнуло явственное злорадство:

— Боюсь, с крошкой Джен обстоит немного хуже. Ее фотографии не в пример качественнее. И я бы не рискнул заявить, что она сейчас изменила свой облик. Ее узнать гораздо легче. Джен, подумай хорошенько. В конце концов, мы все американцы — ты, я, Чак Маллисон… А эти могут тебя убрать за ненадобностью. Откуда ты знаешь, какие игры они за твоей спиной ведут?

Она ничего не сказала, даже не пошевелилась — откинулась на спинку, полузакрыв глаза, волосы на висках стали влажными.

— Женские дела, а? — сочувственно спросил пленник. — Джен, а ты помнишь, как тебя пришлось снимать с задания в Эль-Пасо? — Он почти непринужденно повернул голову к Мазуру. — Была поставлена засада, но у мисс Деспард первый день менструации, знаете ли, протекает — извините за дешевый каламбур — особенно тяжело. Пришлось выводить ее черным ходом и отвезти в отель, чтобы отлежалась. Вам скоро придется тащить ее на себе, а у вас и без нее хватает хлопот… Подумай, парень. Ты в жизни не видел столько зеленых спинок, сколько можешь получить…

Мазур осторожно поднял Джен из кресла и отвел на кухню. Тихо спросил:

— Выдержишь? А то, может, и в самом деле тебе имеет смысл стать богатой…

Джен сверкнула на него глазами:

— Отпусти. Сама стою, без подпорок. Постараюсь выдержать. Тампоны дай.

Вырвала у него коробочку и скрылась в ванной. Вернувшись в комнату, Мазур отволок пленника к дивану и старательно примотал оставшейся веревкой к двум ножкам. Усмехнулся:

— Привет Чаку Маллисону. Насколько я успел узнать девочку, она с ним покончит…

— Идиоты… — простонал тот, жмурясь. — Болваны…

Мазур смастерил ему кляп из разорванной простыни — чтобы не задохнулся, но и не вытолкнул изо рта раньше времени. Усмехнулся:

— Ну вот, проверим твое везение. Рано или поздно обеспокоятся, начнут тебя искать… В скелет не превратишься.

Услышав, как хлопнула дверь ванной, направился туда. Джен выглядела немного получше. Мазур протянул ей ключи:

— Когда выйдешь из подъезда, увидишь слева белую машину. Номер сто шестьдесят девять — на буквы не обращай внимания, все равно ты их не знаешь… Садись непринужденно и быстренько отъезжай к следующему дому. Я смотаюсь через балкон, а то меня возле подъезда соседки видели… С ключами разберешься?

— Конечно. Брелок — пульт сигнализации, что тут непонятного? Только… не смей его убивать, понятно? Он мне нужен живой. Дома.

— Есть, сэр, — ухмыльнулся Мазур. — Пусть живет…

Когда за Джен захлопнулась дверь, он задумчиво погладил кобуру под свитером. Руки чесались обрубить хвост — но слово следует держать, да и не столь уж опасен этот тип…

Повернулся к связанному. В глазах у того не было страха— одна вселенская печаль. Мазуру даже показалось, что по комнате призрачным журавлиным клином пролетают бесконечные вереницы зеленых бумажек с портретом Франклина [23] , непоправимо уплывающие в небытие вместе с беглецами. Он усмехнулся, быстро и методично опорожнил ящики стола, вышвырнул на пол одежду из шкафа, разбросал все, что мог. Сунул в карман пистолет и рацию, подошел к лежащему, присел на корточки:

— Это тебя ограбили, маленький. Соображаешь? Открыл дверь по наивности, ворвалась банда тинейджеров, настучала по зубам и унесла все, что подвернулось. Соображаешь? Понял, спрашиваю?

Тот чуть заметно кивнул, глядя с бессильной яростью.

— Умница, — сказал Мазур. — Иначе, если нас повяжут, будем в два голоса уверять, будто ты сам отдал и машину, и ствол, что на самом деле и должен был обеспечивать наш отход… В такой ситуации наши ребятки и своему-то не поверят, а уж чужому, которого априорно подозревают в двойной игре, — и подавно. И устроят тебе что-нибудь вроде случайной автокатастрофы… Я толковые вещи говорю, а? Вот видишь… Так что не было нас тут, померещилось тебе. И мой тебе добрый совет: настраивайся заранее на роль главного свидетеля, возмущенного до глубины души махинациями злодея Маллисона, — и совершенно добровольно поведавшего мисс Деспард о двойной игре предателя… Спасай, что возможно, — то бишь свою драгоценную шкуру…

И направился к балкону, философски подумав, что ему все равно не дождаться от руководства ФБР медали за все свои труды. Ну и черт с ними, лишь бы девчонка достала на родине эту гниду Маллисона, — всех, причастных к этому делу, надо выкорчевать, как сухой пень…

Когда заносил ногу за перила, из-за угла показалась сухопарая дамочка с черным пуделем на поводке. Делать было нечего, и Мазур прыгнул, приземлился в трех шагах от нее. Приложил палец к губам, сказал дружелюбно:

— Ничего страшного, никаких воров, вот у меня и руки пустые, никакого мешка на горбу… Муж вернулся из командировки, принесла нелегкая…

И побыстрее направился прочь, пока она не опомнилась.

Глава двадцать пятая
Привет с большой земли

— Шантарск в четвертую кабину! — захрипел динамик.

Мазур, минут сорок торчавший у окна, встрепенулся, быстрыми шагами пошел к застекленной двери с облупившейся красной цифрой «4». Не садясь на крохотную откидную лавочку, поднял трубку. В соседней кабине жизнерадостно вопил густой бас:

— Выезжай! Выезжай, говорю, готовы подписывать! Дозрели!

По извечному обычаю русского человека, привыкшего к технике времен даже не Попова — Грэхема Белла — Мазур закричал в трубку:

— Але, але! Шантарск?

— Слушаю, — довольно внятно произнес в ответ женский голосок.

— Сташук, — сказал Мазур, невольно понижая голос.

— А, Витя? — как ни в чем не бывало прозвенел голосок. — Ну наконец, нашел время… Как женился, так и дорогу забыл? Тебе Гошу?

— Ага, — сказал Мазур. — Есть он?

— Где ему быть, у телевизора торчит… Погоди.

После нескольких секунд молчания раздался уверенный, чуть насмешливый голос генерала Глаголева:

— Але, Витек? Ну, нарисовался наконец, а мы тут ждали-ждали, все жданки съели… Где шатаешься?

— Дела, — сказал Мазур. — Замотался вконец, едва расхлебался…

— Ты домой-то собираешься?

— Да пора бы, — сказал Мазур, ощутив огромное облегчение, как будто все проблемы теперь должны были сгинуть. — Я и сам уже думаю, сколько можно тут торчать…

— Когда тебя ждать?

— Как погода… Дня через два думаем… («двойка» была условным сигналом, извещавшим, сколько людей осталось от группы).

— Через два… — повторил Глаголев сухо. — Мало… Вот что, я тут на тебя еще одну задачку взвалю, не в претензии?

— Какие претензии, Гоша?

— Сходишь насчет «пятерочки» с дядей потолковать? Он говорил, есть свежая «пятерочка», новье, пробега чуть ли не ноль…

— Да схожу, какой разговор, — сказал Мазур. — Все равно без дела болтаться…

— А развлекаешься как?

— В домино играю, — сказал Мазур.

— Ну ладно, меня тут Нинка дергает… Давай, Витек, зайди к дяде, и жду тебя вскорости. Сто лет не пили, пора бы по старой памяти… Пока!

— Поговорили? — тут же вклинилась телефонистка.

— Поговорили, — сказал Мазур.

Повесил трубку и вышел в зал с облегченным видом решившего все насущные проблемы человека — и лицедействовать особенно не пришлось. Задержался у крыльца, достал сигарету. Попытался определить, есть ли за ним хвост, — но не смог, конечно. Двое вышли следом, остановились в стороне, тоже закурили — еще не факт, мало ли какое совпадение… Нельзя ни в коем случае показать, что пытаешься засечь слежку, — опыта никакого, сразу бросится в глаза профессионалам, что ты озабочен их возможным присутствием. Возможно ли, чтобы любой звонок в Шантарск был под контролем? Запросто. В старые времена у «соседей» стояла отличная аппаратура, с компьютерами, которые можно было запрограммировать на любое ключевое слово, — и, стоило ему прозвучать в разговоре, абонентов разъединяли автоматически. Многое можно было проделывать с помощью той аппаратуры… которая, надо полагать, никуда не делась, стоит на том же месте и те же спецы возле нее посиживают…

Он дисциплинированно перешел улицу на зеленый свет, свернул к киоску, купил пару пакетиков соленых орешков, сигарет, распихал все по карманам и пошел дальше с видом человека, который никуда не торопится, решительно не представляет, как убить время. Остановился у шеренги телефонов-автоматов, стал по очереди снимать трубки, выискивая исправный. Нашел. Бросил купленный в том же киоске жетон, заслоняя спиной аппарат, набрал первый пришедший в голову номер. Выждал несколько секунд и громко сообщил, стараясь заглушить монотонный писк коротких гудков:

— Это я. Узнал? Молоток… В восемь вечера у кафе. В восемь вечера, говорю. Ну, лады. Будь…

Повесил трубку и столь же неторопливо двинулся прочь. У небольшого магазинчика «Ткани» перешел неширокую тихую улочку, разделенную пополам тополевой аллейкой, свернул во дворы, между домами вышел к двойному ряду гаражей, ускорил шаг, почти побежал, не оглядываясь.

За его спиной раздался шумный выдох: «Х-хэк!», звук удара и шум падения словно бы туго набитого мешка. Обернулся. Собирая светлым пиджаком ржавчину с гаражной двери, по ней сползал совершенно незнакомый тип — закатив глаза, обмякнув — а над ним воинственно стояла Джен, прикидывая, не следует ли добавить. Мазур в два прыжка оказался рядом с ней, и они кинулись в глубину гаражного лабиринта. У зеленой двери, уткнувшись в нее радиатором, стояла белая «семерка», уже без номеров, только за передним и задним стеклом прикреплены лейкопластырем небольшие картонки с надписью «Транзит» и выдуманным Мазуром из головы шантарским номером. Распахнув незапертые дверцы, упали на передние сиденья, сползли так, чтобы голов не было видно из-за спинок. Уставились в зеркальце заднего вида.

Там, где остался упавший, зашумел автомобильный мотор, резко взвизгнули тормоза. Хлопанье дверок, суета, топот бегущих… В зеркальце Мазур видел: у поворота нарисовался субъект в штатском, огляделся и, не усмотрев нигде признаков движения, рысцой вернулся назад. Буквально через минуту мотор взревел, и машина унеслась.

— Они тебя вели от самой почты, — сообщила Джен. — Пеший хвост и машина с тремя штатскими.

— Благодарю за службу… — сказал он, по-прежнему скрючившись в три погибели.

— А, пустяки. Я думала, ваши работают тоньше. Стандарт, в общем, обычный хвост по принципу «ноги плюс колеса». Я думала, оцепят все вокруг, начнут прочесывать…

— Вряд ли, — сказал Мазур. — Они же видели, что я без всякой поклажи, а ты и вовсе неизвестно где. Да и звоночек мой заставит их поломать головушку… Они еще, пожалуй, решат, что мы отлично знаем сей город, откуда им знать, что местечко это мы час искали… Если они не местные, совсем хорошо, потому что…

Джен нетерпеливо перебила:

— Конечно. Благодарят за службу…

— Ну не мотай ты нервы!

— Сейчас, — сказал Мазур, извлекая из внутреннего кармана шуршащую карту. — Где у нас пятый квадрат… где у нас условные значки… Ага. Нам надлежит добраться до этого вот городка и пойти в тамошнюю военную комендатуру. Там я назову свою фамилию, ту, что в удостоверении, — и все наши мучения кончатся. По крайней мере, так выходит в теории… За практику стопроцентного ручательства не дам.

Она заглянула в карту:

— Это далеко отсюда?

— Километров сто, ежели по прямой, — сказал Мазур. — Не забыла еще, чем отличается километр от мили? Прекрасно… Город с поэтическим названием Вишнегорск. Черри-Таун, чтобы тебе было понятнее. Интересно, какой идиот его так назвал, откуда вишни в наших широтах… Может, был Вешнегорск, а неграмотный картограф потом перепутал?

Посмотрел на нее — Джен было явно не до каламбуров, тем более на непонятном ей языке. Выглядела не лучшим образом, но все же в обморок падать пока не собиралась, джинсы на вид сухие. «Черт бы побрал это равенство полов, — сердито подумал Мазур. — Впервые за четверть века послала фортуна напарника женского рода, у которого начались специфические хлопоты…»

— Ничего, все в норме, — сказала она, перехватив его взгляд.

— Этих? — она оглядела пакетик. — Лучше выкинь, это же «третий список», для слаборазвитых стран, видишь индекс?

— Нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом… — проворчал Мазур по-русски, кидая в рот орешки. Добавил по-английски: — Нас ни Советская власть, ни десятилетняя перестройка угробить не смогли, что уж тут бояться орешков для слаборазвитых… Номер той машины запомнила?

— Пятьсот шестьдесят три. Впереди — «эм», такая же, как у нас, сзади — «эйч» и какая-то непонятная буква, «а» навыворот, и последняя «ти»…

— А марка? — тут же он спохватился. — Ладно, как она выглядела?

Судя по описанию Джен, вишневая «девятка». Номер местный — Мазур успел заметить, что тут подобных множество.

— Рация не пищала? — спросил он. — Никто твоего резидента не вызывал?

— Ну, понятно, — сказал Мазур. — Они нас засекли, но делиться не спешили, хотели сначала выпотрошить сами. Так что лежать ему спеленутым еще долго. А мы, соответственно, можем на этой машине и дальше кататься, хоть и с оглядкой на милицию… Давай прикинем. Кассеты им нужны больше, чем мы. И потому брать они нас не станут как можно дольше, будут гадать и прикидывать, то ли мы запрятали где-то поклажу, то ли собираемся кому-то здесь передать… Логично?

— Логично. Я бы тоже не спешила с арестом. В такой ситуации.

— Ага… Выставят засады везде, где мы, по их разумению, можем появиться, — скажем, здешний военкомат…

Он объяснил наскоро и продолжал задумчиво:

— И над моим звоночком будут ломать мозги до скрипа, ребус хороший. Поди догадайся, велели мне уходить из города или ждать здесь. Но мы-то знаем, что убираться следует как можно быстрее, не может нам везти до бесконечности…

— На вокзалы нельзя…

— Да уж, — кивнул Мазур. — И на этой тачке я бы из города выбираться не рискнул. На первом же постовом погорим.

— Значит, либо автострада, либо садимся на поезд где-нибудь на маленькой станции?

— Молодец, — сказал Мазур. — Начинаешь читать мои мысли, словно супруга со стажем…

— Не так уж и трудно. Можно подумать, вариантов бегства у нас масса…

— Люблю я тебя за скромность…

— Ну, так что мы делаем?

— Я, конечно, дилетант, — сказал Мазур, — но, на мой взгляд, в городе не заметно ничего даже отдаленно похожего на чрезвычайные меры милиции…

— Ну, я плохо знаю, как работает ваша милиция в чрезвычайных ситуациях, однако, на мой взгляд, ты попал в десятку…

— Значит, милиция вне игры, — сказал Мазур. — Уже лучше. А посему пусти-ка меня за руль, покатаемся по городу— у восточной окраины…

…Около восьми вечера он вошел в вестибюль гостиницы, белого здания сталинской постройки, именовавшейся без затей и лишней помпезности «Центральной». Правда, как он мимоходом выяснил, центр города давно уже переместился гораздо южнее, и там была еще одна гостиница, поновее, — но название менять не стали. И Мазура вполне устраивал именно этот старомодный отельчик: из-за удобного расположения окон, а также отдаленности…

Справа, у входа в ресторан, уже начиналась обычная вечерняя суета провинциального городка. Толпились невыносимо крутые ребятки в китайской коже, при отечественном низкопробном золотишке, столь старательно изображавшие из себя боссов мафии, что даже человек случайный понял бы: высшим достижением для этих сопляков было бы — обчистить коммерческий киоск на окраине, да и то из тех, что по недосмотру не охвачены «параллельной налоговой службой». Девочки были соответственные — то ли начинающие путанки, то ли не разбиравшиеся в тайнах высокой моды старшеклассницы. У окна уже кого-то хватали за грудки, кого-то не пускали в задымленный зал и он яростно качал права, мелькали вездесущие китайцы и столь же непременные кавказские люди, порой проходили неброско одетые мужчины, чуть брезгливо косясь на всю эту тусовку. Судя по тому, как уверенно они прокладывали себе путь и как льстиво ухмылялся вышибала, это и был местный серьезный народ.

Мазур показал Джен на кресло в левой половине зальчика, где было потише. Там располагалась за стеклянной перегородочкой крашеная блондинка, а у ведущей в номера лестницы скучал за столом верзила в камуфляже и синем берете с загадочной эмблемой. Оглядев стоящих у гостиничной стойки — мужик с чемоданом то ли въезжал, то ли съезжал, а парочка столь же кожаных ребят болтала с крашеной администраторшей, — Мазур уверенно направился к ним. Ребятки были трезвехонькие, и оба вертели в руках связки ключей — то ли прижившиеся при гостинице таксисты, то ли местные плейбои. Его устраивали оба варианта.

Он решительно положил ладонь на локоть ближайшего:

— Можно тебя на минутку? Дело есть…

Парень, не особенно и удивившись, отошел за ним к чахлой пальме в крашеной деревянной кадке. Окинул оценивающим взглядом:

— Какие проблемы? Может, тачку до аэропорта?

— Номер нужен, — сказал Мазур.

— Земляк, если есть бабки, этого добра…

— Погоди, — сказал Мазур. — Ты не понял. Оглянись, — он показал на Джен. — У нее здесь муж. А у меня самолет в полночь.

— Питерский, что ли?

— Ага, — сказал Мазур. — И планы у нас простые, как перпендикуляр, — провести часа три в полном уединении, чтобы ни одна живая душа в дверь не колотила. А документы предъявлять никак не хочется — останется след, карточку заполнят, а если мужик моей подруги по следу пойдет, он меня и в Питере достанет, улику предъявит…

— Да не то чтобы, — сказал Мазур. — Но в этом плане не хилый, так что мне нужно часика три пожить на полном нелегальном положении. А вот потом-то мне твоя тачка и понадобится — закинем ее домой, и поеду я с тобой в аэропорт…

— С финансами у тебя как?

— Да уж получше, чем у правительства, — сказал Мазур с нахальным видом залетного микробизнесмена. Если любовь, кто ж бумажки-то считает?

— Золотые слова, — он оглянулся на Джен. — Ну, ты знаешь, телушка стоит всей этой нелегальщины… Пардон, дама — у тебя ж любовь, извини, с языка слетело…

— Ладно, — сказал Мазур. — Ну что, начнем цифры декламировать? Я сейчас одурел, поскольку влюблен и от нетерпения на месте прыгаю, отстегиваю всем, кого покажешь и сколько скажешь — начиная, понятно, с тебя…

— И шо я в тебя такой влюбленный? — осклабился таксист. — Посиди возле Джульетты минут пяток, сейчас оформим, как в лучших домах Лондона. Мы ж тут не звери, про любовь понимаем…

…Мазур прекрасно понимал, что доят его по максимуму, — грех не попользоваться таким случаем. Но отчитываться за командировочные денежки ему ни в коем случае не грозило, и он метал сотенные не жалея — крашеной блондинке, распорядителю-таксисту, дежурной по второму этажу. И видел, что они ничегошеньки не заподозрили, — возможно, и зашевелились бы в их сообразительных головушках кое-какие мысли, будь он один и требуй номер на ночь без всяких документов. Однако Джен стала весомейшим аргументом в пользу его версии. Деньги, мужик и красивая девочка — идеальное сочетание аргументов, способных задавить любые подозрения в зародыше…

— Ну вот, — сказал проводивший его до номера таксист, открыл дверь ключом и распахнул ее с таким видом, словно великодушно предоставлял собственную квартиру, а сам уходил спать на чердак. — Буфет вон там, если что, Танька снизу звякнет Эльке, — он кивнул на дежурную, старательно смотревшую в другую сторону. — А уж Элька тебе моментом в дверь стукнет. Тук-тук, тук-тук-тук… Ты у нас не первый такой Ромео, и не десятый даже…

— Да я вижу, механизм отработан, — сказал Мазур. — Молодцы.

— А то! Нужда заставит — блоху научишься подковывать…

— Значит, Коля, я тебя в двадцать три ноль-ноль жду… — сказал Мазур.

— Как штык, — важно заверил таксист и удалился, фальшиво насвистывая свадебный марш Мендельсона.

Номер оказался, по здешним меркам, довольно-таки неплохим — спальня и прихожая, высокий сервант с посудой, цветной телевизор, притом работающий.

— Девичьего трепета не испытываешь? — осведомился он, усаживая ее в мягкое кресло перед телевизором.

— Шуточки у тебя… — огрызнулась она устало, беззлобно. — Слушай, это что — цветной телевизор?

— Ага, — сказал Мазур, оглянувшись на экран битого жизнью «Электрона», где жутким химическим колером светились краски, в которых при некотором напряжении ума можно было опознать синюю, красную и желтую. — Бывает и хуже. Нам здесь долго не жить… Ты посиди, а я в буфет схожу.

— Только, умоляю, не нужно ни местных яств, ни орешков для «третьего мира»…

— Учту, — пообещал он, сбрасывая куртку.

Когда он возвращался, пышноволосая Элька сделала большие глаза и завистливо вздохнула — Мазур не сомневался, что в ближайшее же время ее дружок прослушает краткую, но весьма эмоциональную лекцию на тему: «Бывают же мужики!» Впрочем, глаза у Джен стали столь же огромными:

— Шампанское, — сказал Мазур, методично выставляя бутылки из картонного ящика на стол. — Ровно дюжина. В старые времена, при государе императоре, господа офицеры, особенно морские, счет шампанскому вели непременно на дюжины. А это фрукты, — он выложил кучу огромных желтых апельсинов. — А это — шоколад, он у нас, между прочим, получше ваших «Сникерсов»…

— Нет, ты что, всерьез рассчитываешь все это истребить? Мы же на четвереньках поползем…

— Да нет, конечно, — сказал Мазур, поставил под стол банку пива, уселся напротив и серьезно сказал: — Ты знаешь, можешь и посмеяться, но… Захотелось вдруг представить, что вокруг и в самом деле все прекрасно, беззаботно, и ничего нет, кроме шампанского, фруктов, красавицы, ожидающей в номере… Денег у меня больше, чем нам необходимо, это ж на целый взвод было рассчитано… Почему бы и нет? Можем мы себя немножко побаловать?

— Что-то в этом есть, — задумчиво сказала Джен, катая по столу апельсин. — Только не рассчитывай, что после пары бокалов я пойду туда… — она кивнула в сторону спальни.

— Дорогая, я прекрасно понимаю, сколь высоки моральные качества агентов ФБР, — сказал Мазур. — Вы, американцы, всегда заботились о морали, даже с комиссарами нас обставили…

— Комиссар — это назначенный правительством чиновник, надзирающий за политическим и моральным состоянием армейских частей, — сказал Мазур. — Так?

— Так. Уж это-то я про ваших комиссаров знаю, читала кое-что…

— Вот и мимо, — сказал Мазур. — Я тебе только что зачитал официальную формулировку, охватывающую функции и полномочия американских комиссаров. Каковые у вас в армии появились годах в тридцатых прошлого века… Так кто с кого брал пример?

— Вернешься, полистай энциклопедии, — сказал Мазур. — Комиссаров вы изобрели, милые мои, а большевики у вас идею подхватили готовенькой… — Он ловко откупорил бутылку и разлил по бокалам. — Много не будем, а понемножку можно… Кстати, рация до сих пор так ни разу и не пискнула — лежит твой соотечественник и думает печальную думу.

— Он у меня ляжет, — сказала Джен агрессивно. — Дай мне только домой добраться… Маллисона наизнанку вывернут, найдется кому…

— Ты там поосторожнее, — серьезно сказал Мазур. — Твое здоровье! Ну, еще что-нибудь веселое рассказать? Хочешь еще один указ императора Петра Первого? Снова подлинный? — Он подобрал в уме подходящие архаизмы, кратенько объяснил ей насчет уральских богачей, обнаглевших от полной вседозволенности, и торжественно начал: — «Ведомо мне стало, что заводчики мои на Урале, поелику оторваны от зраку моего, Никита Демидов и солеварщик Строганов Семка, перестали достодолжное попечение иметь о пользе государства Российского и, вознесясь до богатств немыслимых, теряют облик и подобие человеческое. Занимаются потехами праздными и исканиями не солей и руд горных, а поисками и охотой за телами бабьими, превращая заводы наши в Содом и Гоморру. Никита сын Демидов, по установленному мною розыску, учиняет перемены в женском поле по четыре-пять разов на месяц и уподобился султану турецкому. Наплодил потомства столько, что на цельный завод работных людей хватит. На вызовы обербергкомиссара пермского не является. А приехал в Пермь по своей нужде на барже с литьем и в виде непотребном гонял с бабами пьяными и голыми на тройках по улицам, прохожих пермяков садил в сани насильно и, напоив, в грязь ссаживал. Бергколлегии чиновника особых дел Иванцова раздел догола и, машкеру козла ему нацепив, женил на козе, и до тех пор собственноручно его плетью охаживал, пока сей несчастный с козой, поправ закона Божьего, не соединился…»

— Бог ты мой! — она беззаботно смеялась, щеки раскраснелись от пары немаленьких бокалов. — И это все — всерьез? Подлинное?

— Я же сказал, — кивнул Мазур. — Было дело… Итак. «Солеварен соликамских заводчик Строганов Семка совсем от рук отбился. Над девкой заводской Глафирой изгалялся, а как по старости своей и слабости мужской дела до конца довести не сподобился — набил ей естество солью и отпустил с миром, отчего девка оная трое суток в Каме-реке отмывалась. В город Санкт-Питербурх приехав, разгулялся окончательно, ночь афинскую устроил с дебошем и убивством непотребным, чем привел жителей в великое изумление. Оштрафован полицмейстером на пять тысяч рублей. Указываю: Демидову Никитке и Строганову Семке год мне на глаза не показываться, а ежели они исправления своего за сей год не покажут и на пользу государства Российского во всю мочь работать не станут — все животы их и имущество отписаны будут в казну незамедлительно…» — Он перевел дух и глотнул шампанского.

— Ну и как, исправились? — отсмеявшись, спросила Джен.

— Да нет, насколько мне известно, — сказал Мазур. — Хулиганить стали потише, вот и весь результат… А потом император умер и надзирать стало некому, так что…

Осекся. Джен с потемневшим лицом смотрела поверх его плеча так, словно узрела ползущего по стене паука размером с кулак. Мазур невольно положил руку на кобуру, но тут же вспомнил, что за спиной у него только стена и телевизор с выключенным звуком. Обернулся. Ага, программа «Время». На фоне американского флага и бодрых лозунгов беззвучно ораторствует обаятельный седовласый субъект, рядом, улыбаясь во весь рот, стоит не менее обаятельный, вот только не седой, гораздо моложе. Рядом с ними две очаровательные дамы, а вокруг бушует развеселая толпа…

— Рэмпол? — спросил он.

— Седой, — кивнула Джен. — Второй — Дреймен…

— Тварь такая, — жизнерадостно сказал Мазур. — Ничего, мы…

Мазур, не рассуждая, прянул к двери, что твой леопард. Обернулся, перебросил Джен пистолет, она поймала иссиня-черную игрушку на лету, отпрянула к стене.

— Кто? — спросил Мазур.

— Ну, сейчас… — ответил он нарочито раздраженно.

Прислушался. Вроде бы не слышно ни движения в коридоре, ни голосов… Чуть приоткрыл дверь, готовый ко всему.

Нет, она одна, в коридоре никого больше…

— Что, неужели нарисовался, козел? — спросил Мазур.

— Ага, — она энергично закивала. — Высокий такой, в кожаном пальто, лоб с залысинами?

— Он, гад, — сказал Мазур.

— Подъехал на вишневой «девятке», с ним еще двое, и в машине один остался… Вас обоих обрисовал в точности, так на месте ногами и перебирает, не терпится ему… Ой, я боюсь даже… у него пушки, случайно, нет? Еще палить начнет…

— Не начнет, — успокаивающе сказал Мазур.

— Никакой он не мафиози, успокойтесь, — так, строит из себя, пока жареный петух не клюнет… Расспрашивал?

— Ага. Танька его отшила, так он до сих пор по вестибюлю круги делает… И эти с ним, смотрят волками…

Мазур не глядя протянул руку и вытащил из кармана висевшей рядом с дверью куртки пачку пятидесяток. Не считая, отделил половину, сунул девчонке в руку:

— Эля, а нельзя попросить кого-нибудь из мальчиков, чтобы ему самую малость чавку начистили?

— Ой, да за такие бабки… — она мысленно прикинула сумму и мысленно же, по лицу видно, решила отначить половину. — Сейчас схожу в кабак, парни его живо выкинут…

— И чтобы мордой по асфальту, а? — мстительно сказал Мазур. — Чтоб не вынюхивал, педик…

— А он еще и педик?!

— От нормального дама с любовником по гостиницам не пряталась бы… — сказал Мазур. — Значит, заметано?

— Да моментом! Еще и охранника подпишем… Вы не беспокойтесь, сидите тут, как за каменной стеной, а в одиннадцать Колян за вами подскочит… — улыбнулась, наспех зацокала каблучками по коридору.

Захлопнув дверь и повернув ключ на два оборота, Мазур сказал:

— Все. Уходим, — сорвал телефонную трубку, накрутил «02», успев помолиться богу, чтобы номер не оказался занятым. — Але, дежурный? Это охрана, из «Центральной». У нас тут буянит один шибко из себя деловой, ревнивый муж, что ли, орет, будто застукал жену с кем-то, сейчас гранату в номер кинет… А у него и точно граната, показал, гад, и опять спрятал… Да откуда я знаю, макет там или настоящая, проверять на себе, что ли? Высокий такой, в кожане, с ним еще парочка, на вишневой «девятке», номер я отсюда вижу… ага, М 563 ХЯТ… вы там в темпе подъезжайте, а то они тут натворят дел, гранатометчики хреновы…

Бросил трубку на рычаг, благословляя свой инстинкт, отчего-то велевший все это время таскать в кармане гранату — про запас, на всякий случай…

Джен уже стояла одетая, с его пистолетом в руке. Мазур кивком показал ей на выключатель. Свет погас везде, кроме ванной, — и его было достаточно. Держа банку над ванной, Мазур одним ударом отсек от нее верхнюю треть и ухитрился при этом не забрызгаться хлынувшим пивом. Размотал колечко толстой лески, велел:

— Бутылки сюда! Живо!

Остановился на миг в нелепой позе, собравшись одновременно двигаться в двух разных направлениях. И все же подскочил сначала к окну, почти бесшумно распахнул первую раму, открыл шпингалеты второй, предварительно как следует пошуровав лезвием ножа между подоконником и створками, чтобы легче открылось потом. Окна, конечно же, были не заклеены на зиму — когда это в наших гостиницах простирали заботу о постояльцах столь далеко?

Свалка в вестибюле будет та еще. Ребятки постараются добросовестно отработать немалые денежки. Но «ревнивый муж» и его спутники, несомненно, быстренько поймут, в чем дело, и начнут махать жуткими удостоверениями. Предположим, это им поначалу не особенно и поможет — однако рано или поздно добьются своего. Скоренько расколют и Таньку, и Эльку. «Вас обоих обрисовал в точности». Еще бы… Ладно, будем надеяться, что милиция подкатит вовремя и добавит переполоху…

Но быстро же прикатили! Вычислили или в гостинице еще со старых времен остались стукачи? Черт, какая разница…

Сноровисто и быстро сделал «натяжку» — граната с выдернутой чекой покоится в банке, примотанной к ножке тумбочки у двери в ванную, вокруг расставлены закупоренные бутылки шампанского, вся эта машинерия связана с дверной ручкой. Когда выломают дверь — хватит и грому, и звону, и летящих осколков стекла…

Для безвинного гостиничного персонала нет ни малейшей опасности — даже самый неопытный оперативник в такой ситуации кинется вышибать дверь самолично, персонал моментально (и справедливо) будет заподозрен в сговоре с беглецами и отстранен от любых действий…

Приблизил лицо к холодному стеклу. Окна выходят на задворки гостиницы — кухня-пристроечка к главному зданию, гаражи, огромные мусорные баки… А отчего это худая бродячая собака вдруг встрепенулась, поджалась, уставилась в сторону?

Но выбора не было. Мазур распахнул створку, вскочил с ногами на кресло. До земли было метра два — первый этаж невысокий… Вроде тихо…

— Давай! — мотнул он подбородком.

Джен, не колеблясь, вскочила на кресло, встала коленкой на подоконник. В лицо ударила вечерняя прохлада. Спрыгнула во двор, присела, но тут же выпрямилась, обернулась к нему.

Мазур, аккуратненько перенеся ногу через подоконник, прыгнул следом. Во дворе было темновато, большинство выходивших в него окон не горели. Он забрал у Джен пистолет, опустил руку, прижав глушитель к колену, повернулся к зданию левым боком — кто-то уже приплюснул любопытную физиономию к окну первого этажа, но свет в комнате погасить не догадался, и оттого, ручаться можно, ничего не видел. Ох ты, да он же еле тепленький… Порядок.

Несколько секунд он чутко прислушивался, махнул Джен, и они направились заранее присмотренной дорожкой, мимо мусорных баков, к гаражам, откуда без проблем могли попасть во дворы прилегающих домов. Собака шарахнулась — но не от них…

Из-за гаража выдвинулась темная фигура — на уровне пояса тускло сверкнул вороненый металл — окликнула, еще без уверенности, подчиняясь рефлексу гончей:

— Эй, там! А ну-ка, сюда…

Мазур нажал на курок. Фигура подломилась в коленках, застыла, потом невероятно медленно рухнула на усыпанный кухонными отбросами асфальт. Какую-то долю секунды Мазур пребывал в жуткой растерянности — что, если все же случайный прохожий? Но когда на асфальт со стуком упал «Макаров», отбросил всякие сомнения. Подтолкнул Джен, и они бросились мимо гаражей.

Двор, в дощатой беседке брякает гитара, светятся огоньки сигарет, кто-то заухал вслед:

— Ат-тю-тю-тю! Лови, держи!

И несколько молодых пьяных голосов жизнерадостно заржали. Они пробежали мимо, завернули за угол.

— Стоп, — сказал Мазур. — Не беги…

Дальше была одна из центральных улиц.

Ярко светят уличные фонари, прохожих еще немало… Они двинулись к недалекой автостоянке, стараясь не выделяться излишней поспешностью. Сзади заливисто взвыла сирена. Мазур напрягся.

Две бело-синие милицейские машины — впереди уазик, за ним «жигули» — промчались в сторону гостиницы, завывая и озаряя все вокруг мельтешением мертвенно-синих вспышек проблесковых маячков. «Вперед, ребята, вперед!» — мысленно поторопил их Мазур.

На стоянке была тишь, гладь да божья благодать. Мазур поднялся по деревянной лесенке к будке сторожа, подал квиток и документы на машину — которые ему тут же вернули вместе с ключами. Джен стояла у «семерки», зачем-то приложив руку к правому карману куртки, словно пыталась помешать выскочить оттуда какому-то зверьку.

— Что такое? — спросил он, отпирая дверцу.

— Рация пищит… — шепотом сказала она.

— Ага, — сказал Мазур. — Вспомнили, наконец, о подельничке… — Взял у нее рацию, воровато оглянулся на будку сторожа, присел на корточки, делая вид, что осматривает покрышку. И сунул рацию под стоявшую рядом «Ниву». — Ну, пусть себе пищит. Интересно бы послушать, о чем они там болтают, но нам это вряд ли чем-то поможет. Садись.

Распахнул перед ней дверцу, стал обходить машину со стороны капота…

Сзади, в той стороне, где гостиница, упруго бахнул взрыв — не столь уж и шумный, на улице хватало машин, далеко было до полуночной тишины… И все же рвануло на совесть, сторож даже выскочил из своего курятника на крохотную площадочку, уставился в ту сторону, но ничего не увидел, дома заслоняли. Окликнул Мазура, не успевшего сесть за руль:

— Эй, ты не видел, что там?

— А черт его знает, — как мог равнодушнее отозвался Мазур. — На выхлоп похоже…

— Да какой там выхлоп! Тут взрывом пахнет!

— Тебе виднее, — еще равнодушнее сказал Мазур. — Я в армии не служил, мне без понятия…

Сел за руль и не спеша вывел машину со стоянки. Свернул налево, доехал до светофора, еще раз свернул налево, направляясь к восточной окраине города, где, как они видели днем, по той самой М-134 то и дело проходили большегрузные грузовики, и на запад, и на восток, многие въезжали в город или выезжали из него…

Джен чуть нервно рассмеялась.

— Что такое? — обеспокоенно спросил Мазур.

— Бог ты мой, сколько было шоколада, фруктов и шампанского…

— Все это уже на стенках, — сказал он. — Ничего не имею против, если бы к этому натюрморту добавились украшеньицем чьи-то мозги…

— А кассеты… — спохватилась она.

— Куда же я еду? — ухмыльнулся Мазур. — Нам по дороге, не забыла? Здесь я их ни за что не брошу…

— Может, мимо гостиницы проедем?

— Опомнилась… Знаешь, это уже излишняя роскошь и даже где-то садизм.

Глава двадцать шестая
Романтики большой дороги

Сумку он заполучил назад до смешного легко — протянул мятый квиток, на котором значилось «Сташук» и еще что-то, вовсе уж неудобочитаемое, хмурая тетка, бормоча: «Кирпичей напихал, что ли…», принесла и хлопнула на железный прилавок самую обыкновенную на вид коричневую сумку, в которой лежали автомат, оставшиеся гранаты и бомба, коей предстояло уничтожить немало карьер, в том числе и за океаном. Хлопнула так, что Мазур непроизвольно скривился, хотя и знал, что германская трещотка выносит более худшее обращение, а гранаты, само собой, без запала. Тетка, подметив его гримасу, забурчала с некоторой надеждой на перебранку, способную ей скрасить нудное вечернее дежурство:

— Хрусталей у тебя там нет, поди, а если есть хрусталя, так надо было заранее предупреждать…

Вокруг в обширном подвальном помещении не было ни души. Снаружи хвостов не имелось — заметно было бы за версту, камера хранения располагалась на изрядном удалении от здания вокзала, окруженная пустым пространством, где тихарь мог бы притвориться разве что урной или пустой коробкой из-под «Абсолюта». Мазур подхватил сумку, прикинул на вес — все вроде бы в целости. Не в силах побороть вполне понятную тревогу, повернулся спиной к широкой амбразуре окна выдачи, расстегнул молнию, на ощупь отыскал кубический сверток с кассетами, пощупал сквозь скользковатую синтетику автоматный ствол. Тетка нудила за спиной:

— У нас не воруют, а ежели было что ценное, надо было сначала и предупредить или по карманам распихать…

— А если в карманы не влезет? — спросил Мазур беззлобно. Пора было исчезать, но его нервы вдруг приятно пощекотала странная волна, этакое искушающее желание задержаться поодаль от опасности. Нечто сродни искушению кинуться вниз, когда смотришь с высоты.

— Мать, а ты в курсе, кто нынче у американцев президентом? — продолжал он.

— Чего? Чтобы ты мне был сынком, я тебя должна была классе в третьем родить, не иначе… Хамит еще…

— Нет, серьезно, не припомнишь?

— Был какой-то, — сказала тетка. — На трубе все играет, на такой гнутой. А вид до чего простецкий — словно бы тебе Ваня Шумков из локомотивного. Наш хоть и закладывает, а все же поавантажнее… Кто не закладывает-то?

— И про Дреймена слышала?

— И не услышишь, — сказал Мазур. — Это я тебе гарантирую…

Насвистывая, легонько помахивая сумкой, вышел на вольный воздух, по замусоренному пустырю направился к дальней стоянке, где в мертвенно-синем свете единственного фонаря выстроилось с полдюжины машин.

Возле белой «семерки», где за рулем осталась Джен, стояли трое, доносились громкие реплики.

Пистолет Мазур оставил ей, чтобы прикрывала при нужде. И сейчас, не раздумывая, присел на корточки в темноте, расстегнул сумку, вставил магазин. Не загоняя патрона в ствол, положил автомат магазином вверх. Пошел быстрее. Слышал уже, как в стекло машины барабанят все громче.

— Какие проблемы? — спросил Мазур издали, приглядываясь.

То ли слегка поддавши, то ли приглядываются — запашок ни о чем еще не говорит, долго ли побрызгать на куртку? Трое, крепкие, хорошо одетые, никак не вокзальные бичи…

— А ты кто? — один резко развернулся к нему, остальные стояли на прежнем месте. — Она что у тебя, немая? Язык проглотила?

— Го-ордая, — протянул второй.

— Нет, какие дела? — спросил Мазур.

— Ты за место платил, сука?

— За стоянку, что ли? Не заметил я здесь никаких сборщиков денежек…

— Дуру не гони. Здесь, дядя, стоят извозчики, и каждый за место платит живыми денежками. А ты на халяву хотел пристроиться?

— Ладно, мужики, — примирительно сказал Мазур. — Никого я везти не собираюсь, я здесь вообще человек случайный, видели номера? Заехал вещички забрать, понятия не имел, что тут у вас извозчики — и кони топают на рыночной на площади…

Один — если не притворялся, самый поддавший из троицы — все еще колотил в стекло и надсаживался:

— Нет, ты личико-то покажи, Гюльчатай!

От стоявшего в стороне темного большого БМВ — не самой последней модели, но все же довольно новенького — к ним решительно направились еще один верзила в штатском и милиционер при белых ремнях.

— Ладно, — сказал Мазур. — Разойдемся, мужики, мне еще ехать и ехать…

Стал обходить машину со стороны капота. Услышав, как шаркнули по асфальту каблуки — это кто-то кинулся следом, — обернулся как раз вовремя, чтобы перехватить руку с каким-то предметом. Взяв на излом, припечатал атакующего лбом о капот. Предмет выкатился под свет фар — электрошокер. Не теряя времени, сбил второго, распахнул дверцу, забросил внутрь сумку, выпрямился. Джен завела мотор— и тут же раздался длинный свисток.

Это не группа захвата, пронеслось у него в мозгу. Совершенно неграмотно работают. Видимо, в момент сообразили, гады, что нездешний транзитник — еще более лакомый кусочек, нежели частный извозчик, не заплативший положенной дани…

Двое только еще поднимались, слишком растерянные, чтобы успеть разозлиться. Третий растерянно застыл соляным столбом с ошарашенно-оскорбленным видом короля, получившего пинок под зад в собственном тронном зале…

Мазур, запустив руку во внутренний карман, выхватил тугую пачку денег, согнутым указательным пальцем поддел обертку и с молодецким криком:

— Лови! — метнул прямо в лоб оскорбленному королю.

Пачка сначала угодила ему в лоб, а уж потом рассыпалась. В мертвенно-синем свете запорхали пятерки. Двое, спешившие от БМВ, даже приостановились: зрелище, в самом деле, было незаурядное, не каждый день такое выпадает…

Кошкой скользнув на сиденье, Мазур крикнул:

— Подбирай, орда! — и распорядился: — Полный газ!

Джен лихо рванула влево — с визгом покрышек, по-американски врубив высокую передачу, так что колеса прокрутились по асфальту не хуже, чем у какого-нибудь Шварценеггера. Машину слегка повело вправо-влево. Мазур оценил ситуацию с первого взгляда, и, едва они скрылись за первым же поворотом, распорядился:

— Тормози. Пусти меня за руль.

Она перебралась на пассажирское место, явственно пошатываясь, полузакрыв глаза. Лицо блестело от пота.

— Тяжко? — участливо спросил Мазур.

Она виновато улыбнулась:

— Я же говорила — иногда весь первый день лежу трупом…

— Ничего, — сказал он ободряюще. — Прекрасно держишься пока…

И горестно подумал: право же, это профанация героического спецназа — напарница с женскими хворостями. Вы можете себе представить Джеймса Бонда, вдруг сраженного приступом острого простатита прямо посреди схватки с очередной толпой злодеев? Или одержимого зубной болью во время милого общения с обольстительной агентессой КГБ?

…Он минут сорок наблюдал за проезжавшими машинами — выбирал большегрузный, где не было бы в кабине никого, кроме водителя. Мало того, грузовик следовало присмотреть поновее, желательно импортный. Логика была проста, как растолковал в Шантарске Кацуба: чем дороже и импортнее грузовик, тем солиднее фирма, чем солиднее фирма, тем больше уверенности, что у ее владельцев все схвачено, аккуратно внесены все писаные и неписаные налоги, и мелкие дорожные вымогатели, кем бы они ни были, приставать поостерегутся.

Долго не попадалось ничего подходящего — то в кабине сидят двое или трое, то машина старенькая, то идут колонной. Не партизан, в конце концов, чтобы нападать на автоколонны…

Хорошо еще, что милиции поблизости так и не появилось. Место было уединенное — квартал блочных девятиэтажек у крохотного, почти круглого озерца, а дальше город, собственно, и кончался. Только слева последним его рубежом виднелась небольшая нефтебаза. Правда, насколько он знал, километрах в трех впереди располагался бетонный домик поста ГАИ — последний привет моторизованному страннику. Он-то Мазура и смущал донельзя — самое удобное место для перехвата, единственная дорога и голые поля вокруг, бездорожье, по которому далеко не уедешь… Оставалось лишь полагаться на случай, на то, что его машину не остановят, — а это-то и было слишком рискованно после всего того, что он натворил в городке…

Ага. Слева на автостраду выворачивал громадный, новенький «вольво» — белая кабина, затейливый обтекатель над ней, бесконечный параллелепипед фургона. По белому борту — крупные телефонные номера, черные и синие, затейливая эмблема и огромная надпись: АО КВЕСТ. В кабине — только шофер. Даже если кто-то и лежит на узенькой лежанке за его спиной, опомниться не успеет…

С сомнением покосился на спутницу.

— Все у меня получится, — твердо сказала Джен.

Мазур плавно отпустил одну педаль и слегка придавил другую. «Жигуль» прыгнул вперед, надежно перегородив дорогу. Мастодонт успеет затормозить, но вот объехать не сможет, не вывернуть ему…

Все произошло, как было рассчитано — грузовик замер с утробным свистом гидравлической системы, и тут же Мазур выскочил, махнув над головой красным удостоверением, кинулся к кабине. Вскочил на высокую подножку, маяча корочками у бокового стекла, балансируя, встал так, чтобы водитель при всем желании не смог его сбросить, распахнув дверцу.

Стекло медленно опустилось, на Мазура уставилась равнодушная физиономия. «Почти ровесники, — прикинул он. — Тем лучше — не молод уже, понапрасну дергаться не станет…»

— Милиция, — сказал Мазур, напряженно сторожа каждое его движение. — Вон ту девчонку, в машине, никогда не видел?

Водитель невольно перевел взгляд на Джен, уже сидевшую за рулем «жигулей». Пожав плечами, вновь повернулся к Мазуру — и прямо-таки натолкнулся виском на пистолетный глушитель.

— Пересядь, — сказал Мазур. — Живо! Он настоящий…

Водителя он оценил совершенно правильно: тот, не шевелясь, проронил почти спокойно:

— Мужичок, а ты последствия просчитал?

Мазур чуть прижал глушитель к его виску.

Медлить было никак нельзя — видел в зеркальце, что вдали уже приближаются фары попутной машины.

— Впр-раво… — прошипел он.

Водитель передвинулся. Тут же «семерка» отпрыгнула на обочину, вылезла Джен и пошла к кабине, к правой дверце, волоча сумку. Ноги у нее заплетались. Мазур бросил на нее взгляд — и тут водитель бросился.

Точнее, попытался, но не успел. Мазур приложил ему совсем легонько, чтобы поскучал пару минут, не больше. Сел за руль и захлопнул дверцу. Мимо, почти впритык, пронесся такой же мастодонт, Мазур не успел рассмотреть марку, да и не собирался.

Джен не без труда взобралась в кабину. Мазур перелез через ноги постанывавшего водителя, взял его за лацканы кожанки и передвинул на прежнее место, за руль. Похлопал по физиономии.

— Ну? — спросил тот, жадно хватая ртом воздух. — Излагай, с чем нагрянул…

— Смелый? — хмыкнул Мазур.

— Это молодежь дергается и палит почем зря, а ты вроде в летах. Несуетливый. Знаешь хоть, в чью машину влез?

— Догадываюсь, — сказал Мазур. — Крутая фирма, а?

— Может, пойдешь своей дорогой?

— Попозже, — сказал Мазур. — Куда?

— Как раз по мне, — сказал Мазур. — Вот втроем и поедем. Давай, космонавт, потихонечку трогай…

— А твои — подальше за постом?

— Мимо, — сказал Мазур. — Хочешь верь, хочешь нет — но груз твой мне не нужен. Машина тоже. Но ехать мне необходимо…

— А твоя? — он кивнул на «семерку».

— А сломалась, — сказал Мазур, прижав ему глушитель к боку. — Искра в землю ушла.

— Занятный ты мужичок, — сказал Мазур.

— Мне самому вот решительно ничего не понятно… Но это так, к слову. Короче… Большегрузы тормозят на посту?

— А если тормознут?

— Я с тобой не шучу… — сказал Мазур, наклонившись всем корпусом вправо, достал из сумки гранату и сунул в боковой карман шоферу. — Запала там нет. Пока.

— Хватит, а? — сказал Мазур. — Я верю, что ты мужик самостоятельный и непугливый… Доказал ты мне. Только ты подумай, непугливый, чего стоит твоя жизнь, если мне терять абсолютно нечего…

Могуче заворчал мотор — это водитель повернул ключ. Почти сразу же грузовик плавно тронулся с места.

— Ну наконец-то, — сказал Мазур. — Зачем лезть на рожон, если через пару часиков мы все равно сойдем? А ты при любом раскладе не виноват — что тебе было делать, если стволом в личность тыкали? Так тормозят ваши машины или как?

— Скорее нет, чем да, — угрюмо сообщил водитель.

— Потому и без охраны? И без напарника? Рейс не такой уж длинный, а груз серьезный…

— Давно на этом мамонте ездишь?

— Вот и прекрасно, — сказал Мазур. — Если привык, предпочтешь пару часов беспокойства стремлению исполнить свой гражданский долг. Договорились? Никто не виноват, что именно ты мне подвернулся. Судьба…

— Ладно, — сказал Мазур. Извлек у него гранату из кармана, ввинтил запал. — Но смотри… Мне терять нечего.

— Горячку не пори — и разойдемся по-хорошему, — сказал шофер. — Я не дергаюсь — ты не дергаешься.

Он был не так уж спокоен, как хотел показать, конечно…

— А я тебе о чем толкую? — хмыкнул Мазур.

— Не у милиции, — сказал Мазур. — С друзьями повздорил, а это, знаешь ли, похуже…

Когда показался высокий бетонный домик с круглой крышей, Мазур сполз пониже лобового стекла, знаком велел Джен последовать его примеру. Зажал в руке гранату и сказал:

— Ты уж меня не подводи, бравый… Ведь не успеешь выпрыгнуть, за ногу удержу…

Грузовик, слегка сбавив скорость, катился, не останавливаясь. Мазур, глядя снизу вверх на освещенное лампочками приборной панели лицо шофера, видел, что тот спокоен, — насколько может быть спокоен человек в данной ситуации… Значит, жезлом ему не машут.

По его расчетам, пост остался позади. Он осторожно выпрямился, сел поближе к шоферу, спросил:

— Как обычно. Никакой облавы. Похоже, не врешь насчет дружков…

— Я человек правдивый, — усмехнулся Мазур. — Это что?

Возле ярко освещенного, несмотря да позднее время, стеклянного павильона стояла колонна военных машин — четыре ГАЗ-66 с брезентовым тентом.

— Забегаловка, — сказал шофер, временами осторожно косясь на Мазура. — Солдатики водкой запасаются, опять на точку с грузом из города. Вроде собирались закрывать, да что-то не похоже, иначе возили бы оттуда, а они все на точку гоняют… Слева будет «кирпич», километров через семь, там она и есть… — он покривил губы. — Это если ты шпион. Запомни про точку, авось мне от тебя выйдет снисхождение… Точка, правда, не более чем склад ГСМ и что-то еще похожее, интендантство, одним словом…

Он замолчал — видимо, спохватившись, что по привычке заболтался с непрошеным попутчиком, как со знакомцем.

Темная приземистая машина обошла их на приличной скорости — и встала далеко впереди, косо перегородив дорогу. Мазур узнал давешний БМВ, уже распахнулись обе правые дверцы, мелькнули белые ремни милиционера…

— Тормози, — сказал Мазур, пряча гранату в карман. — Это совсем другое дело, поболтаем и разойдемся…

— Видишь, я лимонку спрятал? Разойдемся… — он врал без зазрения совести, но ничего другого не оставалось.

Милиционер утвердился на широко расставленных ногах, держа пистолет дулом вверх, обхватив левой рукой запястье правой.

— Разойдешься, как же… — бросил шофер.

— Откуплюсь, — сказал Мазур. — Не дергайся, главное… А то тебе заодно достанется.

Мельком оглянулся на Джен, ободряюще похлопал по коленке. Она, вновь усердно играя роль глухонемой, молчала, держа руку в кармане. Выдернув на всякий случай ключ зажигания, Мазур быстро спросил:

Двое верзил, разомкнувшись, подходили с двух сторон к кабине.

— Да так, местные, — сказал шофер. — Мое дело — сторона…

— Вот и сиди тихо, — успел сказать Мазур.

Дверцы распахнулись одновременно. Слева послышалось:

— А, Толик… На попутчиках калымишь?

— Навязались вот, — неопределенно ответил шофер.

Тот, что распахнул правую дверцу, стоял, поигрывая наганом. Дуло все время оставалось наведенным на Мазура — но работа была грубая, дилетантская.

— Что ж ты так быстро уехал? — спросил он, глядя на Мазура мимо Джен, как мимо пустого места.

— А что, еще надо было денежкою пошвыряться?

— Ну, почему нет? Интересный ты мужик, транзитник, потрясти тебя вверх ногами — много интересного, такое впечатление, посыпется… Машину-то чего бросил?

— Бензин кончился, — сказал Мазур.

— Ну, бери сумочку и вылезай, посмотрим…

— Ага, — сказал Мазур. — Помаленьку тебе не надо, нужно все — и сразу?

— Улавливаешь мысль, — охотно отозвался тот. — Такова се ля ви — я к тебе заеду, может, и ты меня обшмонаешь. Если повезет… В общем, не трясись. Мы тут честные романтики ножа и топора, посмотрим, что у тебя есть, оставим на молочишко — и поедешь ты дальше небитым, а лялька нетраханой. Называется — кафе быстрого обслуживания. Видел по ящику?

— Сколько? — спросил Мазур.

— Э, нет. Сами посмотрим, а там видно будет. Давай-давай. А то дяденька лейтенант тебя сейчас заберет как подозрительную личность, согласно указу президента, и, пока до города ехать будете, с вами и попытка к бегству может приключиться… Этот промолчит, — он кивнул на водителя. — У него своих хлопот выше крыши, а на дороге закон один — в чужое не касайся…

— Нарваться не боишься? — спросил Мазур спокойно.

— Был бы ты серьезный, давно бы предупредили по цепочке — мол, поедет такой-то кент, и трогать его нельзя… Ничего не поделаешь, земеля, в этой жизни самое чреватое — зайти на чужой двор без хорошей отмазки… Ну, выпрыгивай. А то на выезде мусорня засуетилась, может, это тебя и ищут…

— Ладно, — сказал Мазур. — Сумку держи.

Протянул ему сумку над коленями Джен — и, едва тот машинально сунул в кабину руку, прыгнул головой вперед, оттолкнувшись одной ногой от рулевой колонки, другой — от бока водителя. Прием был старый, отработанный, главное — не бояться лететь башкой вперед, не бояться падать… А бояться его отучили давно.

Они покатились по земле, обнявшись, словно влюбленные. Встал один Мазур — верзила выл, зажав вывихнутую правую руку, наган валялся в стороне — не глядя, вырвал из сумки автомат, вскинул и ушел в сторону, в полосу темноты.

Пуля лейтенанта прошла в стороне и выше. Мазур ответил короткой очередью, продолжив ее так, чтобы прошлась по машине, мельком отметил, как брызнули стекла и упала на руль голова остававшегося за рулем четвертого.

Тот, что держал на прицеле шофера, сам вылетел под выстрел. Все уместилось в секунды. Не испытывая ровным счетом никаких эмоций, Мазур выстрелил в последнего, корчившегося под ногами, прыгнул в кабину. Некогда было уговаривать. Сунув шоферу глушитель в бок, воткнул ключ в скважину и рявкнул:

Высунулся в окно правой дверцы. Далеко позади и в самом деле что-то происходило — виднелись синие вспышки маячков, примерно там, где располагался пост ГАИ, низко над ним проплыл желтый проблесковый огонь вертолета…

Машина неслась по темному асфальту, шофер сидел за рулем с остолбеневшим лицом каменного степного идола, чересчур ошарашенный, чтобы бояться или протестовать. Слева мелькнул «кирпич» перед уходящей в начинавшееся редколесье немощеной дорогой.

— К обочине, — сказал Мазур.

Двигаясь плавно, как во сне, подтолкнул Джен к дверце. Она хотела спрыгнуть, не получилось — прямо-таки сползла наземь по борту. Подав ей сумку, Мазур обернулся к шоферу:

— А теперь жми до Иркутска без остановок…

— Видел, что сзади делается?

— Моя забота, — оказал он. — Тебе-то что? Если остановят — увидел на дороге этакое побоище, тормознул, но выходить побоялся. И погнал дальше, себя не помня с перепугу… Ты, главное, про нас помалкивай, а я, если что, не стану врать, будто знаю тебя сто лет и ты мне помогал этих неудачников мочить… Усек? — Он с места, одним прыжком выскочил наружу, опасаясь подвоха. Помахал рукой:

Белый мастодонт, призрачно белея в ночи, стал набирать скорость — водитель и в самом деле выбрал путь наименьшего сопротивления. Мазур схватил за руку Джен, потащил на ту сторону дороги.

— Слишком много вестерна… — сказала она слабым голосом.

— Я ж не виноват, что жизнь такая… — отмахнулся он. — Быстрее! Быстрее, я тебя прошу! Они же скоро поедут…

— Инопланетяне, — огрызнулся он. Оказавшись меж деревьев, сбавил скорость, осторожно отводя ветки от ее лица. — Держись, успеем…

Глава двадцать седьмая
Игры в прятки по-армейски

Идти приходилось медленно — вокруг стояла темнота, а фонарик он из предосторожности включал редко, короткими вспышками, когда вокруг чересчур уж густо смыкался кустарник. Проломившись сквозь него, вышли к деревьям, по лицу хлестнули жесткие, знакомо пахнущие иглы — начинался ельник, ветер уже не чувствовался. Джен покорно тащилась следом, постанывая украдкой.

Мазур все дальше забирал влево. Остановился, услышав совсем низко над дорогой шелестящий рокот. Далеко позади, ниже вершин деревьев, тускло засветился желтый проблесковый маячок, поднялся выше. Вертолет включил прожектор, полоснул им по дороге, но не снизился — целеустремленно пронесся дальше. Мазур вслушивался, пока рокот не стих вдали.

— Точно, попер за фургоном, — сказал он. — Не стали они местность вокруг обшаривать…

— Пошли, — сказал он. — Водку солдат может пить до бесконечности, но вот запасаться оною — процесс недолгий и конечный…

— Что ты еще придумал?

— Видела грузовики возле павильончика?

— Похожие на армейские?

— Они и есть армейские. Где-то вон там — дорога на базу. Грузовики сейчас пройдут туда…

— А не рискованно голосовать?

— А кто сказал, что мы будем голосовать? — усмехнулся Мазур. — Мы просто сядем, вот и все… Уж там-то нас искать не догадаются. Штатский беглец никак не ассоциируется с военной базой…

— Смотря по обстановке, — сказал он. — Главное — попасть внутрь. Дальше либо попробую установить контакт с братьями по разуму, либо… Ну, там будет видно.

— Я, пожалуй, на ходу не смогу вскочить…

— А кто тебя заставляет? — пожал он плечами. — Мы и не будем на ходу прыгать, еще чего…

Через несколько минут они вышли к дороге — широкой просеке, размолоченной колесами грузовиков до самого жалкого состояния. Мазур зажег сигарету, прикрывая ее ладонью, жадно затянулся. Вокруг было темно и тихо, лишь изредка с автострады комариным звоном доносился шум машин.

— Присядь под деревом, — заботливо сказал он. — Подожди, куртку подстелю…

Не мешало бы вколоть ей «Прилив» — но совершенно неизвестно, как он на нее подействует в ее нынешнем состоянии. Ручаться можно, разработчики в жизни не думали, что их адское варево может понадобиться женщине, одолеваемой исконно дамской хворью. Так что лучше не экспериментировать…

— Сколько там еще, четверо? — тихо спросила она, усаживаясь на расстеленную изнанкой вверх куртку. — Бог ты мой, сплошные трупы вместо дорожных указателей, и полицейский вдобавок…

— Коррумпированный, — усмехнулся Мазур.

— Думаешь, эту разницу учтут? — резонно спросила она.

— Отсюда вывод: не попадаться, — сказал Мазур. — Знаешь, у меня временами бывает идиотское ощущение: словно ничего вокруг и нет. Я имею в виду, кажется порой, что на свете есть только диверсанты, те, кто за ними гонится, — и, конечно, цель. Объект. А все остальное и все остальные — некий подвижной фон, неодушевленный, этакая живая декорация.

— Рехнуться можно, — сказала она.

— А у тебя что, такого ощущения не бывает?

— Это от молодости, — сказал Мазур. — Как только… ага!

Вдали показались желтые огни — приближалась колонна. Вскоре раздался и шум моторов, три «шестьдесят шестых», те самые, шли с небольшими интервалами, переваливаясь на колдобинах, натужно взревывая. Слышно было, как в кузове второго то и дело шумно перекатывается что-то тяжелое, похоже, ящики — груз не закрепили, работнички, нет на них хорошего старорежимного старшины. Эта армейская разновидность жизни ныне практически вымерла — но Мазур ее еще застал…

Он пропустил мимо первый грузовик, второй… Стоял метрах в десяти от обочины, чтобы не попасть под луч света, — водители беззаботно врубили дальний, благо встречного движения не было и ослепить никого не ослепишь.

Поднял автомат, положив ствол на сук, тщательно прицелился и плавно потянул спуск. И еще раз.

Сначала ничего не произошло — третий грузовик как ни в чем ни бывало прошумел мимо, колыхаясь по-утиному. Промахнуться Мазур не мог и потому терпеливо ждал.

Красный огонек над номерным знаком последней машины удалился метров на пятьдесят, когда впереди раздался скрип скверно отрегулированных тормозов, гудки вразнобой. Гудки почти сразу же стихли, колонна остановилась.

— Пошли!! — шепотом распорядился Мазур.

Уже издали можно было разобрать яростный затейливый мат. Второй грузовик стоял, самую чуточку накренившись на правое переднее колесо, в лучах фар мелькали фигуры в выцветших бушлатах, неторопливо стекавшиеся к пострадавшей машине. Ее шофера можно было определить издали — он один, пиная безвинное колесо, суетился и сыпал проклятьями. Остальные взирали вполне философски. Мазур насчитал восемь человек — надо полагать, все. Они крались в темноте к последней машине. Ясно было, что ни одна живая душа не заподозрила злодейского умысла, дела человеческих рук, Мазур на их месте тоже не заподозрил бы. Войны в этих местах не случалось лет семьдесят, со времен последних крестьянских восстаний против красных, а вражеских диверсантов здесь никто не ожидает — и правильно делает, в общем…

Мазур подхватил Джен за бока, подкинул вверх. Она перевалилась через борт, исчезла под тентом. Прыгнул следом. Присел и зажег фонарик — так, чтобы луч оказался ниже уровня брезентового тента.

Похоже, они, отправляясь в город, рассчитывали на гораздо больший груз — уже вторая машина шла полупустой, иначе не катались бы так ящики. А здесь, кроме вороха брезентовых полотнищ у кабины, больше ничего и не было.

Выключив фонарик, Мазур на ощупь устроил Джен в уголке кузова, прикрыл ее до горла брезентом, ожесточенно вонявшим соляркой и пылью. Подумал, что выглядеть они оба будут, как черти после субботника по чистке котлов, — но выбора не было.

Выпрямился. Целлулоидные окошечки тента были мутными, увидеть сквозь них ничего не удалось бы, не мыты сто лет. Впрочем, пока что и не было нужды. Совсем близко кто-то плаксиво тянул:

— Нет, ребята, ну давайте елку срубим, вагой поднимем, топор же есть… Мне что, до утра куковать?

Его перекрыл целый хор протестующих голосов — похоже, никому не хотелось возиться, да еще в темноте. Нет сомнений, они и впрямь затарились в забегаловке водочкой — очень уж страстно вопили, упрекая раззяву, а тот отругивался, уверяя, что, когда отъезжали от придорожного гадюшника, старательно попинал все покрышки, но ничего подозрительного не заметил:

— Железяка какая-нибудь валялась…

— Ага, из леса прилетела, — хмыкнул кто-то, не подозревая, насколько был близок к истине. — Ну ты и чмо болотное, Козырь, из-за тебя теперь дедушки за стол и в полночь не сядут…

— Ребята, если вагой…

— Цыц! — рявкнул кто-то. — Еще вертолет вызовем… Ладно, так: все едут на точку, а Козырь остается стеречь казенное имущество. Сам виноват, домкрат в кузове возить надо… Не хнычь, Козырь, разбужу кого из скворцов, пошлю к тебе с домкратом… Па-а машинам, господа деды, водяра прокиснет!

Под обрадованные возгласы все кинулись по машинам, застучали сапоги. В кузов к Мазуру и Джен никто не сел. ГАЗ дернулся, взял влево, объезжая пострадавший грузовик, у которого все еще матерился в голос бедняга Козырь. Заорал вслед:

— Вадька, пошли скворца, не забу-удь!

Мазур проделал ножом дыру в брезенте и стал смотреть вперед. Довольно долго тянулся однообразный пейзаж — стена елей, по которым скользили лучи фар, дорога почти не петляла, шла, как по ниточке.

Машину подбрасывало. Встав на корточки и пытаясь рассмотреть в темноте лицо девушки, Мазур сказал:

— Все, никакой погони уже не будет…

— А за шпионаж нас не посадят?

— Ты же сам сказал: военная база… — в ее голосе сквозила явная настороженность.

— А… — тихо отозвался Мазур. — Это ты фильмов насмотрелась насчет бедных американцев, которых за шпионаж гонят в Сибирь… Во-первых, мы и так в Сибири, а во-вторых— у нас в понятие «военная база» иногда вкладывается совсем не тот смысл, что у вас, сама убедишься… — он не боялся, что в кабине услышат тихий разговор, мотор ревел во всю ивановскую. — Чует мое сердце, ты не кары за шпионаж испугаешься, а самой базы…

Встал и проделал справа и слева еще по отверстию, чтобы иметь полный обзор. Минут двадцать по обе стороны была только надоевшая до чертиков тайга, потом слева открылся широкий пустырь, и на нем при тускловатом свете давно пошедшей на ущерб луны чернел некий апокалипсический курган из огромных серых глыб. Мазур даже заморгал от неожиданности. Вокруг громоздились какие-то коробчатые конструкции, косо ушедшие в землю.

Он понял, в чем тут дело, увидев оставшийся нетронутым «грибок», кубик с бетонной крышей. А это, конечно же, пулеметная башня — кирпичный полуовал, на котором громоздится стальной колпак, все сооружение похоже на крохотную копию одной из башен Псковского кремля и давненько уже заброшено…

Это была взорванная ракетная шахта, от которой остались одни руины да вентиляционные выходы, те самые «грибки». Когда-то здесь под землей таилось грозившее супостату ядерное чудовище — но потом его изничтожили свои же, когда наверху решили, что на данном историческом отрезке вокруг державы супостатов более не имеется, а есть лишь загадочные друзья. Саму ракету, конечно, вывезли, а все подземные сооружения, влетевшие в дикие миллионы, пошли на слом. Картина знакомая. Любому толковому офицеру от нее хочется блевать…

Впереди показались огни. Высоченный забор из колючей проволоки, распахнутые железные ворота, кирпичный кубик КПП. Грузовики проскочили в ворота, почти не снижая скорости, свернули влево, вправо…

Длинная трехэтажная казарма определенно заброшена — такой уж у нее угрюмый вид. Заброшен и детский городок — резные деревянные фигурки гномов и зверюшек, частокол, горки, теремки… А здесь, похоже, живут — окна светятся.

«Точка», как легко рассмотрел Мазур при свете редких фонарей, являла собою причудливую смесь дотлевавших остатков жизни и разрушения. Проехали мимо бэтээра без колес, мимо грузовика, от которого осталась лишь проржавевшая кабина на остатках шасси. Дальше — вновь казарма, где светится пара окошек. И еще одна. Мазур искал в душе хотя бы тень мимолетного умиления оттого, что снова оказался по другую сторону забора, отделявшего штатскую жизнь от военной, но, кроме горестной брезгливости, ничего не мог отыскать. Забор, такое впечатление, давно рухнул, и все смешалось в причудливом бардаке…

Машины остановились у здания без окон, с высокими железными воротами — гараж, несомненно. Из кабин и кузова соседней машины, радостно гомоня, хлынули господа деды. Зазвенело стекло.

— Тщательней, тщательней вынимай! — распоряжался давешний командный голос. — Свое кантуешь, не дядино! Ширенко, ты куда запропал?

Скрипнула половинка железных ворот, затопотали чьи-то торопливые шаги. Испуганный тенорок доложил:

— Товарищ старший сержант, «бригада ух» в лице четырех салабонов занята ночным ремонтом материальной части! Дежурный по бригаде скворец Ширенко!

— Вольна-а… — протянул сержант. — Кругом и продолжать. И чтоб ни одна зараза наружу до утра и носа не казала!

Затопотали удаляющиеся шаги.

— Вадька, — позвал кто-то. — Разгружать-то будем? Схожу, подниму молодых?

— А пошло оно все на хер, — философски сказал сержант. — Куда до утра денется? Так, Серега, ты проследи, чтобы горючее дотащили в темпе и скрытно… там у меня сверток на сиденье, не трогай, пусть лежит. Масаев где? Да вай к поварам, погляди, как там мясцо, дошло, нет? Остальные шагом марш в расположение лейб-гвардии славных дедов! Кому сказал?

Несколько человек, чуть слышно звеня бутылками, двинулись прочь.

— Шагай! Сгоняй-ка мне мухой в каптерку и роди полдюжинки бушлатиков, да поновее, непачканых…

— Вадька, ты не борзей. А если застукает?

— Друг Миша, а не пошли бы вы, на хер, в каптерку? Моя проблема. Или завидушки берут?

— Вадьк, а если успеет проспаться?

— Сказал, мои хлопоты. Дергай в темпе.

— Ладно, я предупредил… — и зазвучали удаляющиеся шаги.

Сержант Вадька, как понял Мазур по звукам, остался возле машины. Чиркнула спичка, потянуло сигаретным дымком. Мазур бесшумно скользнул под брезент, к Джен. Приложил ей палец и губам, гадая, что все эти мизансцены означают. Пора было подумать, как непринужденнее и естественнее себя объявить. Поискать здешнего командира? Особиста? Хотя какой тут особист… Или, не мудрствуя, дождаться, пока сержант смоется, завести грузовик ключом или без ключа — и катить себе ночной порой, обходными дорогами, в Вишнегорск? Сердце чует, пропажу машины здесь заметят не раньше, чем через недельку… Ворота настежь, часовой признаков жизни не подавал, если он вообще там имеется…

Клятый сержант все бродил возле машины. Застучали шаги.

— За смертью посылать… — вяло ругнулся сержант. — Что слышно?

— Да вроде лежит нажравшись… — и через задний борт стали переваливаться какие-то легкие предметы, должно быть, те самые бушлаты. — Держи новые. Говорю тебе, не нарвись…

— Иди, Мишаня, к толпе, и в темпе…

— Ох, смотри, Вадька…

Сержант, оставшись в одиночестве, вновь принялся нетерпеливо расхаживать вокруг машины, прищелкивая подошвами. Мазур про себя обозвал его на все буквы двух алфавитов, сначала русского, потом латинского, и даже добросовестно попытался протелепатировать несложную мысль:

«А не пойти ли тебе на хрен?»

То ли из него телепат был неважный, то ли из сержанта — ничего не получилось и получиться не могло, сержант не собирался бросать свой неведомый замысел.

«Ах, во-от оно что, — подумал Мазур, услышав тихий женский голос. — А кто-то, значит, лежит, нажравшись… Это что, прямо тут вы и собрались?» Рядом ворохнулась Джен. Он ободряюще пожал кончики пальцев — и накрылся с головой, отодвинувшись в самый угол.

— Нет, там грязно, тряпье в соляре, сюда прыгай…

Какое-то время в противоположном конце кузова длилось легко объясняемое молчание — тихие шорохи, прерывистое дыхание, бессвязный лепет…

— Я тебе купил «Тик-така», зажуешь…

Шуршание бумаги. Вкусно запахло чем-то копченым, захрустела металлическая пробка водочной бутылки, потянуло спиртным.

Мазур завистливо втянул ноздрями воздух. «Не перевелись еще ухари в славных вооруженных силах», — подумал он, ухмыляясь в темноте.

— Вадька, мочи нет…

— Я тебе сказал, заберу? Вот и заберу, подумаешь, перетерпеть… Сколько там дедушке до дембеля? Слезки…

— Галка, я тебе что сказал? Ты ж у меня одна, все всерьез, ты не думай…

Из отрывочных реплик не так уж трудно было извлечь суть и домыслить остальное. Девочка скоропостижно выскочила замуж за бравого офицера, оказавшегося по прибытии к очередному месту службы не столь уж и бравым, все быстренько пошло наперекос, ей это надоело выше крыши, зато муженек принимал жизнь такой, как она есть, и после водочки поучал молодую жену старым казачьим способом, благо нынче не водилось ни замполитов, ни бдящей общественности, да и суд офицерской чести в этой глуши отыскать было бы трудновато. А потом возник классический треугольник с участием сержанта Вадьки, которого Мазур так и не видел еще в лицо, но примерно себе представлял. Практически та же история, что у достопамятного боцмана Барадаша, или…

— Вадик, да я с ним ложиться уже не могу, а он, наоборот, как нажрется…

— А как насчет кого другого? Который тебя любит пламенно и нежно?

Дальше, как нетрудно было предвидеть, началось то, что в старых романах стыдливо прикрывали многоточиями. Мазур и не слушал бы тихие стоны вперемежку со счастливым шепотом — но куда от них деться, не уши же пальцами затыкать? Черт его знает, что там за муж, но у этой парочки все происходило так самозабвенно, пылко и долго, что Мазур невольно ощутил самую черную зависть. Пожалуй, и впрямь увезет… На второй круг пошли, прелюбодеи, едва передохнув, все это прекрасно, и дай вам бог удачи, но сколько же можно тут торчать, слушая ваши разнеженные шепотки? И не холодно им, обормотам…

— Вадик, ну хватит…

Мазура так и подмывало откашляться басом, все прежнее напряжение схлынуло. Кажется, Джен чуть слышно фыркнула — не нужно было знать языка, чтобы прекрасно разобраться в происходящем.

— А этот придурок орет, я фригидная…

— Задница у него фригидная.

— Но ты ж у меня не фригидная…

— Все равно, неудобно как-то, я ни разу…

— Ох ты невинная моя… а так…

«Лучше бы ты была фригидная, — грустно подумал Мазур. — Положеньице насквозь идиотское…»

Он добросовестно попытался задремать, но ничего не получалось.

Парочка немного угомонилась, но что-то там у них, судя по возне и стонам, продолжалось, лениво уже, затухающе. Мазур первым услышал громкие шаги — шаркающие, принадлежавшие, очень похоже, крепенько поддавшему индивидууму. И, подчиняясь мужской солидарности, едва не предупредил вслух об опасности.

Но они и сами уже услышали, притихли, как мышки, и две парочки по разным концам кузова затаили дыхание. Шаркающие шаги долго звучали вокруг грузовиков, возникая то справа, то слева. Потом в недолгой тишине Мазур явственно расслышал знакомый звук — щелканье отводимого пистолетного затвора. И забеспокоился не на шутку — если полезет искать, может завертеться такая карусель, с пальбой и мордобоем, что вся точка сбежится… Может, вырубить его? Но как это сделать незаметно для нежданных соседей?

Шаги немного отдалились. Раздался вопль:

— Щиренко, тарищ капитан! Внеплановый ремонт техники согласно приказа…

— Чьего приказа, мать твою?

— Сержанта Колымаева, тарищ капитан!

— О! А где эта сука?

— Кто, тарищ капитан?

— Сержант Колымаев где? Ур-рою суку… Что видишь?

— Пистолет системы Макарова, тарищ капитан!

— Ты колымаевскую смерть видишь, скворец!

— Так достань мне эту суку из-под земли! Ну что стоишь, что? Бегом марш мне доставать Колымаева!

— Тарищ капитан! Тарищ капитан! — судя по голосу, бедолага Щиренко осторожненько отступал, то и дело оглядываясь. — Есть доставать…

Застучали шаги. Отойдя на безопасную дистанцию, Щиренко рванул быстрее лани. Интересно, сколько пройдет времени, пока до капитана дойдет, что Колымаева ему никто доставлять не собирается?

— К-колымаев… — бормотал капитан, бродя вокруг машины. — На К-колыму… посмертно… Шлюха, нашла с кем тереться, с гандоном деревенским… — и из него хлынул такой поток эпитетов по адресу присутствующей здесь же парочки, что Мазуру захотелось вылезти и набить капитану морду.

Похоже, не ему одному…

Поздно. По асфальту шлепнули босые ноги. Что-то металлическое громко упало, и над самой землей хлестнул выстрел — нельзя так ронять «Макарку» со взведенным курком…

— Вадька! — отчаянный женский визг рядом едва не оглушил Мазура.

Нет, похоже, никого не задело. Там уже орали, топчась — видимо, вошли в клинч:

— Кто гандон? Кто? Н-на! Н-на! (о кабину словно ударили тяжелым мешком) Н-на!

«Увезет, точно, — подумал Мазур. — Если уж на принцип пошло…» Слышно было, как от дверей гаража робко подают голос выскочившие первогодки:

— Тарищ капитан… тарищ сержант…

— Н-на! Командир завтра приедет похмельный — пожалуешься…

«Нежности во вкусе Ромео и Джульетты смешны, если они происходят в армейском пехотном полку», — по памяти процитировал Мазур. А драка тем временем продолжалась без малейшего вмешательства со стороны. Однако вскоре то ли отчаянно взывавшей Галочке удалось привести в разум нежного друга, то ли капитан уже пришел в столь плачевное состояние, что бить его дальше было просто противно. Сержант залез в кузов, ворча и матерясь, стал одеваться. Рядом, всхлипывая, возилась Галочка.

— Да ни черта он не вспомнит. Как в тот раз. Пусть лежит…

— И хер с ним. Будешь молодая вдова, еще проще, с разводом проблем не будет…

— Все, исчезай. Старлей бежит…

Она перелезла через борт и растворилась в ночной тиши.

— Да ничего такого, — все еще остывая, пробасил сержант из кузова. — Капитан опять нажрался, шпионов под машиной ловил. Панажрался, шпионов под машиной ловил. Палить начал, да споткнулся, упал. Очнулся — гипс…

— Хорошо он падал…

— Да уж как повезло…

— Что — Колымаев? Я ж ему не нянька.

— …твою! Тебя сколько можно покрывать? Земляк хренов! Погоди до дембеля, хоть трех баб увози…

— Толя, так все путем. Не вспомнит. Пусть похмельную головенку поломает, откуда нагар в стволе… Ты ему скажи, что повара вчера по пьянке хлопнул, а?

— Пошел ты… Щиренко! Возьми двоих, волоките капитана на квартиру. А ты исчезни, Ромео. Ладно, я Лидке скажу, пусть ей у нас постелит… все, разошлись!

«Родная армия, — умиленно подумал Мазур, когда вокруг настала совершеннейшая тишина. — Земляк за земляка, да здравствует любовь…» Но ясно уже, что искать в этом заведении кого-то, кому можно доверить свою тайну или просто попроситься на легальный ночлег, повертев удостоверением, — дело чреватое. Рискованно связываться с этой махновщиной в каком бы то ни было качестве.

Он достал процессор, нажал несколько кнопок. Экран зеленовато фосфоресцировал во мраке.

— Кончилось? — шепнула Джен.

— Сдается мне… Много поняла?

— Почти все, наверное… Это кто, муж? Или ревнивый соперник?

— Ревнивый муж, — сказал Мазур. — Все легко узнаваемо, а? Какого черта мы с вами друг друга ракетами пугали полсотни лет, если этакие вот сцены из жизни без перевода понять можно…

— Ты про них или про нас?

— Сейчас поедем, — сказал он. — На этой самой машине. Нам и сотни километров не придется одолеть, авось проскочим… Есть тут пара дорог, хотя, боюсь, поплутать придется…

— А что, опасаешься проверки у ворот или военной полиции? Или поняла, что нравы здесь самые непринужденные?

— Тогда пошли в кабину.

Ключа зажигания он не нашел, но не особенно этому опечалился: ловко соединил провода, и мотор заработал. С наслаждением сунул в рот сигарету, снова переживая щекочущее чувство, будто нацепил шапку-невидимку. Вдали светились окна в казарме — похоже, там и гуляли деды. Показались возвращавшиеся первогодки, Щиренко с товарищами. До них было метров пятьдесят. Машина у них на глазах медленно развернулась, тронулась прочь. Они попытались рассмотреть, кто сидит за рулем (девушке Мазур велел пока что пригнуться пониже), но этим и ограничились. Никто не кинулся наперерез, никто не стал играть в пограничника Карацупу.

В будке КПП тускло светилось окошко, но никто не вышел на крыльцо. Ворота, похоже, пребывали в нынешнем распахнутом состоянии не один месяц — у нижних кромок росла высокая трава, уже, конечно, высохшая и побуревшая. Мазур, держа не больше тридцати, выехал в ворота, чуть прибавил газу и на развилке повернул налево, в сторону, противоположную той, откуда пришла колонна. Над лесом стояли крупные звезды, мотор пару раз подозрительно чихнул, но снова заработал ровно.

— Бензинчику маловато, — сказал Мазур. — Не говорю, что не хватит, но маловато… Да, а Козырь-то, судя по всему, так там и кукует.

— Тьфу ты, — сказал он. — Все время забываю, что ты не понимаешь ни словечка… На твоих глазах развернулась сущая драма…

— Ну, это-то я поняла… Можно неприятный вопрос?

— У вас что, вся армия…

— Ты это брось, — сказал Мазур. — Не настолько же мы превратились в Верхнюю Вольту… По-моему, в отдаленных гарнизонах испокон веков все обстояло одинаково. Под любыми широтами.

— Извини, я не хотела…

— Да ладно, — усмехнулся он. — В конце концов… Что ты думаешь о сыскарях из секретной службы вашего Министерства финансов?

— Эти-то? — с невыразимым презрением протянула Джен. — Жалкое подобие секретной службы, но самомнения хоть отбавляй, смеют себя конкурентами считать…

— Ну вот, тогда ты меня прекрасно поймешь, — сказал Мазур. — В конце концов, все это, — он очертил широкую дугу левой рукой, — все это — сухопутные войска. И с точки зрения морского офицера… Иного от них и ждать не следовало. Пехота-с.

— А у вас все прекрасно?

— Ну, мы все-таки флот… Как самочувствие?

— Могло быть хуже, — дипломатично сказала она. — Отдохнула немного, полежала под крышей, хотя отдых был, надо сказать, полон самых ярких впечатлений…

— Но было весело… — сказал Мазур.

— У меня уже все путается, — призналась она. — Уже не понимаю, сплю или вокруг реальность. Трупы, бег без памяти, коллеги предают…

— Он тебе, кстати, дома сможет напакостить? — спросил Мазур.

— Да уж наверняка попытается. А я-то, дура, ломала голову, зачем мне дали дублирующий канал для подачи отчета…

— В обход Маллисона?

— Кто-то у вас умный сидит, — сказал Мазур. — Предусмотрел неожиданности. А то и знал. Мы ж с тобой и понятия не имеем, кто еще в эти игры впутан…

«И не обсуждаем все возможные варианты», — мысленно добавил он. Он не удивился бы, окажись потом, что Глаголев использовал их группу в качестве приманки, а тем временем другие хваткие ребята без лишнего шума изымали из каких-то далеких сейфов еще один комплект кассет, пока за Мазуром с Джен, высунув язык, гоняются натасканные гончие. И даже не возмущался бы ничуть — у войны свои законы…

— И все равно, противно, — пожаловалась она. — Я же его пять лет знаю, он меня и вербовал в колледже…

— Бывает, — сказал Мазур. — Думаешь, мне не обидно? Прослужить двадцать пять лет — а потом, едва пало подозрение, на тебя начинают орать последним матом твои же старые сослуживцы…

— А, ерунда, — спохватился он. — Был такой поганый эпизод… В общем, зеркальная война. Как справедливо… Стоп!

Он остановил машину, свернув к самым елям, — так, что по крыше кабины и тенту заскребли густые ветви, выключил мотор и фары. Покрутил ручку, опустив донизу стекло со своей стороны.

Скоро никаких сомнений не осталось — высоко над головой в темном небе прошел вертолетный гул, Мазур высунул голову в окно, но проблескового огня не увидел.

— Туда летит? — спросила Джен.

— Очень похоже, — сказал он. — Видимо, пронеслись вперед по дороге, не нашли нас, и у кого-то забрезжили идеи. Ничего, ты представь, как они там пытаются хоть что-то вызнать…

Он включил приемник. Хрипели далекие неразборчивые переговоры, эфир был забит болтовней, как консервная банка селедками, — ну разумеется, поблизости город с его радиофицированными службами, аэропорт…

— Я — «Амыл-четыре», — вдруг выхватила автонастройка четкую и внятную реплику, произнесенную так громко, словно радист сидел у них на крыше. — Снижаюсь на «точке», попробую осмотреться, прием.

— «Амыл-четыре», разрешаю. Соблюдать предельную осторожность, не раскрываться. Полная конспирация, Амыл, вокруг не продохнуть от конкурентов…

— Это еще кто на нашу голову?! — проворчал Мазур. — Видеоманы, мля…

Глава двадцать восьмая
Терема

На что-то еще надеясь, он то притаптывал педаль газа, то пробовал снижать передачу. Напрасно, мотор чихал все чаще, на миг становясь мертвым слитком железа, машина дергалась, как кот, которого помимо его желания волокут куда-то за хвост. И заглохла окончательно. Если верить стрелочке, горючее еще оставалось, но, сколько Мазур ни терзал стартер, мотор не заводился, и он отступился в конце концов, боясь посадить аккумулятор.

Задремавшая было Джен открыла глаза:

— Ага, — сказал Мазур без особого раздражения. — Ну да нам не привыкать… Выйди, пожалуйста. Кабину придется поднимать…

Он предварительно обшарил все в поисках инструментов— но из таковых обнаружил лишь обшарпанный гаечный ключ двенадцать на четырнадцать, обломанный на конце напильник и огромный штопор с деревянной ручкой. Его нож сгодился бы в качестве ножниц по металлу и отвертки, но вот гайки отворачивать приспособлен не был — спецназовские инструменты не годятся, чтобы чинить какие бы то ни было агрегаты, ибо приспособлены для прямо противоположных действий…

Проводка вроде в порядке, свечи исправно давали искру. У него давно уже зародились подозрения, что засорился жиклер, — но карбюратор голыми руками не снять…

Опустив кабину на место и пнув совершенно неповинную в аварии покрышку, Мазур залез в кузов, где сидела Джен, вытер о брезент испачканные руки — двигатель не протирали лет сто — и устало сообщил, усевшись рядом:

— Пациент скорее мертв, чем жив.

— Так серьезно поломались?

— Может, и не особенно, — сказал он. — Но инструментов нет никаких, бесполезно… Тебя, случайно, не учили чинить автомобильные двигатели без инструментов?

— Нас их вообще чинить не учили.

— Америка… — проворчал Мазур. — В общем, вариантов у нас немного. Или оставаться, или идти… Оставаться совершенно бессмысленно — попутных машин ждать нечего, а вот погоню дождаться можно запросто.

— А если идти, то куда?

— Подержи фонарик, — сказал он, разворачивая карту. — Возьми процессор, квадратную клавишу слева нажми… Ага. Мы примерно вот здесь. Условно говоря. С допуском примерно километр-полтора для любого направления — техника наша столь ювелирно не работает и не привыкла каждую елку считать, дает лишь азимуты и общее приближение…

— Я тебя уже начала понимать, ты знаешь, — сказала Джен, — как только ты принимаешься болтать сам с собой, совершенно ненужные подробности нанизывать — значит, уже определил для себя какую-то идею и просчитываешь ее мысленно…

— Точно тебе говорю. Успела поневоле изучить, как надоевшего супруга…

— Насчет супруга — это здорово, — сказал он задумчиво. — Мне этот намек нравится, в нем при некоторой игривости мыслей можно и усмотреть… — спохватился, хмыкнул. — Черт, и верно. Идея нехитрая — здесь, в радиусе десяти километров, обозначены сразу три деревеньки. Причем одна совсем близко. А деревня, как выражались в старину господа ландскнехты, все равно, что полнехонькая свинья-копилка. Там и мотоцикл можно украсть, и переночевать под крышей. Конечно, если туда дошли слухи о садистах-дезертирах… Нет, сомнительно. Во-первых, мы слишком далеко забрались, и не могут же наши «друзья» резать по человеку поблизости от каждой деревни, даже от них такого вряд ли дождешься… Во-вторых, мы ничуть дезертиров не напоминаем. В-третьих…

— Да ладно, — сказала Джен. — Я же говорю, начала тебя понимать, и еще как… Спроси прямо: дойду я или нет. Я дойду. Из кожи вылезу. Только ты иди погуляй, пожалуйста, мне тампон сменить надо.

Мазур угрюмо полез из кузова.

Приемник он держал включенным — батареек осталось изрядно — и за предусмотрительность был вознагражден примерно минут через сорок, когда они давно уже шагали по дороге. Тот самый «Амыл-4» доложил своему неизвестному шефу, что они благополучно приземлились на территории «точки» и провели детальный опрос ее обитателей, показавший полное неведение последних о каких бы то ни было посторонних визитерах. Вернее, так это выглядело в переводе на литературно-казенный язык — в действительности разъяренный «Амыл» честил последними словами незадачливых вояк, давая им самые неприглядные характеристики. Оказалось (чему Мазур не удивился нисколечко), что и дежурный на «точке» был пьян по причине, надо полагать, последнего воскресенья на этой неделе, плавно перетекающего в первый понедельник следующей.

Шеф кратко, но без особой душевной теплоты посочувствовал и приказал убираться в некий загадочный «восьмой квадрат», а поиски продолжить утром. Из этого разговора Мазур сделал два вывода: во-первых, «Амыл» и его шеф, несомненно, представляли некую государственную службу — поскольку рассчитывали, что на «точке» их не погонят моментально взашей, а выслушают и ответят на вопросы. Во-вторых, вышеупомянутые прекрасно сознавали, что являются лишь одной из вышедших на охоту конкурирующих свор, о чем говорили открытым текстом. Зато обо всем остальном изъяснялись в эзоповском стиле, прямо-таки изощряясь в уклончиво-многозначительных фразах и оборотах. Что печальнее — из их разговора без труда можно было понять, что гоняются они за двумя беглецами, и один из этих беглецов — мужского пола, а вот второй — как раз противоположного…

Правда, Мазура эти открытия не столь уж и огорчили — когда за тобой гоняются неделями, появление еще одного охотника за скальпами особой нервозности не вносит. Стараешься покрепче придерживать скальп на голове, только и всего…

Самый выигрышный ход в таких ситуациях — стравить конкурентов. Увы, сие теоретическое откровение на практике непригодно, потому что непонятно, как их стравить… Такие штучки хороши в городах, где масса возможностей, но в чистом поле гораздо сложнее…

— Ну вот, — сказал Мазур. — Взгляни-ка.

Далеко слева сквозь лес просвечивали огоньки — с полдюжины, желтые и синеватые, один был расположен гораздо выше остальных, наверное, на пригорке. Временами иные из них исчезали, вновь появлялись — это их заслоняли качающиеся ветки.

— Даже раньше, чем я рассчитывал, — сказал он. — Пошли?

— Напрямик? — поморщилась она.

Джен и в самом деле шагала, как стойкий оловянный солдатик, — что Мазура отнюдь не радовало, представлял, как ей скверно и муторно. Хотя сам в таком состоянии не бывал и, слава богу, никогда не будет, это, надо полагать, не уступает хорошему похмелью с его слабостью и головокружением, — значит, примерно представить можно…

— Пройдем вперед, — сказал он. — Дорога влево загибается, может, мимо деревни и пройдет…

Оказалось, он ошибся — самую малость отклонившись влево, к северу, дорога вновь уходила на восток с такой точностью, словно ее прокладывали по компасу. Зато обнаружился поворот — и уж он-то вел к деревне, никаких сомнений. Мазур, посветив фонариком, легко рассмотрел глубокие отпечатки автомобильных шин, засохшие вместе с серой грязью.

Оба приободрились, хоть и не рассчитывали на радушный прием, близость жилья сама по себе действовала возбуждающе. Здесь в любой деревеньке найдется пустующий дом, и не один, так что можно устроиться на ночлег, никого не тревожа…

— А казалось, совсем близко… — вздохнула Джен, когда они прошли по узкой дороге не менее километра.

— То-то, что казалось, — сказал Мазур. — Ночью огонек виден далеко, кажется, два шага пройти, а там, может, километров десять…

— Может, и все двадцать… Ладно, это я уже шучу. Дорогу всегда лучше мысленно удлинять — потом приятнее будет ошибиться…

Он и сам уже видел. Остановился, держа ладонь на висевшем через плечо автомате. Долго вглядывался.

После незабываемой таежной встречи с «хозяином» в первый миг показалось, что судьба опять свела с кем-то подобным, — даже отсюда, с расстояния метров в двести, можно было разглядеть, что возвышавшаяся у дороги фигура превосходила человека ростом чуть ли не в два раза…

Они стояли. Фигура тоже не шевелилась, словно бы повернувшись к ним боком. Плавных очертаний, словно бы беременная женщина или пузатый борец сумо, голова остроконечная — колпак? Шлем?

— Тьфу ты, да это же статуя, — сказал Мазур. — Определенно статуя, и на волосок не шелохнулась…

— Да нет, тут что-то другое, — сказал он. — Не должно быть в этих местах ни эвенков, ни якутов, одни славяне… Пошли тихонечко?

Они двинулись вперед. Стояла прохладная тишина, в той стороне, где огоньки, раздавалось собачье тявканье, что опять-таки не свидетельствовало о близости деревни, — собачий брех по ночам далеко разносится…

— Статуя, — сказал Мазур уже совершенно спокойно. — Видишь?

— Ага. Мне по ассоциации отчего-то Будда вспомнился… Похоже?

— Не то чтобы похоже, но смахивает…

Вблизи трехметровая статуя из тщательно отполированного дерева — Мазур не поленился проверить руками — оказалась и слегка похожей на индийские статуи, и чем-то бесспорно отличавшейся. Даже не нужно быть специалистом, чтобы определить — перед ними некий обобщенный образ. Сидящий в позе «лотоса» мужчина в затейливой остроконечной шапке — руки покоятся на коленях, физиономия, в общем, не отмечена ни жестокостью, ни печатью порочных наклонностей, отрешенная, с легкой загадочной улыбкой. Вряд ли она вырезана из срубленной в окрестной тайге ели — судя по толщине и фактуре дерева, колода-заготовка была взята от могучего кедра, каких здесь что-то не заметно. Ну да, и круглый постамент — явно древесный спил…

— Интересно… — протянула Джен, старательно обойдя статую вокруг. — К местной религии это никакого отношения не имеет?

— Но-но, — сказала Мазур. — Тут христиане живут, правда, за последние годы в вере пошатнулись, но это и вас касается…

— Смотри, на груди крест.

— Не христианский, — сказал Мазур, погладив ладонью барельеф на груди статуи — крест с петелькой вместо верхней перекладины. — Египетский символ вечной жизни.

— А это видишь? — она нагнулась, подняла горсть чего-то легкого, как пепел, осыпавшегося с ее ладони невесомыми хлопьями. — Лепестки цветов, погибли от прохлады… Куда это мы попали? Очередной сектой попахивает…

— Вот это уже ближе, — мрачно кивнул он. — Что-то я такое слышал… То-то и смотрю — некоторое несовпадение с картой, нет там этой деревеньки… Думал сначала, что ошибся, но возле ближайшей деревни никакой сопки не должно быть…

— И что теперь делать?

— А ничего, — сказал он, подумав. — Двигаться прежним курсом. Я о таких поселках читал в газете, но не упомню, чтобы там писали про человеческие жертвоприношения и обычай жарить посторонних путников на ужин. Шизанутые, конечно, судя по тем, которых по телевизору показывали, но не агрессивные, наоборот, весьма даже приветливые поначалу…

— Все они приветливые поначалу. Будет время, расскажу, как наши внедрялись в «Храм небесного хрусталя»…

— Ладно, — сказал Мазур. — Это у нас пошли чересчур уж скороспелые выводы. Мы ведь еще деревни и не видели. А отсутствие ее на карте, строго говоря, не аргумент. Есть масса умирающих деревушек в два-три дома, их и на картах уже обозначать перестали… Пошли. Не посмотрев, не разберешься. А что врать, на месте решим…

Они шагали еще с полчаса. Потом появились первые дома — большие, выглядевшие новыми строения с высокими окнами, высокими крутыми крышами, чем-то напоминавшие сказочные терема: веранды с фигурными столбами и балясинами, высокие крылечки, затейливые наличники. Правда, вся архитектура была немножко странная — загнутые края крыш напоминают китайские, но плохо сочетаются с типичнейше русскими наличниками и бугорчатыми башенками, подходившими скорее католическим соборам. Куда ни взгляни — везде эта причудливая смесь разнообразнейших деталей. Впрочем, нельзя отрицать, что это было красиво.

— Нет, — сказал Мазур, глядя на двойной ряд домов, окаймлявших широкую улицу. — Это не обыкновенная деревня. И статую делал не провинциальный самородок. Все-таки — секта…

В деревне лениво побрехивали собаки. Из расположенного в отдалении кирпичного домика доносилось мерное постукивание — собственная дизельная электростанция, не бедствуют… Кое-где окна светятся, но занавешаны плотными портьерами, что на обычные деревенские нравы не похоже, — там в ходу только легкие занавески.

— Это у них не гараж ли? — показала Джен на темное здание, построенное без особенных затей в виде обувной коробки, без окон, с высокой двустворчатой дверью (но снабженное по кромке крыши столь же затейливым наличником с египетскими символами).

— Похоже. Слышишь? Вроде бы флейта. Или нечто похожее. Мне кажется, именно так флейта и должна звучать…

— Ну да, — кивнула Джен. — В принципе флейта — это ведь дудочка? Дудочка посвистывает…

Они стояли на окраине загадочного поселка, слушали мелодичный посвист флейты. Джен, по ней видно, с превеликим удовольствием спихнула обязанность принимать решения на Мазура. Против чего он, столько сделавший для утверждения себя в роли сурового командира, протестовать никак не мог, чтобы не подрывать авторитет, заработанный в суровой борьбе с проявлениями заокеанского феминизма…

— Идет, — сказал он. — В конце концов, нам нужно поспать часов шесть, а утречком отправимся восвояси. Если это гараж, у них есть инструменты. Можно затемно вернуться к грузовику…

— А может, нам сразу попросить инструменты и вернуться? Что-то мне это не нравится. Никак не могу забыть «Хрустальный храм»…

— Я, честно говоря, именно это и хотел предложить… — сказал Мазур. — Но хотелось, чтобы ты на настоящей постели выспалась.

— Не надо мне создавать особых условий!

Она была почти прежней — Равноправная Подруга Тарзана. «Ну да, вторые сутки пошли, — цинично хмыкнув в уме, сказал себе Мазур, — оклемалась немножко, а жаль чуточку — как расслабленно лежала на плече ее голова, когда ехали в грузовике…»

— Вперед, напарник, — сказал он браво.

Они подошли к гаражу — приблизившись вплотную, Мазур уже не сомневался, что это гараж, явственно попахивает бензином, у высокой двери лежат две покрышки, аккуратно накрытые куском полиэтиленовой пленки… Автомат он давно спрятал в сумку, а пистолет остался у Джен — Мазур как-то смирился с этим, не стал забирать, чтобы чувствовала себя увереннее. Ничего, вряд ли здесь их встретят огнем, а если и начнется карусель, сумка под рукой…

— Простите? — негромко сказали сзади, мягко, явно стараясь не испугать неожиданностью.

Мазур обернулся. Перед ним стоял не экзотический сектант в ярком балахоне, с бритой головой, а вполне современный молодой человек в кожаной куртке — фонарик Мазура светил ему в грудь, не ослепляя, и оба увидели молодое лицо, окладистую бородку, синие джинсы.

— Чем могу служить? — спросил абориген столь же мягко.

— Мы с женой попали в неприятную ситуацию, — сказал Мазур столь же вежливо. — Машина сломалась на дороге, а инструменты я, как последний дурак, забыл в городе…

— На магистрали? И вы шли пешком пятнадцать верст?

— Да нет, — сказал Мазур. — Километрах в пяти. На той дороге, что идет мимо «точки». Нам объяснили, там можно спрямить путь, вот и влетели…

— Понятно. Мы поможем, конечно, только стоит ли вам возвращаться туда в три часа ночи?

— А удобно ли… — сказал Мазур.

— Помилуйте! — словно бы даже оскорбился молодой человек. — Все это, — он обвел рукой вокруг, — лишь часть сотворенного Господом мира, какие же преимущества мы имеем перед вами? Какое мы имеем право именовать себя «хозяевами», а вас — «гостями»?

— Ну, я вот слышу — собаки…

— Увы, — сказал молодой человек. — Не можем мы простирать терпимость настолько, чтобы позволить враждебно настроенным личностям поджечь поселок. Построенный своими руками.

— Да уж, так далеко заходить не стоит, — кивнул Мазур без всякой насмешки. — Все красивое, жалко… Сташук, Виктор Степанович, — он поколебался. — Жена у меня иностранка, по-русски не понимает…

— Апостол Иона, — сказал молодой человек так просто, словно именовал себя прапорщиком. — Один из круга стоящих близ Учителя…

«Ну конечно, — подумал Мазур. — Должен быть и Учитель с большой буквы, без этого в таких делах никак нельзя…» А вслух сказал:

— Благодарю вас, — серьезно сказал «апостол Иона». — Уже по вашим первым словам видно, что вы принимаете нас без малейшей насмешки, доброжелательно…

Мазур пожал плечами:

— Каждый вправе жить, как он хочет… Значит, все это вы сами построили? Молодцы…

— Благодарю вас, — повторил «апостол». — Пойдемте, пожалуйста, я представлю вас Учителю…

— А удобно ли в три часа ночи?

— Учитель в это время как раз готовится к медитациям, — сказал молодой человек. — Не беспокойтесь, он рад любому гостю, пусть даже пришедшему сюда по воле обстоятельств. Ибо никогда неизвестно, где кончается случай и начинается предначертание судьбы…

— Это верно, — сказал Мазур искренне, согласный с последней фразой на все сто.

Они вышли к самому большому дому, похожему на остальные, но двухэтажному и украшенному вдобавок высокой колоколенкой. Кажется, там и колокол висел.

— Простите, а как все это называется? — спросил Мазур, когда они поднимались на крыльцо.

— Община Учителя Варфоломея, последнего и окончательного воплощения Христа.

Это было произнесено столь благоговейно, истово, что Мазуру стало немного не по себе, — он инстинктивно побаивался сумасшедших, как всякий нормальный мужик…

Широкий коридор, увешанный огромными иконами, — краски яркие, свежие. Мазур моментально рассмотрел, что от христианских икон эти отличаются изрядно: чересчур уж огромны глаза святых, а балахоны скорее буддистские и украшены самыми разнообразными символами, многих из которых Мазур никогда прежде и не видел. Он задержался, рассматривая зеленоликого важного субъекта с бородой в три косички, восседавшего на черепахе с гордым видом сержанта, вдруг произведенного сразу в полковники. Панцирь черепахи состоял из множества выпуклых иероглифов, а во рту у нее белели клыки, подходившие скорее тигру.

— Великий Дамбу-Ньоган, светоч религии бон, — сказал молодой человек с едва уловимой ноткой нетерпения.

«Сматываться надо», — подумал Мазур. Бон — «черная вера», антипод буддизма с утонувшими во мраке веков корнями, с ней в свое время заигрывали и Ленин, и Гитлер, как раз и позаимствовавший свою перевернутую свастику у этих загадочных колдунов. Хорошо, если этот их Дамбу-Ньоган — очередная выдранная с мясом деталька дурацкой мозаики, а вдруг тут всерьез играют в сатанистские игры?

«Апостол Иона» ввел их в обширную светлую комнату, усадил в высокие кресла, приятно пахнущие свежим деревом. Мазур поставил сумку у ножки, огляделся. «Апостол», пробормотав извинения, вышел.

— Ну? — нетерпеливо спросила Джен.

— Держи ушки на макушке, — тихо сказал Мазур. — Будь готова в любой момент…

Полукруглая дверь бесшумно открылась. Вошел худой человек неопределенного возраста — в первый миг Мазур и не рассмотрел ничего, кроме аккуратно расчесанной гривы, длинной бороды клином и больших запавших глаз. Да и потом рассмотрел немногим больше — «ботва» оказалась столь обильной, что в ней вполне можно было спрятать «Мини-Узи» с запасным магазином. Интересно, как его следует приветствовать? Мазур, не раздумывая, чуть привстал и вежливо раскланялся.

В ответ волосатик в обширном алом балахоне поклонился ему чуть ли не земным поклоном, присел на краешек стула по другую сторону резного деревянного стола и сказал:

— Приветствую вас в сей обители, ибо я, воплощение отца моего, смиренный Варфоломей, для того и воздвиг ее, чтобы утешить страждущего и накормить голодного…

Произнесено это было столь елейно, что Мазуру показалось, будто задницу ему намазали вареньем и вот-вот начнут облизывать, столь же велеречиво объясняя это заботой о путниках. Интересно, зачем этому Варфоломею укрепленная по коньку крыши радиоантенна, вполне подходившая для мощного передатчика типа АРХ или аналогичного? Ее-то Мазур успел рассмотреть — натренирован был замечать нечто подобное в любой темноте. Распространять учение по прилегающему эфиру или с единомышленниками перекликаться? С некоторых пор не стандартные таежные заимки ничего, кроме тревоги, у Мазура не вызывали…

Некоторое время они, словно Чичиков с Маниловым, усердно состязались в благовоспитанности — Мазур извинялся за неожиданное вторжение, а смиренный Варфоломей объяснял, что для него нет умилительнее радости, нежели принять в обители своей страждущего странника, твердо могущего рассчитывать на гостеприимство хоть до скончания времен.

Слава богу, состязание это вскоре было прервано — вошел еще один богатый растительностью молодой человек в черном балахоне, с поклоном принялся расставлять на столе стеклянные кувшины, блюдца и тарелки. В деревянном горшочке золотился мед, на блюде горой лежали свежие огурчики.

— У вас не теплица ли? — светски спросил Мазур.

— Братия руки приложила, — сказал Варфоломей, подавая пример, разрезал первый попавшийся огурчик и тонко намазал медом. — И к пасеке такоже… Уж простите, у нас не полагается убиенного мяса, кроме масла, ничего животного в обители на прокормление не идет…

Мазур, не колеблясь, взял огурчик и потянулся к меду — гуру черпал себе из того же горшочка, вряд ли успели молниеносно подготовить отраву… Кто мог знать, что нагрянут гости? Не держат же они заранее «заправленные» яства? Черт, что в голову лезет… Но лучше уж допустить в башку параноические мысли, чем лопухнуться и попасть в силки. Диверсант на задании просто обязан быть параноиком…

Все бы ничего, но очень уж пустые и блестящие глаза и у Варфоломея, и у подававшего пищу отрока, а в голосе «Христа» звучат интонации граммофонной пластинки, в тысячный раз скрипящей одно и то же… «Христов» в кавычках нынче развелось как собак нерезаных…

— Простите великодушно, — приложил Варфоломей к груди узкую ладонь. — Охотно поговорил бы с вами далее, но настало святое время медитаций, общения с Отцом небесным…

— О, не затрудняйте себя нашими скромными персонами… — без запинки выговорил Мазур. — Соблаговолите лишь указать, где мы можем обрести ночлег…

— Я пришлю кого-нибудь из апостолов для беседы и заботы о вас, — пообещал Варфоломей, опустив глаза долу.

— Примите душевную благодарность от сраженного вашей добротой страждущего путника, — сказал Мазур, жалея, что Джен не понимает ни словечка.

По лицу Варфоломея — точнее, ничтожно малой его части, открытой для обозрения, — решительно нельзя было понять, как он относится к искренним стараниям Мазура вписаться в окружающее, и уловил ли легкую насмешку. Он отступил с поклонами, уже не такими низкими, тихо прикрыл за собой дверь.

— Блеск, — покачала головой Джен, хрустя, огурчиком. — Что это, вкусное такое?

— Это мед, — сказал Мазур, одним ухом, прислушиваясь, не идет ли кто по коридору.

— Он же совсем не такой…

— Потому что прямо от пчелки, а не из магазина… — сказал Мазур. — Большая разница.

— Ни словечка не поняла, но чуть от смеха не описалась, на вас глядя… По интонациям чую, что вы несли грандиозную чушь…

Мазур приложил палец к губам. Извлек приемник, включил автонастройку и, пользуясь моментом, зачерпнул разрезанным пополам огурчиком медку прямо из горшочка. Шизики они тут или нет, а покушать любят и толк знают…

— Ничего больше не трогай, — остановил он девушку, когда та потянулась к желтым большим яблокам. — Он жрал только огурцы и мед…

— Анахорет вызывает Боярина, — внятно раздалось из крохотного динамика. — Анахорет вызывает Боярина, прием…

Они замерли, ловя каждый звук.

— Вас слушают, Анахорет, — раздался в ответ деловитый мужской голос. — Кравицкий на связи.

— Милейший Сергей Михайлович, если вас не затруднит, передайте Боярину елико возможно скорее, что у меня объявились странные гости. Он меня предупреждал в свое время, знаете ли…

— Знаю. Кто? Опишите.

— Мужчина, за сорок. Рост…

Не было нужды слушать дальше. «Ах ты, сука, — успел подумать Мазур, — то-то понимающие люди шепчутся, что „соседи“ стоят за доброй половиной этих “Христов”, методики обкатывают, надо полагать…» Выключил приемник, сунул его в карман и взмыл с кресла.

Джен, не особенно и удивившись, нырнула рукой под свитер, извлекла пистолет.

— Вперед, — приказал Мазур и, повесив на плечо расстегнутую сумку, распахнул дверь.

Стороживший в трех шагах от нее «апостол Иона» встрепенулся, с угрожающим видом сделал несколько плавных движений, скорее всего, долженствовавших изображать шаолиньскую «школу змеи». Все это были чистейшей воды прибамбасы, сиречь выдрючиванье — в чем Мазур убедился буквально через три секунды, без усилий поймав запястье «апостола», вывернув ему руку и прижав к себе спиной. Приложил ему к горлу лезвие ножа и шепотом приказал:

— Веди к Варфоломею, сука, а то… Ну?

— Небеса тебя накажут, сын войны…

Похоже, этот искренне верил во всю здешнюю муть — но не было времени мягко и душевно проводить среди него должную пропаганду. Мазур прижал лезвие — чтобы расслоило верхний слой кожи и появилась кровь. Почувствовав боль, «апостол» по-детски взвизгнул:

— К Варфоломею, мразь!

Джен, озираясь, замыкала шествие. Никто им так и не попался по пути. Поворот, лестница на второй этаж, повсюду их дурацкие иконы… И надо же было угодить в это логово, мимоходом упрекнул себя Мазур, как по ниточке вышли…

— Постереги его, — бросил он Джен, распахнул дверь.

Варфоломей, пристроив наушники на гриву, сидел перед пультом небольшой, но мощной рации (над которой висела очередная икона, изображавшая некую помесь лемура с орангутангом, облаченную в оранжевую мантию). Он все еще говорил:

— …волосы темные, до плеч, одета…

— Эй! — окликнул Мазур.

Варфоломей обернулся и отчаянно завизжал в микрофон:

— Стих, — сказал Мазур, даже не дернувшись вырвать у него микрофон — все равно поздно. — Шасть ГПУ к Эзопу — и хвать его за жопу. Мораль сей басни ясен — не надо больше басен…

И точным ударом ноги отправил вскочившего Учителя в угол. Наушники слетели у него с головы. Мазур неторопливо выдвинул плечевой упор автомата и с чувством прошелся им по рации, вмиг превратив в абстрактную скульптуру. Погасли лампочки, разлетелись обломки пластмассы, в завершение Мазур вырвал из разъемов все провода, какие нашлись. Оторвал один вовсе, обмотал шею Учителя и ласково спросил:

Тот отчаянно замотал головой. Волосы полезли в глаза Мазуру.

— Погоны носишь, сука? — спросил Мазур.

— Меня заставили… прилепились к благому делу… уловив в сети свои на слабости натуры…

— Где Боярин? — спросил Мазур.

— В Шантарске… Меня предупреждали о вас, не о вас конкретно, о выходящих из тайги… особенно о тех, чей вид отличается от обычных странников в местах сих… И напоминали не единожды, в последние дни особенно…

— Оружие есть? — спросил Мазур. — Или какая-то охрана?

— Ничего и отдаленно похожего… — прохрипел Варфоломей. — Пойми ты, я уловлен в сети и в марионетку превращен, но духовные мои чада не ведают…

— Крепенько это в тебя въелось, — не без одобрения сказал Мазур. — Чтобы и на блиц-допросе нести свою херню…

Мазур отмахнулся. Отпустил Варфоломея, огляделся и решительно принялся кромсать ножом на длинные полосы алый балахон Учителя, сделанный из натурального плотного шелка. Варфоломей ежился, сидя на корточках и задрав руки вверх, словно на примерке у портного. Следовало бы вырубить его, но Мазур пожалел — еще перешибешь пополам сморчка…

— Ну вот, — сказал он, уложив связанного Учителя на пол и подхватив оставшиеся полоски. — Лежи и медитируй, а я взмываю в астрал…

В коридоре он столь же быстро связал «апостола». Джен, стоявшая на страже с пистолетом на изготовку, спросила:

— Ага, — кивнул Мазур, поднимаясь с корточек. Повесил автомат на плечо. — Все, сматываемся. Посмотрим, что у них есть в гараже.

В коридоре было тихо и пусто. Издалека доносились нежные переливы флейты, выводившей тот же незатейливый мотив.

Глава двадцать девятая
У кошки — девять жизней

На востоке неясными акварельными красками светилась золотисто-алая полосочка восхода, небо было прозрачно-голубым, невероятно чистым, и зеленое море таиги выглядело только что сотворенным, юным. Пара сидела под могучим выворотнем, у тихо булькающего таежного ключа с чистейшей прозрачной водой, и головка девушки доверчиво прильнула к груди мужчины…

Под рукой стоял снятый с предохранителя автомат, и тут же лежала сумка с бесценным багажом. Увы, несмотря на небывалое очарование восхода, для лирики и романтики как-то не находилось места — Мазур с Джен дремали, прижавшись друг к другу, после выматывающих ночных блужданий, начисто забыв, что природой вокруг можно любоваться, а меж мужчиной и женщиной есть некоторые интересные различия, способные служить любви и удовольствию.

Он в очередной раз открыл глаза, глянул на часы, на тайгу — и безжалостно растолкал девушку. Когда она начала по-домашнему разнеженно, не открывая глаз, отмахиваться и отодвигаться, намочил платок в ледяной воде и приложил к ее лицу.

Вот тут она мгновенно встрепенулась:

— Пора, — сказал Мазур. — Кто рано встает, тому Гувер подает…

Спали часа два, не более. Самым беззастенчивым образом выведя из гаража «газель», они на предельной скорости неслись сначала по лесным стежкам, а потом и по второстепенной асфальтированной дороге — пока не выбрались к сто тридцать пятой федеральной. Там машину решено было бросить. До Вишнегорска оставалось километров сорок, но Варфоломей и его «апостол», как только найдут способ привлечь внимание к своему бедственному положению, наверняка поднимут тревогу. Вполне возможно, их освободили вскоре после отъезда Мазура с Джен — какое-нибудь ночное радение, требующее присутствия всего сектантского Политбюро в полном составе… И тревогу они поднимут, как пить дать. Там могла оказаться и запасная рация — или еще какое-нибудь средство связи. В любом случае шантарские шефы Варфоломея, встревоженные прерванным разговором, аларм [24] сыграли моментально, и машина давно должна была закрутиться на полном ходу…

Так что грузовичок загнали в чащобу, забросали ветками и сухими листьями следы шин — и не без печальных вздохов перешли в пехоту. С полчаса брели по тайге, а потом, когда стало ясно, что до последнего перед Вишнегорском села осталось всего ничего, устроились вздремнуть…

— Холодная какая… — Джен все еще вытирала лицо.

— Не хнычь, — сказал Мазур. — Ты лучше умойся. Родниковая вода — вернейшее средство для сохранения красоты…

— Нет, благодарю… Я отойду по утренним делам?

— Валяй, — сказал Мазур. — А я осмотрюсь…

Он прошел метров тридцать среди замшелых кедров, поднялся на невысокую лысую горушку и поднял бинокль.

Демьяново лежало впереди, как рельефная карта. Горушка располагалась на плоской, заросшей лесом возвышенности, а село привольно раскинулось за круто спускавшейся дорогой, в огромной котловине. Четырьмя рядами по-сибирски вольно стояли избы, окруженные обширными огородами, в центре села виднелось несколько казенных домишек, кирпичных и шлакоблочных, самое высокое было в три этажа. Слева, за околицей, виднелся громадной шахматной фигурой вход в шахту — увенчанный конусом куб. Возле него зеленели три КРАЗа, стояли еще какие-то машины. Над деревней, подрагивая, поднимались из труб столбы раскаленного воздуха — начинали готовить завтрак. Груды белой отработанной породы, образовавшие на западной окраине деревни сущий лунный пейзаж, подвесной мост над речушкой, тянувшейся параллельно крайней улице… Никакого движения Мазур не заметил, хотя на шахте, по уму, давно бы пора начаться рабочему дню. Вдали — длинные складки сопок, а за сопками невидимая отсюда река, а за рекой — город Вишнегорск…

На реке, что характерно, мост — половинка отведена для поездов, половинка для машин. А мост легко может стать идеальной ловушкой, так что обмозговать все нужно ювелирно, чтобы не спалиться в двух шагах от желанной цели. Хватало прецедентов… Даже профессионалы, бывало, расслаблялись, завидев на горизонте сияющие купола своего Града Небесного, — и переставали смотреть под ноги.

Когда он вернулся, Джен, немного посвежевшая, сидела, без всякого удовольствия откусывая от толстенного бруска шоколада — заправлялась по обязанности.

— Итак, фельдмаршал? — спросила она живо.

— Пойдем к дороге, — сказал Мазур. — Я вылезу на всеобщее обозрение и осмотрюсь, а ты будешь подстраховывать. Без стрельбы — разве что будет мой прямой приказ. Не похоже что-то, чтобы в деревне базировалась некая засада — все насквозь просматривается, никаких машин, никакой суеты… В общем, по обстоятельствам. Идеальный выход, пожалуй, — вульгарно отобрать у проезжего машину или мотоцикл. Пока успеет нажаловаться властям, мы уже будем в Вишнегорске…

— А если тебя схватят, когда пойдешь?

— Нет там засады, — сказал Мазур. — Я эфир слушал старательно, а засаду без малейшего радиообмена не организуешь — на таких-то пространствах…

Он оставил Джен и сумку, и автомат — пистолет, правда, у нее забрал. Вышел на потрескавшийся асфальт, прошелся вдоль леса, слегка поеживаясь от утреннего холодка. Впереди виднелся дальний конец деревни — остальное заслонял крутой спуск.

Послышался шум мотора. Со стороны Демьяново прошел разбитый ГАЭ-53 — пожалуй, захватывать этот агрегат не стоило, еще развалится, не доехав до моста… Водитель мельком покосился на Мазура и равнодушно прибавил газу.

Вряд ли он со стороны выглядел бродягой. Джинсы, правда, кое-где запачканы после достопамятного ночлега в кузове военного грузовика, пятна от смазочного масла въелись намертво. Но куртка была хорошая и дорогая — в тереме Варфоломея они не постеснялись забрать с вешалки на первом этаже коричневую кожанку и серый австрийский пуховичок.

Ага! Мазур выплюнул окурок, присмотрелся. По направлению к деревне довольно бодро катил темно-зеленый ГАЗ-69 с четырьмя дверцами и выцветшим брезентовым верхом — древняя машина, сто лет уже не выпускают, но в хороших руках и при умелом обхождении кое-где бегает до сих пор.

Оглянулся. Джен, засевшую метрах в пятнадцати от дороги, отсюда не видно — ну и ладушки. Отставая от газика метров на триста, катит грузовик со светлой кабиной — кажется, еще один «пятьдесят третий»…

Вышел на краешек асфальта, помахал рукой. В газике — двое, но восходящее солнце светит прямо в лобовое стекло, и не рассмотреть толком, кто это…

— Руки! — послышалось практически одновременно со скрипом тормозов.

Газик еще не успел остановиться, а справа уже грузно выпрыгнул милицейский капитан, целя в Мазура из «Макарова». Судя по морщинистому лицу, выслужил все сроки.

«Пенсионный фонд тебя, поди, с фонарем ищет, а ты туда же, деревенский детектив», — зло подумал Мазур, но руки прилежно поднял, не кобенясь, местный Анискин с перепугу мог и пальнуть…

Газон стоял прямо против него, и он видел, что водитель — совершенно штатский и на вид, и по одежде, вовсе уж пожилой. Угораздило же! Конечно, сделать его нетрудно…

Грузовик остановился за «газиком». Водитель был в форме, пассажир рядом с ним был в форме, и в кузове теснились рослые автоматчики. Невезеньице…

— В чем дело, начальник? — мирно окликнул Мазур.

Правая дверца грузовика распахнулась, офицер крикнул, не вылезая:

— Помочь, капитан? Что там у вас?

«Значит, они не вместе, — подумал Мазур. — Шанс, стало быть, есть. Нетрудно, конечно, обидеть в доли секунды этого мухомора, рвануть в тайгу — но солдатня, пехота хренова, непременно устроит веселую погоню с умом и оглаской на весь район…» Больше всего сейчас боялся даже не попасть в плен — опасался, что у Джен сдадут нервы, полоснет из автомата, и начнется кабаре с половецкими плясками. По рожам видно, хочется им размяться, засиделись едучи…

Капитан, одышливо хватая ртом воздух, просеменил к Мазуру и нацепил на него наручники — сразу видно, практика у него в этом скучном занятии была небольшая. Подтолкнул стволом:

— Лезь в кабину. Рядом с шофером садись, говорю, — только после этого обернулся к грузовику: — Езжайте, справились…

Грузовик взревел мотором, объезжая «газон». Мазур сказал:

— Справились-то справились, только к чему такие строгости? Никого не трогаю, ловлю попутку…

— В конторе поговорим, — пропыхтел капитан.

Грузовика уже не было видно. «Газон» покатил к деревне, чихая и дребезжа. Как ни странно, на душе у Мазура было не так уж и печально — видимо, все оттого, что Джен осталась незамеченной, а капитан никакой опасности не представлял.

— Ладно, шериф, — сказал Мазур. — Ты мне стволом в затылок не тычь, насчет высшей меры пока что не было разговора. Знаю я, как эта дива по неосторожности бабахает…

— Документы есть? — спросил капитан неприязненно, но ствол убрал.

— А как же, — сказал Мазур. — Полные карманы.

Водитель косился на него с откровенным страхом. Вокруг потянулись добротные пятистенки, рыжая собака, захлебываясь лаем, старательно гналась за машиной метров пятьдесят, потом отстала. Гнедая спутанная лошадь, высоко взметывая передние ноги, отошла с дороги. Мазур сидел с философским видом, чувствуя локтями кобуру и ножны. Ситуация отнюдь не безвыходная, побарахтаемся…

Машина остановилась возле пристроечки из рыжего кирпича, прилепившейся к углу двухэтажного шлакоблочного здания. Капитан выскочил первым, старательно держа Мазура под прицелом, отступил к крыльцу:

— Выходи. Пошел вперед! Если что — стреляю…

Мазур с самым благонамеренным и законопослушным видом поднялся на невысокое крыльцо. Потянул скованными руками ручку двери. И вошел в комнату, обставленную без всяких претензий, — обшарпанный стол, несколько стульев. Две двери вели в какие-то внутренние помещения. Одна — определенно каталажка, обита железом, с большим глазком. Вторая самая обыкновенная. На столе — черный телефон без диска, в углу — зеленый железный сейф, обычный ящик с примитивным замком.

Капитан вошел следом, распорядился:

— Садись в угол. — Подошел к двери без глазка, постучал: — Товарищ майор…

Оттуда минуты через две вышел, зевая, застегивая рубашку и потирая щеку, еще не проснувшийся толком майор — совсем молодой, лет тридцати. И сонная одурь с него слетела моментально:

— Дмитрич, ты где его взял?!

— А на дороге, — сказал капитан гордо. — Сам вылез. Там солдаты какие-то ехали сзади, он и не ерепенился, голубок…

— Какая? А… Не было никакой девчонки, товарищ майор. Один он.

Взглянув на лицо майора, Мазур безошибочно мог бы перечислить все слова, какие тот собирался сказать младшему по званию, но старшему годами. Однако они так и не прозвучали. Майор помотал головой, стряхивая остатки сна, поморщился:

— Дмитрич, ну ты шляпа…

— Вы ж ориентировали… Как появится…

— Ну, где ее теперь искать? По тайге? У тебя пара батальонов под рукой есть? — Он повернулся к Мазуру. — Или вы, Кирилл Степанович, с ней где-то встретиться условились?

— Путаете вы меня с кем-то, — сказал Мазур. — Я Степанович, но Виктор. Документы показать?

— В правом кармане.

— Дмитрич, возьми. И посмотри заодно… — Он достал из кармана форменных брюк небольшой ПСМ, отступил в угол, весьма толково подстраховывая деревенского шефа.

Тот старательно охлопал Мазура, снял нож с ноги, вытащил пистолет из кобуры, повертел в руках:

— Положи на стол, — нетерпеливо сказал майор. — Документы возьми. Так… Сташук… Надо же, какая серьезная контора обозначена… А что, есть у нас такая? Или сами придумали?

— Я с вами разговаривать не буду, — сказал Мазур. — Вы, простите, не мальчик, должны понимать…

— А с кем — будете?

— С военным комендантом в Вишнегорске.

— Ах, вот что… — поднял брови майор.

— Товарищ майор, пистолет иностранного производства… — встрял капитан.

— Ты, Дмитрий, посиди, — сказал капитан нетерпеливо. — Сядь за стол, посиди, покури… А с полковником Бортко поговорить не хотите, Кирилл Степанович? Или не знаете такого? Я вижу, плохо вы разбираетесь в наших структурах…

— А точнее? — спросил Мазур.

— А точнее — епархия нашего управления простирается от Шантарска и аж до Байкала. А до Байкала еще ох как далеко… Где ваша напарница? Кассеты еще у нее?

— Ну не гоните вы мне дебила…

— Короче, — сказал Мазур. — Что вам от меня нужно, гражданин начальник? Согласно командировочному предписанию, следую своим курсом, и давать вам объяснения касательно чего бы то ни было, простите, не уполномочен. Если у вас есть ко мне претензии, извольте объяснить, в чем грешен.

— Нет у меня претензий, — сказал майор. — Мне нужны кассеты. Я не претендую на все, цели и задачи у нас с вами разные, так что можете поделиться полюбовно. То, что нужно нам, ни к чему вам, и наоборот. И не стройте девочку. Я же вас видел в Шантарске, когда вы шли к Ведмедю… Все вы понимаете.

Капитан завороженно слушал — судя по всему, ему сообщили минимум информации, и он только теперь начинал понимать, что столкнулся с какой-то загадкой, неизмеримо превы шавшеи по сложности все случавшиеся прежде в его районе…

Мазур покосился в окно — «газона» у крыльца уже не было — и сказал:

— Сигаретку дайте, чтобы было, как по избитым шаблонам… Благодарю. О каких вы кассетах говорите, решительно не представляю.

— Ну бросьте вы! — с досадой сказал майор. — Они уже у вас на хвосте. Мы перехватили переговоры, этой ночью, вы здорово нашумели в поселке у сектантов, где-то уже крутятся вертолеты… Сейчас пошел очень простой расклад: кто кого опередит. Наша группа сюда примчится первой или они. Нас с вами вместе положат… Или вы от них такого хамства не ждете?

Вполне возможно, он был предельно искренен. Вот только у Мазура не было приказа делиться добычей с кем бы то ни было. Пора кончать, пока и в самом деле не примчались «соседи»…

— Где вы оставили девушку?

— Да не было никакой девушки… — подал голос капитан.

Проигнорировав его, майор продолжал:

— Кирилл Степанович, не дурите. У нас мало времени. Наших ребят, каюсь, вы со следа сбили — но это для вас же хуже. Если они налетят, не справимся…

— Вот и давайте разойдемся, — сказал Мазур.

— Я должен получить кассеты. У меня приказ.

— Вы без нас не сделаете ни черта. Мост они наверняка уже блокировали. По нашим сведениям, сюда переброшено до двух рот, счастье еще, что они тоже сбились, тайга велика… А я даже по рации не могу связаться с нашими — засекут. Подозревал, что вы здесь объявитесь, нет у вас другой дороги, но чтобы так быстро… Примерно к полудню ждали.

— А я как чуял, попросил Федора проехаться… — вмешался капитан, которому, должно быть, чертовски не хотелось оставаться простым статистом — в собственном кабинете, к тому же.

Майор вновь его проигнорировал. Благоразумно держась поодаль, следя за каждым движением Мазура и поигрывая пистолетом, быстро сказал:

— Да прикиньте вы все шансы! Кроме нас, вас сейчас никто не защитит.

— Не привык я, чтобы меня защищали, — сказал Мазур.

— А если ее найдут в тайге? Пока мы тут с вами разводим дипломатию? Вы же…

Он машинально повернулся на стук распахнувшейся двери.

На пороге стояла Подруга Тарзана — растрепанная, раскрасневшаяся, тяжело дышавшая, с висевшей на плече сумкой. В момент секундного замешательства Мазур успел еще мимолетно умилиться.

— Девушка, вам что… — по инерции начал капитан.

Джен крутнулась волчком. Удар подошвой в классическом стиле Ван Дамма швырнул майора к стене, в каковую он и впечатался, потеряв на лету пистолет, когда по запястью ему угодил носок кроссовки. Капитан успел вскочить — но благоразумно замер, увидев направленный ему в живот автомат. Пропыхтел:

— Нападение на сотрудников при исполнении…

— Не надо, он старенький, — быстро сказал Мазур по-английски, увидев, что девчонка готовится для нового удара ногой. — Капитан, вынь-ка ключик от браслеток и брось… Тьфу ты, ну и замотался я с вами… — Он освободился от наручников, как цирковой факир. — Ладно, ключик уже не нужен, я и забыл, что умею все это и так снимать… Сядь, дедушка. — И вновь обратился к Джен на соответствующем языке: — Ты как меня нашла?

— Тоже мне, проблема! — фыркнула она, все еще переводя дыхание. — Бинокль был, посмотрела с горы, куда поехала эта развалина… Ну я бежала…

— Сейчас побежишь еще быстрее, — пообещал Мазур, подбирая пистолет майора, кладя нож в ножны, а свой ствол в кобуру. — Поздравляю, у нас опять сидят на хвосте…

Напряженно взиравший на них капитан вдруг открыл рот и с видом человека, внезапно, как громом с ясного неба, настигнутого озарением, охнул:

— Вот именно, — огрызнулся Мазур, заталкивая в камеру майора. — Где тут секретный объект «три шестьдесят две»? Ну-ка, топай следом. Да пистолетик оставь, где ты видел, чтобы на нарах с пистолетами куковали?

Захлопнул за ними тяжелую несмазанную дверь, подхватил со стола свое удостоверение, подошел и звучно чмокнул Джен в щеку:

— Благодарю за службу. Уносим ноги. Они тут говорили, что мост блокирован, очень может быть, и не врали. Нужно срочно что-то придумать…

И первым вышел на крыльцо. Спустился на нижнюю ступеньку. Сделал два шага и понял, что они оказались в глухом кольце.

Везде — между ближайшими домами, у бревенчатого магазинчика напротив, возле угла здания — стояли солдаты, те самые, с обогнавшего «газон» грузовика. Мазур узнал парочку физиономий. Рослые, откормленные ребята, в надетых поверх бушлатов брониках, в затянутых пятнистой тканью шлемах-сферах, они стояли, как статуи, расставив ноги, подняв автоматы дулами вверх. Тут же красовался и сам грузовик — а из кабины как ни в чем не бывало выглядывал майор Кацуба, щурясь с видом кота, предвкушающего самое тесное общение с полным сметаны горшком. Такой же поджарый, редкоусый, ничуть не изменившийся за последние недели, пока они не виделись.

— Ну, потеряшки, что стоите? — крикнул он громко и весело. — Вокруг эфир гудит от перенапряжения, конкуренты мечутся, вот-вот нагрянут… Давайте живенько!

Мазур не чувствовал ни радости, ни облегчения. В этой игре слишком часто предавали и его, и Джен, слишком многие оказались врагами, хотя им положено было оставаться если не друзьями, то хотя бы соблюдающими присягу службистами.

Он хотел верить, что все мытарства кончились. И не мог. Никому нельзя было верить. И Кацубе тоже. Правда, вырваться из этого кольца, оценил он взглядом профессионала, нет никакой возможности.

И стоял возле крыльца, словно Лотова благоверная, сознавая, что пора сделать шаг — и не в силах его сделать…

Сноски

1

Такое впечатление, что появился хвост.